Сон в Лотосовом тереме

      Ли Ляньхуа смотрит на мир, как через мутное стекло: бледные пятна человеческих лиц выделяются на фоне золотого и красного. Где он оказался и почему тут так шумно? В толпе то и дело слышатся выкрики поздравлений, пожелания счастья и долгой жизни. Голоса сливаются в единый весёлый гомон. Ляньхуа смаргивает пелену, обретая чёткость взгляда, и замирает на вдохе. Он во дворце, а вокруг множество знакомых лиц — все в богатых, дорогих нарядах. Ощущение праздника витает в воздухе, разливается в общей атмосфере улыбок и пьянящем аромате вина. Но что это за праздник и как Ляньхуа вообще могли пригласить во дворец?       Вдруг ответ сам попадается на глаза. Фан Добин в изящных красных одеждах жениха прогуливается между гостями, принимая витиеватые поздравления, улыбается своей самой светлой улыбкой и довольно щурит глаза. Как же ему идёт этот образ богатого молодого господина, избалованного вниманием и восхищением. Да, Ли Ляньхуа нравится, как его Сяобао выгодно выделяется в толпе. Хотя, конечно, уже не его, теперь он законный супруг принцессы Чжаолин и только у неё все привилегии называть его своим. Это открытие задевает внутренности осколками льда и Ляньхуа опять ощущает пробирающий до костей холод. Но больше его некому согреть и напоить теплым вином, он остался сам по себе. Тут не о чем сожалеть, да и некогда — совсем скоро Ляньхуа рассыплется прахом. А Фан Добин, молодой, очаровательный, полный жизни, будет счастлив в мире без печалей и сожалений.       Ли Ляньхуа сам принял решение за них двоих, в очередной раз оставил позади всё дорогое и важное, скрываясь в своём безрадостном одиночестве. Так же будет лучше для всех? Фан Добин приближается, лучась улыбкой и, не заметив, проходит мимо. Неужели не признал?       — Фан Сяобао...       Ляньхуа тянет руку к широкому красному рукаву, но пальцы, как туман, проходят сквозь ткань. Верно, его здесь нет и быть не может. Он, конечно, ушел, пропал бесследно и умер где-то на берегу бескрайнего моря, а волны приняли в объятия его остывшее тело. И только его бесплотная душа рвется обратно, туда, где осталось разбитое сердце. В его жизни счастья не было и никому он не мог его подарить, а те, кто сам желал следовать за ним, смирились и приняли решение Ляньхуа. Даже Фан Добин признал поражение, оставил попытки его отыскать и вернулся к нормальной, размеренной и спокойной жизни. Фан Сяобао повзрослел, больше ему не нужен вечно сбегающий наставник, и сердце его теперь принадлежит ярко цветущей розе, а не глупому, увядшему лотосу.       Пелена снова опускается на глаза, но Ляньхуа уже не пытается её прогнать. Пусть мир для него погрузится во тьму и не приносит новые видения, терзающие душу. В его одиночестве больше не на что смотреть, а значит и свет ему не нужен. Ляньхуа жмурится до ярких кругов и опять распахивает глаза, тяжело дыша во мраке. Сердце заходится тревожной дробью и хочется сделать хоть что-то: заговорить, вскочить на ноги, да хотя бы ущипнуть себя, но тело будто скованно параличом. Внезапно в его онемевшее сознание врывается ощущение теплой ладони на груди и неясное ворчание возле уха.       — Сон дурной приснился? — заспанным голосом интересуется Фан Добин, и Ляньхуа, наконец, выдыхает.       Верно, они в Лотосовом тереме и темно перед глазами, потому что ночь. А Ляньхуа тревожный дурак, раз спустя столько времени еще мается снами о том, как Сяобао его покидает. Он пытается ответить, но голос предательски срывается на жалкий всхлип и с Добина тут же слетает сонливость. Он приподнимается, нависая над Ляньхуа, и заглядывает в глаза:       — Что такое? Что-то болит? Тебе плохо? — вопросы, которые звучат по десять раз на дню, потому что Ли Ляньхуа не так давно исцелился и всё еще слишком слаб.       Обеспокоенные интонации в голосе приводят его в себя. Конечно, он дома, а Фан Добин рядом. И даже если горы сдвинутся со своих мест, а реки обратятся вспять, для них двоих ничего не поменяется. Потому что Фан Добин никогда не отпустит его, никогда не отстранится, и потому что Ляньхуа никогда не оттолкнет. Никогда больше. Этот шанс им дался нелегко, они прошли ради него долгий путь недопонимания и отрицания, каждый лелеял свои страхи, пока не оказалось, что вместе им бояться нечего. И вот теперь Ляньхуа, наконец, забывает каково это, каждый раз отказываться от счастья. Он протягивает руку и невесомо касается лица Сяобао: его нахмуренных бровей, сведённых от беспокойства, пушистых ресниц, щекотно трепещущих под пальцами, прижимает ладонь к щеке и Добин льнет к ней, словно изнеженный кот, просящий ласки.       — Все хорошо, — шепчет Ляньхуа, смещая руку на затылок и тянет вниз, — просто дурной сон. Прогонишь его? — спрашивает в самые губы.       И как будто у Фан Добина есть хоть один шанс отказаться. Ему еще далеко до способности этого хитрого лиса вить из него веревки, пусть Ляньхуа и жалуется вечно, что это Добин им помыкает. Но в каждом его поступке, в каждом слове будто двойное дно. Вот Ляньхуа тяжело вздыхает от усталости и Добин делает ему массаж, вот морщится, словно от боли, получая немедленно порцию заботы. А вот щурит с хитринкой глаза, склоняя голову к плечу, и говорит что-то настолько двусмысленное, что Добин готов провалиться сквозь землю от смущения. Ну куда с ним тягаться?       Но бывает и так, как сейчас. Ляньхуа полностью открытый и честный, мягкий и ласковый, просит прогнать его кошмары. И Добин теряет связь с реальностью за тот короткий момент, в который преодолевает расстояние между их губами. Медленный, тягучий поцелуй, как нравится Ляньхуа, пускает по коже табуны мурашек, согревает сладким томлением и окончательно разжимает тиски на сердце. Да, они действительно сейчас здесь, вместе, только вдвоем, и между ними нет ни одной преграды или тайны. Они стерли их в тот день, когда позволили жить своим чувствам. Когда Добин перестал играть в дружбу, когда Ляньхуа перестал изображать наставника. Вдруг так легко оказалось принять то, что оба уже давно понимали — их желания далеки от непорочных.       Но Фан Добин даже не представлял, на что подписался. Белый Лотос оказался тем еще развратником. При этом он умудрялся постоянно жаловаться, что Добин не щадит его старые кости. Конечно, уже после того, как изводил своими намеками, многозначительными взглядами, двусмысленными ситуациями, пока у Фан Добина не срывало последние тормоза. А в процессе, естественно, ни разу не жаловался.       — Сяобао, — выдох на грани слышимости, и Добин отрывается от увлечённого выцеловывания шеи, смотрит в затуманенные страстью глаза, и понимает, что простился со сном надолго.       Но это последнее, что его сейчас волнует. Под пальцами пылает разгорячённая кожа, воздух вырывается из легких с несдержанными стонами, а губы шепчут его имя — с каждым разом все настойчивее. Желание доставить удовольствие даже больше, чем получить. С этим невыносимым человеком иначе не бывает. Добин давно смирился, что в нем живет какая-то внутренняя потребность всегда видеть Ли Ляньхуа счастливым. Он быстро избавляется от нижних одежд, получая в награду томительно-нежные прикосновения к обнаженным плечам, спине, талии. Ляньхуа может сколько угодно ворчать, но к ласкам они жадны в одинаковой степени. Руки скользят неспеша, будто заново изучая каждый изгиб стройного тела, распаляя желание до состояния пожара, когда уже просто невозможно сдерживаться.       Фан Добин всегда заботится о том, чтоб к удовольствию не примешивалось боли, чем практически выводит Ляньхуа из себя. Тот не привык, чтобы с ним обращались, как с хрупкой фарфоровой статуэткой, словно он рассыплется от слишком бурной страсти. Однако сегодня, внутренне измотанный дурным сном, позволяет как следует себя подготовить, будто желает продлить наслаждение. Фан Добин уже достаточно хорошо знает, где та грань, до которой нужно его довести, чтобы полностью растворились внутренние преграды. Когда Ляньхуа настолько забывается, что сбрасывает все маски, оставаясь потрясающе податливым, чувственным, жаждущим. Стонет громче, выгибается навстречу, комкает простыни или цепляется за Фан Добина до синяков. В такие моменты он напрочь выкидывает из головы свои предрассудки о возрасте, о том, что не имеет теперь никакого статуса, и вообще тянет Добина ко дну. Эти глупости пришлось искоренять особенно долго, но они все еще порой цепляются за разум Ляньхуа.       Когда в мыслях образовывается потрясающе звенящая пустота, а все чувства сосредоточены на получении удовольствия, становится совершенно ясно, насколько они с Фан Добином друг другу подходят, как хорошо ощущают взаимные желания и потребности. Но Ляньхуа не привык только брать, ничего не отдавая взамен, и хмельное возбуждение возвращает с таким же рвением. Касается губами ключицы, ведет дорожку влажных поцелуев к шее, едва сдерживаясь, чтобы не отметить Добина в слишком заметным местах. Зато рукам дает полную свободу, до боли сжимая крепкие бедра, оставляя на ягодицах красные следы от своих пальцев, и ухмыляется довольно, представляя эти метки под чопорными одеждами сыщика Байчуаня. А Добин в отместку прикусывает его плечо и под общий стон плавно толкается навстречу. Замирает, жадно глотая воздух, всматриваясь в любимые черты, с удовольствием отмечая признаки нетерпения, и больше не заставляя себя ждать, берёт быстрый темп, доставляющий удовольствие обоим.       В тишине терема стоны нарастают приливной волной, сводя с ума хриплыми нотами желания и отчаянной потребностью получить еще больше, еще сильнее. И Добин, конечно, не смеет ослушаться, доводя до исступления глубокими толчками, почти грубо ласкает возбуждённую плоть, терзает губами нежную шею Ляньхуа. А тот не возражает, хотя сам не может оставить столь явные следы страсти заметными для окружающих — печется о репутации Фан Добина, но в избытке украшает ими места, недоступные для посторонних глаз. Едва ли у кого-то из знакомых возникают сомнения касательно их отношений, но на ответственной должности следует держать себя серьезно. И только им двоим ведомо, сколько ярких, развратных отметин украшают бедра, грудь, спину сурового сыщика Фана под многослойными изысканными ханьфу.       Ляньхуа почти готов просить пощады, когда этот хитрец замедляет темп, лаской отвлекая от накатывающей эйфории. Ему достался чересчур способный ученик, и, пожалуй, скоро переиграет его в умении изводить томлением в постели. Возможно, в следующий раз Ляньхуа позволит помучить себя подольше, но сегодня ему слишком необходимо освободиться ото всех мыслей и выплеснуть накопившиеся напряжение. Обвивая ногами талию Добина, Ляньхуа притягивает его сильнее, вновь полностью принимая в себя болезненно твердое возбуждение, и шепчет просящим, надломленным голосом в самое ухо:       — Фан Сяобао, мне так нужно почувствовать тебя сильнее. Позаботиться как следует о своем учителе, — и ощутимо прихватывает зубами мочку.       Запрещённый приём! Фан Добин моментально вспыхивает до корней волос. Иногда он забывает, до чего же Ляньхуа невыносимый.       — Бессовестный, хитрый лис, — выдыхает он обречённо, и спешит заткнуть болтливый рот глубоким поцелуем.       Теперь Добину уже не сдержаться. Он наваливается на Ляньхуа всем весом, вдавливая в постель, и берет быстро, горячо и грубо, вырывая отчаянные, полные удовольствия стоны. Ляньхуа дрожит на пределе натянутой струной, и срывается в удовольствие, уводя за собою Добина. В голове блаженная пустота, по вискам щекотно стекают капельки пота, а в груди жжёт от нехватки воздуха и избытка эмоций. Едва опустившись рядом на подушку, Добин сгребает Ляньхуа в охапку и зарывается носом в мягкие, шелковистые пряди. Даже запах его сейчас слишком будоражит воображение. Похоже, понадобится не один десяток лет, чтобы хоть немного разгадать этого коварного лиса. От мысли, что это время теперь у них есть, на сердце распускаются цветы.       Вдруг Фан Добин подозрительно щурится и спрашивает с намеком:       — Ли Ляньхуа, что же такого тебе снилось, что ты стал столь нетерпеливым?       После недолгого молчания слышится смешок. А и правда, что же такого было в том сне? Разве он видел возле Сяобао невесту? Вовсе нет, тот был один, ходил сквозь толпу и словно кого-то искал. Если так рассудить, то возможно... А, впрочем, какая разница, что было во сне, если наяву стало намного слаще. Ляньхуа потирается носом о плечо Добина и оставляет на нем лёгкий поцелуй:       — Совершенно забыл, — врёт он с улыбкой, — мой Сяобао так хорошо избавляет от всего плохого, как тут упомнить?       — Врунишка, — фыркает Добин, но допытываться прекращает.       Вместо этого укутывает Ляньхуа в одеяло и крепче обнимает, чтобы наверняка ни один кошмар в его сон больше не пробрался. А сам еще долго рассматривает мягкие, тонкие черты его лица, удивляясь, каким беззаботным и юным тот выглядит, когда не думает о лишнем. В такие моменты он действительно превращается в нежный Белый Лотос, который Добин хочет оберегать и прятать от всего мира. Даже если это немного эгоистично, Ляньхуа же в конце концов его учитель, а значит ученику позволительно чуточку собственнических чувств. Особенно после таких активных упражнений. И с этой нахальной мыслью он окончательно проваливается в сон.       А утром просыпается в пустой постели, удивляясь, как Ляньхуа умудряется чередовать свою лень и приступы активности. Казалось бы, сегодня он должен отсыпаться до обеда, но вместо этого спозаранку оказался на улице, поливающим свою неприкосновенную рассаду.       — А, Сяобао, уже проснулся? — безмятежная улыбка, кажется, играет на его губах даже в одиночестве.       Добин подошёл вплотную и обнял со спины, устраивая подбородок на плече:       — Проснулся в одиночестве, между прочим, — бубнит недовольно, зарываясь носом в изгиб шеи, где красуются несколько отметин прошедшей ночи.       Ляньхуа смеется, оставляя легкий поцелуй на макушке, поворачивается в кольце рук и обнимает в ответ:       — Как я могу позволить себе спать в такое прекрасное утро, еще и после дивного сновидения?       — Разве? — Добин удивлённо приподнимает бровь, — А я думал, тебе кошмар снился.       — Не помню такого, зато среди ночи на меня снизошло самое сладкое видение и доставило столько удовольствия... — тихий голос Ляньхуа ласкает слух, а губы скользят от скулы, оставляя чреду невесомых поцелуев, и заканчивают путешествие на губах Добина.       Это действительно самая невыносимая сладость, и Фан Добин готов делить ее с Ляньхуа во сне и наяву. Особенно наяву, ведь их жизнь и так похожа на удивительный сон.