Повелитель воздушных замков

“I watched a change in you,

It's like you never had wings.

Now you feel so alive

I've watched you change”

♪ Change — Deftones

      Свинцовые тучи накрывали Токио плотным куполом из грязно-черного бархата. Блеклый свет фар где-то там, внизу, не спасал от мелких аварий спешащих с работы горожан — он был тщетен против мрака, ровно как и тысячи алых неоновых вывесок, что отражались в потоках воды, бликовали в залитых дождем стеклах небоскребов. Воистину, восточная столица не умела спать. Она гудела, мигала в редких перебоях электричества, содрогалась от раскатов грома, но не замирала ни на мгновение. Словно огромное сердце, качающее кровь по венам-проспектам, Токио проживал свой холодный ноябрьский вечер вопреки сильнейшей грозе.        А Скарамучча проживал его вместе с ним.        Пока где-то на фоне репортеры вещали об ужасах нагрянувшего урагана, он смотрел на все это черно-красно-белое месиво в ожидании ночного гостя и курил в приоткрытое окно, кажется, уже третью сигарету за неполный вечер. Отвратительная привычка, заработанная еще в университете, от которой Скарамучча вовсе не собирался избавляться. К черту перемены. Он никогда не верил в их благость, не любил судьбоносные повороты, а детективам и романам предпочитал философские трактаты без сюжета, выраженных начала и конца.        Ему просто не нравилось прощаться: с привычками, пусть и вредными, историями и… людьми.        «…Последние несколько часов Токио находится во власти сильнейшего тайфуна, повлекшего за собой частичные отключения электроэнергии по всем районам префектуры. Международный аэропорт уже принял необходимые меры по задержке и отмене рейсов… Уровень опасности составляет ”два”, настоятельно рекомендуем оставаться в закрытых помещениях…»       Стремительное прожатие красной кнопки пульта, и репортер исчез с экрана вместе с кадрами поваленных деревьев. Пальцы сжали дотлевшую сигарету крепче обычного, а губы нервно обхватили фильтр напоследок — о, едва ли это губительное занятие доставляло прежнее удовольствие, едва ли спасало от накатывающего волнами раздражения. На сегодня прогнозов погоды достаточно. Скарамучча с силой вдавил бычок в стоящую на барном столике пепельницу, пока глазами продолжил пробегаться по списку последних звонков в поиске того самого, заученного наизусть номера.       Гудок. Два. Три. Автоответчик.       — И для кого я портативный аккумулятор покупал?… Проклятье.        В который раз за минувшие полчаса столкнувшись со скрипящим голосом, Скарамучча раздосадовано отнял телефон от уха. На экране тускло подсвечивалось фото молодого человека с обаятельной улыбкой и белоснежными волосами, убранными в высокий хвост. Высокий, а не привычно низкий, потому что «всегда нужно пробовать что-то новое, мой милый друг». Что-то новое… Скарамучча прекрасно помнил, как ворчал на этого любителя перемен в то пасмурное утро перед работой, обещая сделать на его голове настоящее гнездо, ведь «бога ради, я же только недавно разобрался, как делать твою прежнюю прическу!»…       И все же продолжал аккуратно обвязывать мягкие, шелковистые пряди лентой — действительно поближе к макушке.       В отличие от него, в изменениях был весь Каэдэхара Кадзуха. Мечтатель с вечным полетом мысли куда-то за пределы возможного, идеалист с неугасающим огнем в глазах. Огнем, в который невозможно не влюбиться — Скарамучча был в этом уверен на все сто, потому что лично он просто взял и влюбился. С первого взгляда, много лет назад, стоило всего раз встретиться льдистым радужкам с этим пожаром, окутанным светлыми, пушистыми ресницами. В один миг Кадзуха завладел его сердцем, вытеснил все прочие чувства и стал первой, единственной любовью… Любовью, не умеющей вовремя заряжать свой чертов телефон в дорогу.        «А если что-то случилось?» — крутилась в голове навязчивая мысль, выводя из шаткого равновесия. — «Неисправность в двигателе, пилот не сумел посадить самолет из-за погодных условий или еще какое-нибудь клише из фильмов про катастрофы на борту? Что если…»       Вдох, выдох… Нет, хватит. Достаточно.        Скарамучча устало потер виски, не позволяя глупой тревоге взять верх над разумом. Взгляд вновь сфокусировался на стеклянной панораме, за которой вечернее небо все норовило обрушиться на город. Неоновый красный и светодиодный белый на рекламных щитах кричали так громко, что голова шла кругом, но это удивительным образом помогало вернуть рассудку былую трезвость.        Скарамучча рассеянно поджал губы: даже непогода неспособна разрушить атмосферу колючей яркости, присущей столице.        Яркости, от которой, честно говоря, нестерпимо хотелось сбежать в далекое прошлое — туда, где горбатые крыши вместо стеклянных человейников, никаких самолетов и разлук, новостей и тревог. Где они с Кадзухой одни в целой вселенной, и лишь вскипающий чайник способен нарушить покой их крохотной съемной комнатки в Канто. Один плед на двоих, плохо работающий ночник подле узкой кровати, а в руках — потертые труды Сартра и, конечно, Жюль Верна. Без монеты в карманах пальто, лишенные твердой почвы под ногами, но такие безмятежно счастливые. Влюбленные до сумасшествия.       «— …И снова приключенческий роман? Иногда мне кажется, что однажды ты все-таки сбежишь от меня на какой-нибудь необитаемый остров, — размышлял вслух Скарамучча, искоса поглядывая на книгу в чужих руках и прокручивая меж пальцев дешевый аналог знаменитого мевиуса. — Построишь там свой маленький мир и будешь слушать ветер, ни на что не отвлекаясь…        Приподнявшись на локтях, он вяло огляделся в поисках зажигалки и, не обнаружив ее, прикурил сигарету прямо так, в спальне, от стоящей рядом с кроватью свечи. Определенно, хозяйка квартиры, в которой они снимали комнату последние пару семестров, четвертует их обоих за такое непотребство, если узнает. Порежет на тоненькие пластины, предварительно запросив компенсацию ущерба, нанесенного дымом ее уродливым обоям с аляповатыми розочками. Но она, конечно, не узнает. Скарамучча уже давно научился подгадывать моменты и успевал проветрить помещение тютелька в тютельку к ее приходу.       Его личная игра, смысл которой был известен одному лишь богу азарта.        — А ты, выходит, завидуешь моему духу неугасающего авантюризма? — книга благополучно была отложена, а губы Кадзухи тем временем расплылись в заинтересованной улыбке, обнажая ямочки на щеках.       Запрещенный прием. Да, разумеется, это очередная обезоруживающая уловка хитрого лиса, и разумеется, Скарамучча повелся. Повелся — потому что ну а кто, черт возьми, не повелся бы — и засмотрелся, утопая в нежности к мягким чертам светлого лица… Потому-то совсем не заметил, как в эту самую секунду тонкие пальцы с ярко выраженными костяшками ловко конфисковали из его рук сигарету.       — Не волнуйся, я возьму тебя с собой, — насмешливо заверил Кадзуха, едва заметно наморщив нос от резковатого запаха табака. — Положу в дорожную сумку вместе с сухпайком, аптечкой и томиком Кафки, чтобы не заскучал в дороге.       Аккуратные, с чувственным изгибом губы выпустили ровное колечко дыма, и Скарамучча немедля поймал его своими — самозабвенно вдохнул в себя, скрепляя эту особенную версию воздушного поцелуя, а после в притворном возмущении цокнул. Дыма слишком много — его любимый авантюрист никогда не курил взатяг, предпочитая никотиновому эффекту натуральное баловство. Впрочем, в этом тоже было свое очарование.       — Какая прелесть. А если откажусь?        — Оо-о, тогда мне придется каждую свободную минуту зачитывать тебе Марка Твена, Сервантеса или Вальтера Скотта, пока не сдашься. А еще Свифта, Джека Лондона и…       Закончить дурацкий список ему не позволили: Скарамучча выхватил и без всяких угрызений совести затушил только-только начатую сигарету, а после поспешил придавить уже вовсю заливающегося смехом Кадзуху к кровати, ловко седлая его бедра. С этого ракурса его любовь выглядела особенно привлекательно. Так открыто и провокационно-соблазнительно, что пальцы сами собой потянулись к оголенному животу под задравшимся шерстяным свитером — все же стоило выплатить тот долг за отопление.       — Ты не настолько терпелив, дорогуша, — протянул Скарамучча, дразняще царапая ноготками нежную кожу, отчего та моментально покрылась мурашками, — следовательно, сдашься первым и все-таки укатишь в далекие края. Просто признай это.       Время замедлило свой ход, пока двое тонули в объятьях зрительного контакта. Степень общей усталости после тонны лекций варьировалась где-то между комой и смертью, но оба уже так привыкли, что жаловаться вслух — просто моветон, да и к тому же… Наедине друг с другом, вдали от социального шума и студенческой рутины, им было так хорошо, что это почти незаконно. Скарамучче казалось, что багряные радужки с темнеющей окантовкой уже успели отпечататься на сетчатке собственных глаз, когда Кадзуха неожиданно притянул его ближе. Уложил к себе на грудь и ласково обнял за худые плечи, зарываясь носом в короткие темные пряди.       — Ты бываешь таким дураком, знаешь? — нарушил тишину его хриплый полушепот над самым ухом, заставив юношу возмущенно фыркнуть. — Я бы никогда не сбежал от тебя. Ни одно приключение, ни один необитаемый остров… ничто не стоит возможности быть с тобой. Ловить твои насмешливые взгляды, слушать биение твоего сердца и касаться тебя… вот так, — тонкие пальцы легко, словно взмах перышка, провели вдоль шеи, толкая по аксонам электрические импульсы. — И так будет всегда. Вот увидишь, мы пронесем наши чувства сквозь года и не потеряем ни грамма, как… Как капитан Грант и его «Дункан».       Скарамучча приподнял голову, с недоверчивым прищуром заглядывая в полные решимости глаза:       — Ты сейчас что, действительно сравнил меня с лодкой?       — Чт… Кхм, во-первых, не лодкой, а яхтой! А во-вторых, кое-кто намедни утверждал, что не любит приключенские романы, — атмосфера серьезности моментально была разрушена, и насмешливая улыбка уже вовсю играла на прикушенных в легком смущении губах Кадзухи. — Маленький врунишка.       — «Не любить» не равно «не читать», — пренебрежительно фыркнул юноша, слегка прикусывая чужое предплечье в отместку за незамысловатое оскорбление. — И давай-ка тогда уж называть вещи своими именами: «Дункан» был бригантиной.       — О, господин, да Вы знаток. Может быть, тогда используете более конкретное наименование: шхуна-бриг? — не скрывая своего восхищения чужими познаниями, парировал Каэдэхара.       — Может, и использую, если признаешь, что тебе самому до капитана Гранта как до Новой Зеландии.       — На лодке или на бригантине?       — В твоем случае — пешком…»       Новые раскаты грома вынудили ненадолго вернуться к черно-красно-белой действительности, и мягкая улыбка, навеянная светлыми воспоминаниями, вмиг сошла с бледных губ.       Скарамучча все еще помнил тихий смех и громкие дебаты до утра о логике передвижения вдоль тридцать седьмой параллели, которые они с Кадзухой вели, не боясь проспать первую пару, ведь любовь к чтению и бесконечным спорам — то, на чем строилась их до парадоксального искренняя юношеская влюбленность. Помнил пьяные прогулки по узким улочкам с переплетенными пальцами и стареньким джазом в наушниках, а после — жадные поцелуи и нелепые признания в очевидном прямо там, за первым попавшимся углом, ведь Кадзухе невозможно шел этот румянец от выпитого вина на извечно бледных щеках и терпеть с объятьями до дома сродни самой жестокой пытке… Скарамучча помнил все так, будто это было вчера.        Но на деле успела минуть целая вечность. Спонтанные прогулки под луной постепенно сменились запланированными походами в рестораны, а разговоры о капитане Гранте и его «Дункане» растворились в обсуждении рабочих будней за редкими совместными бранчами. Редкими, потому что его талантливый и трудолюбивый мальчик с ямочками на щеках и огнем в багряных радужках все же нашел путь к своему «необитаемому острову».       Неподражаемый автор бестселлера, возродитель приключенческой литературы. Его Кадзуха.       О, как же сильно Скарамучча гордился им в тот знаменательный день, когда пробная партия «никому не нужного опуса», как любил называть свою первую книгу Каэдэхара, была встречена восторгом читателей и десятками предложений от заинтересованных издательств со всей Японии. Творчество, которому Кадзуха последние пару лет уделял крохи времени на перерывах между основной работой в местной редакции, наконец дало свои плоды. Произвело настоящий фурор и перевернуло мир обоих с ног на голову.       «— …Я понятия не имею, что творю, — растерянно твердил Кадзуха, вглядываясь в белоснежный диск луны и нервно кусая внутреннюю сторону щеки.       Впервые Скарамучча видел его таким. Напряженный, совершенно потерянный, неуверенный в себе и своих силах — будто погасший огонек, Каэдэхара напоминал собственную тень, и от этого невольно бросало в дрожь. Его тонкие пальцы то и дело раскручивали серебристые запонки на манжетах рукавов широкой рубашки, а колено, подогнутое к груди, едва заметно подергивалось.       В тот летний вечер температура воздуха в Канто ощущалась ниже привычного — возможно, дело было в северо-западном ветре, обдувающем лица сидящих на подоконнике юношей. Или все же в том, что маленькое солнце с глазами-огоньками, укрытыми пушистыми ресницами, впервые не могло согревать.       — Заключу контракт с токийским издательством — закую себя в кандалы обязательств. А если что-то пойдет не так? Я ведь никогда не писал что-то к конкретным срокам, не считая диплома, конечно, хах… — Кадзуха нервно усмехнулся, игнорируя выбившуюся из аккуратного хвоста алую прядь, что теперь активно лезла ему в глаза. — Просто нелепо. Моя «книга» — всего лишь результат рефлексии и слишком длинных обеденных перерывов. Я самозванец, Скарамучча. Самозванец, который не заслуживает всего этого внимания и…       — Большей глупости от тебя я в жизни не слышал.       Полные удивления алые глаза проследили за чужой ладонью, что наконец аккуратно, вопреки резковатому тону ее обладателя, заправила мешающий локон Каэдэхаре за ухо. Лишь после этого Скарамучча спокойно продолжил:       — Мы вместе более четырех лет, три из которых ты доверял мне свои тексты. Наброски и сочинения, повести и рассказы, а теперь и книгу — я прочел все до единой строчки и, знаешь, что хочу тебе сказать?       Кадзуха неуверенно покачал головой, на что Скарамучча картинно возвел глаза к потолку, коротко вздохнув:       «Неужели не понимаешь?»       — Ты гениальный писатель, Каэдэхара Кадзуха.       На мгновение все окружающее пространство погрузилось в тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием обоих. Казалось, даже природа за распахнутым окном решила замолкнуть ненадолго, позволив Скарамучче собрать свои мысли в кучу и донести до любимого человека такую простую, очевидную истину.       — Ты владеешь словом, владеешь слогом и структурой, а твоему воображению могли бы позавидовать столь высоко почитаемые тобою Марк Твен и Жюль Верн, будь они живы. Но они мертвы, причем уже довольно давно, к слову, как и жанр приключенческой литературы… был. До твоей книги. Ты возродил его, Кадзуха. Подарил возможность людям вновь почувствовать себя Робинзонами Крузо, но с новой, современной стороны. Подарил возможность мне… полюбить что-то, кроме пресловутых философских трактатов, а ведь ты прекрасно знаешь, как сложно изменить мои вкусы. И мне безразлично — подпишешь ли ты в итоге контракт с издательством, это только твой выбор: идти за своей мечтой или сдаться на полпути. Но я не позволю тебе обесценивать себя в любом из вариантов. А если вдруг снова услышу что-то подобное, то, уж поверь, в следующий раз пропущу шаг с мотивирующей речью и перейду сразу к вытрясыванию из тебя дури.       Скарамучча умолк, переводя дыхание. На другом конце подоконника царило молчание, а потому он с особой настороженностью, медленно перевел взгляд туда, где сидел Кадзуха… да так и замер.       В белоснежном свете полной луны, обдаваемый легким ветром, тот зачарованно глядел на него во все глаза: черные как смоль зрачки затопили все пространство радужек, делая взгляд совершенно неземным. «Словно звездное небо», — пронеслось в голове Скарамуччи прежде, чем Кадзуха… улыбнулся ему. Улыбнулся без тени прежнего смятения — теплой, по-настоящему благодарной улыбкой.       — А я и не знал… — еле различимо прошептал он, скользя задумчивым взглядом по очертаниям чужого лица, будто бы заново изучая.       Уловив немой вопрос в глубоких синих глазах, Кадзуха тихонько рассмеялся и, переплетя их пальцы уже таким привычным замком, поднес к своим губам, чтобы после оставить на тыльной стороне ладони нежный поцелуй:       — Не знал, что ты можешь быть и таким, мой милый друг…»       Стоит ли говорить, что на следующее утро контракт с токийским издательством был подписан, а двое молодых людей уже вовсю занимались сбором вещей для переезда в столичную префектуру. Скарамучча по сей день не мог простить Кадзухе оставленную в Канто пепельницу в виде консервной банки, собственноручно покрытой эпоксидной смолой. Впрочем, нынешняя хрустальная — подаренная все тем же Кадзухой — все равно нравилась ему больше. Выходит, изменения не всегда приводят к худшему? Ха…       За окнами мелькнула новая порция ветвистых молний, — резко, ослепляюще ярко — и усталый взгляд синих глаз поспешил скрыться в глубине залы.       В этой квартире всегда было слишком много пространства для двоих, а тем более — для одного: высокие потолки, совсем не характерные для японского интерьера, подчеркивали простор и вторили минимализму. «Никакого визуального шума», — единственное требование, которое озвучил в свое время Скарамучча, стоило им с Кадзухой предстать перед слишком уж широко улыбающимся риелтором. Еще бы тому не улыбаться: двое состоятельных молодых людей без особых запросов, но с явным желанием как можно скорее заселиться в квартиру их мечты после долгих лет метаний по съемным помещениям.       «— …Посмотри, нет-нет, серьезно, ты только посмотри на этот великолепный вид! — восторженно напевал Кадзуха, оглядывая огромные окна во всю стену. — Здесь мы поставим небольшой столик, за которым будем завтракать, наблюдая, как восходит солнце. А вот тут… Да, тут будет небольшой диванчик с комодами по обеим сторонам, чтобы можно было держать уже начатые книги поближе. А здесь…       Но Скарамучча не следил за призрачной мебелью, что рисовали в воздухе изящные руки прославившегося писателя. Во все глаза, не скрывая восхищенной улыбки, он глядел на него самого. Безмятежный, но уверенный в каждом своем следующем шаге, расслабленный и по-настоящему счастливый — Кадзуха кружился по периметру квартиры, словно солнечный зайчик, озаряя светом каждый уголок пустого пространства.       И Скарамучча не мог перестать любоваться им. Никто бы не смог.        — …Что скажешь? Тебе… нравится здесь? Если нет, ничего страшного, можем посмотреть еще варианты: в конце концов, мы ждали этого момента столько лет — лишние пару месяцев поисков уж точно выдержим.       Глаза молодого писателя искрились, словно огоньки на дворцовой площади, а губы подрагивали в предвкушающей улыбке. Прекрасный Каэдэхара Кадзуха в прекрасной квартире — разве можно было придумать картину идеальнее?       Скарамучча ухмыльнулся краешком губ и покачал головой:       — Ни к чему. Зови этого бездельника с документами на квартиру сюда. Мы ее берем…»        И вот крайняя цель была достигнута. Переезд в столицу, успешная карьера писателя у Кадзухи, должность в крупной компании у Скарамуччи, а теперь и собственное жилье с видом на центральные улицы Токио — оба действительно вздохнули с облегчением: последние несколько лет, прожитые фактически на работе, оправдали себя. У молодых людей было все, о чем когда-то так живо мечтали их более юные версии, засиживаясь на ободранных подоконниках где-то на задворках Канто. Оставалось только наслаждаться плодами своих трудов, нежась в объятьях друг друга.       Но вот ведь парадокс — именно тогда все пошло наперекосяк.       Они начали отдаляться. Сначала это были короткие поездки Кадзухи по близлежащим регионам в поисках вдохновения для новых книг. Скарамучча не был против — его собственная работа отнимала достаточно времени, чтобы не чувствовать себя брошенным. В конце концов, бывало и такое, что он сам задерживался в офисе до глубокой ночи, особенно если впереди маячили предоставление сметы или сдача очередного проекта.        Однако с каждым разом приглашений на литературные вечера и конференции становилось все больше, контракт обязывал следовать установленным срокам сдачи материала, и Кадзуха будто уезжал все дальше. А Скарамучча все чаще ловил себя на дурацком желании купить плюшевого медведя, лишь бы не чувствовать свое расцветающее одиночество по ночам, на их огромной двуспальной кровати, мучаясь от нескончаемой бессонницы и головных болей. В какой-то момент он вдруг осознал, что не видел Кадзуху уже больше месяца — увы, никакие звонки по видеосвязи не могли сгладить углы этой жестокой реальности.       И Скарамучча — независимый, свободолюбивый, словно дикая кошка, Скарамучча — сломался.        Это не было заметно на первый, второй и даже третий взгляд, но общие друзья и коллеги по работе, знающие его достаточно долго, не могли вскользь не поинтересоваться: «Ты в порядке, приятель?». На что молодой человек лишь привычно скалился, натягивая маску беспечного эгоцентриста: «Разумеется, разве может быть иначе?». А после приходил в пустую квартиру, садился на диван — тот самый, что они когда-то вдвоем столь тщательно выбирали, пророча себе уютные совместные вечера — и молча глядел в темноту ночного неба за окном, стараясь не замечать, как странно покалывало где-то в области сердца.       Разлука постепенно убивала Скарамуччу. Отравляла его сердце, дробила кости и терзала душу, потому что он просто не мог себе позволить признаться Кадзухе — своему любимому, самому родному человеку — в том, насколько сильно его на самом деле беспокоил новый формат их отношений. Неумолимая гордость не позволяла выглядеть истеричным сумасбродом, неспособным выдерживать какие-то там жалкие месяцы поодиночке. И Скарамучча продолжал корить себя молча за это жалкое, позорное чувство банальной тоски до тех пор, пока губительная грусть не сменилась еще более губительной злостью.       Как он ни старался, последняя то и дело вылезала, отравляя и без того редкие разговоры с Кадзухой. Скарамучча язвил, дерзил и ерничал, временами скатывался в откровенную грубость, но так ни разу и не попытался озвучить истинную причину своего странного поведения, все глубже погружаясь в самобичевание. Впрочем, Кадзуха и сам не задавал никаких наводящих вопросов. Литературное творчество поглощало его с головой и едва ли позволяло заметить негативные изменения в отношениях на фоне чудесных путешествий по разным уголкам Земли.       Конечно, их любовь по-прежнему цвела, но расстояние медленно сжигало самые прекрасные ее лепестки, оставляя после себя сладковатый привкус гари на губах, перебить который могло лишь возвращение странствующего писателя домой.       И сегодня он действительно вернется.       Скарамучча вгляделся в затянутое тучами небо, тяжело вздохнув. Погода вполне соответствовала бури в его душе, норовившей вырваться наружу в тот самый миг, когда он наконец сможет прижаться к груди Кадзухи, поцеловать каждый сантиметр желанного тела, ведь все эти мучительные месяцы разлуки сгорал от сумасшедшей неудовлетворенности… И помоги ему, господи, не сорваться от одного только взгляда лучистых алых глаз.       Потому что, честно говоря, ментальное состояние Скарамуччи уже давненько дало трещину.       Время на наручных часах показывало без пяти десять, когда включенные бра начали попеременно мигать с потрескивающим звуком. «Частичные отключения электроэнергии, да?» — как нельзя кстати вспомнил слова репортера Скарамучча и устало запрокинул голову, чуть ослабляя галстук на шее в попытке дать себе больше воздуха: определенно, стоило переодеться в домашнюю одежду сразу после работы, еще час назад, но какая, к черту, разница? Ведь на самом деле давил вовсе не галстук, да и свежего воздуха в квартире было достаточно. Душили лишь собственные мысли.        Пока капли дождя разматывались по стеклам от сильных порывов ветра, Скарамучча погасил остаточный свет. Теперь, когда темнота окутала пространство и лишь яркие белые полосы фонарей за окном мерно озаряли комнату тусклым свечением, можно было вновь погрузиться в себя. В голове Скарамуччи шел отсчет минут.       Одна. Две. Три.       Почти медитация.       Четыре. Пять. Шесть…

༺ ◦ ༻

      Возможно, прошли десятки минут, прежде чем чуткий слух уловил в шуме ветра характерный щелчок металлических ключей о дверной замок. За ним последовали стук обуви о порог и грохот чемодана, сопровождаемый неловкими нашептываниями: «ох, вот же… тц-ц». И от этого мягкого, словно шелест листьев уходящей осени, голоса все внутри притаившегося в гостиной Скарамуччи вспыхнуло синим пламенем. Он здесь. Все в порядке. Его ночной гость, авантюрист-однокурсник, писатель приключенческих романов и полноправный совладелец квартиры… его вечная любовь наконец-то вернулась домой.       Скарамучча так и остался стоять против красно-белых отблесков света со стороны окон, отбрасывая мрачную тень, пока где-то в ванной шумела вода из-под крана — Кадзуха всегда был до смешного серьезен, когда дело касалось гигиенических процедур. А после — шорох полотенца, неторопливые шаги и мучительно долгие секунды ожидания.       Три. Два. Один…       — О господи! — «ну наконец-то», — Милый, ты… напугал меня до смерти. Я думал, ты не станешь меня дожидаться…       Но договорить ему не позволили. Скарамучча больше не мог играть роль таинственного графа заброшенного замка, проверять на прочность свое, очевидно, разваливающееся терпение. А потому резко обернулся и в мгновение ока притянул стоящего в полуметре от него Кадзуху за воротник совершенно мокрого пальто, — разумеется, тот никогда не носил с собой зонт — жадно впиваясь в его приоткрытые губы.       Короткое замыкание нервных окончаний.       Заключительный аккорд сердечного ритма и полная остановка всех мыслительных процессов.       Этот поцелуй был похож на взрыв сотни тысяч петард, брошенных прямо под ноги. Контраст горячего дыхания и ледяной после улицы кожи сводил с ума, разбивал на осколки всю ту тяжесть, что хранило в себе истерзанное сердце. От Кадзухи веяло свежестью дождя, любимыми до боли духами с пряными нотками и почему-то полынью — невероятное сочетание, от которого у Скарамуччи глаза под прикрытыми веками закатились в удовольствии еще больше. Головокружительное желание, которое он неоправданно долго носил в себе: засыпал и просыпался с ним, ходил на работу, пряча его за пазухой собственного пальто… Теперь оно имело возможность реализоваться в полной мере.       — Я куплю тебе десять телефонов, Каэдэхара Кадзуха, — яростно шипел Скарамучча в перерывах между короткими мазками губ, параллельно стаскивая с чужих плеч верхнюю одежду и тут же отбрасывая ее куда-то в сторону. — Может быть, тогда хотя бы один из них будет оставаться заряженным, как думаешь? Двадцать три — вот столько раз я прослушал: «аппарат абонента выключен»…       Давя приглушенный смех, Кадзуха безропотно позволял подрагивающим рукам эту маленькую вольность в виде неаккуратного обращения с его вещами. Мягко, почти невесомо водил ладонями по чужой напряженной спине, словно бы успокаивая — как же наивно с его стороны полагать, что подобное могло помочь. Покрывая ответными поцелуями все, до чего только способен был дотянуться, он лишь на мгновение дал себе оторваться и деланно укоризненно парировал:       — Зато ты в мое отсутствие явно забыл о нашей договоренности не курить в квартире. Неужели надеялся, что я не почувствую?       — Давай, расскажи мне о договоренностях, господин «я вернусь, и оглянуться не успеешь».       — Ты и не успел.       И правда, не успел. Безоговорочное поражение в словесной дуэли.       Под грохот грома они вновь столкнулись в поцелуе. Одна деталь к другой, словно два идеально подходящих друг другу кусочка пазла — словно один цельный механизм, где каждая шестеренка связана с последующей, и Скарамучча не смог устоять перед соблазном. Склонившись, он порывисто прикусил нижнюю губу Кадзухи — что это, если не бессознательная попытка причинить хотя бы толику той боли, что испытывал он сам всякий раз, встречая полночь в одиночестве? Кромка зубов прошлась по тонкой коже, цепляя, царапая, и Кадзуха сорвался на задушенный полустон — тихий-тихий, буквально на грани слышимости, и все же виновник этой проделки его уловил. Отчаянно, почти остервенело Скарамучча принялся зацеловывать поврежденное место, пока в голове набатом отбивалось «скучал, скучал, скучал»…       Это напоминало безумие.       Это и было безумием.       Знакомые с каждой чертой и реакцией, каждым достоинством и каждой слабостью друг друга, оба вели себя так, будто впервые заполучили возможность прикасаться. Короткими ногтями Скарамучча с силой впивался в шею своего странствующего писателя, следовал за тонкими линиями вен и вел выше, к волосам, словно пытаясь через эту тактильность доказать самому себе — Кадзуха правда здесь, снова в его руках. Алая лента, закрепляющая хвостик, без лишнего усердия поддалась натяжению, и мокрые волосы тут же рассыпались белоснежным бисером по плечам. Немедля Скарамучча забрался в них пальцами, накрутил на ладонь и стянул до скрипа, заставляя Каэдэхару вновь слабо простонать в поцелуй…       Сладко, чувственно и долгожданно.       Горько, задушенно и кратковременно.       Одним наручным часам известно, сколько длилось это жаркое приветствие. Не приходя в себя, оба продолжали без всякого ритма покрывать мажущими поцелуями губы, скулы, подбородки и лбы друг друга, молча вслушиваясь в непрекращающийся стук капель по стеклу, столь резонирующий с их сбитым дыханием.       Уткнувшись все еще холодным кончиком носа в щеку Скарамуччи, Кадзуха ласково очерчивал большим пальцем контуры его бледного лица:       — …Я соскучился. Безумно соскучился — кажется, мы не виделись целую вечность. Ну же, дай мне рассмотреть тебя, ты… Даже без света вижу: о твои скулы порезаться можно, неужели снова взял привычку ужинать чаем?… — почти мурлыкал он, осыпая бессвязными, нежными глупостями. И от этой заботы в тоне на душе становилось настолько тепло, что глаза невольно начинало покалывать. — Ничего, я зажгу свечи и приготовлю нам что-нибудь на скорую руку, если плита еще работает…       Кадзуха было собирался аккуратно отстраниться, как вдруг пальцы стремительно взметнувшейся руки с силой дернули его на себя за запястье:       — Нет!       — М? Но я лишь хотел…       — Нет… нет. Не нужно никуда уходить, Кадзуха, к черту твои свечи, ужин и все остальное. Замри уже наконец. Останься здесь, со мной, или богом клянусь, я привяжу тебя к себе самыми прочными веревками, — на одном дыхании выпалил Скарамучча, еще крепче, наверняка до красных пятен, сжав пальцы на худом запястье: — Прошу тебя.       Вот и все.       Идеальная картинка треснула, расходясь по метафорическому стеклу зигзагами искрящихся молний. А ведь он так старательно готовился сыграть старого доброго Скарамуччу, который просто немножко раздражен необязательностью своего молодого человека… Прикрыть факт собственного, вышедшего за пределы отчаяния, чтобы спокойно провести долгожданную ночь вдвоем, без серьезных разговоров и выяснений отношений.       Как бы не так.       Наверное, Скарамучча все-таки сошел с ума еще тогда, прошлой осенью, когда Кадзуха впервые покинул их дом, покинул его, пообещав вернуться всего через несколько дней. Пообещав и не выполнив. Да, пожалуй, он тогда потерял что-то очень важное — что-то, что когда-то делало его стойким, непоколебимо уверенным и независимым, идеальным партнером для творческого гения. Потерял рассудок и приобрел безумие — размен, достойный всяких похвал.       Теперь они оба намного больше подходили к концепции Ломброзо. Гениальность и помешательство, две стороны одной медали, коей являлась их заросшая сожженными цветами любовь.       — О, Скарамучча… Но я ведь здесь, с тобой, посмотри на меня, — грустная улыбка коснулась самых краешков губ Кадзухи, когда он склонил голову вбок в попытке выловить нечитаемый взгляд. Даже не старался выдернуть свою руку из цепкой хватки, будто совсем не замечая сдавливающей боли. — Эй… Если не хочешь ужинать — хорошо, давай я хотя бы заварю для нас чай? Перед вылетом мне удалось посетить Цзянсу и приобрести новый сорт — кажется, не такой горький, как ты любишь, но владелец лавки настаивал на том, что вкус у него просто невероятный. Мы могли бы завернуться в плед и поговорить обо всем, о чем только пожелаешь, пока день не сменит ночь, знаешь… как прежде.       «Ты, и правда, ничего не замечаешь? Или просто не хочешь замечать…»       Скарамучча поднял глаза и внимательно оглядел фигуру в полумраке в поисках того самого «как прежде».       Кажется, за столь короткое время Кадзуха успел вырасти на пару лишних сантиметров. Глупость, конечно, ведь после двадцати пяти люди обычно не растут, и все же он казался выше, больше… сильнее. Словно прекрасный путник во время грозы, волею случая оказавшийся в его вовсе не скромной обители, словно неприкаянный призрак, он стоял в ореоле слабого света: вместо привычной кремовой хлопковой рубашки — атласная алая, расстегнутая на две пуговицы от воротника, с мокрыми дорожками от плеч, по которым с распущенных — явно ставших короче — волос теперь стекала дождевая вода.       Красивый. Божественно красивый незнакомец со знакомыми очертаниями.       За окном то и дело сверкали молнии — «космические стрелы», отдаленно напоминающие падающие звезды. Быть может, Скарамучче стоило загадать желание впрок?       «Желаю не думать о том, что, кажется, уже давно потерял тебя, Кадзуха»              Как назло, в густо затянутом небе — ни одного яркого всполоха.       Скарамучча горько усмехнулся, опустив взгляд на свои пальцы, мертвой хваткой сжимающие чужое запястье. Их совместный вечер необходимо было спасти, ведь одной злодейке судьбе известно, когда он сможет повториться. Сможет ли повториться вообще.        — Разговоры и чай? По-моему, у нас есть дела поважнее, — заметил Скарамучча с сардонической улыбкой на губах. Поудобнее перехватив ладонь Кадзухи, он переплел их пальцы и разместил аккурат напротив своего сердца, с вызовом заглядывая в искрящиеся алые глаза: — На чем мы там остановились? Ах да…       Игривость, та привычная легкость, с которой Кадзуха жил, творил и любил, медленно сползла с его лица, уступая место тихой, но такой честной усталости.       — Знакомые игры. Нет, так не пойдет, нам давно не по девятнадцать, чтобы я велся на подобное, — он покачал головой и порывисто выдохнул: — Ураган не причем, верно? И совсем не из-за пропущенных звонков ты на меня сердишься.       Скарамучча вскинул бровь, но продолжал молчать, вслушиваясь в барабанную дробь капель дождя по стеклу. Не получив никакой реакции на свои слова, Кадзуха настойчиво коснулся свободной рукой его острого подбородка, вынуждая сконцентрироваться и более не отводить взгляд. Вот только Скарамучча и без того не собирался. Он покорно тонул в бездонном алом мареве таких родных глаз, потому что наконец-то видел простую истину: у него не было ни одной стоящей причины «сердиться» на Кадзуху, ведь тот с самого начала ни в чем не был виноват.       Просто всем капитанам Грантам на линии жизни начертано покидать родные земли в поисках того самого прекрасного дале́ко. И не во власти Скарамуччи удерживать одного из них на своей скромной, скучной суше.       Где-то в области сердца запоздало щелкнул затвор.       — Скарамучча…       — Замолчи, — его тут же самоуверенно перебили, наклонившись к самым губам: — Неужели до тебя не доходит? Я не хочу разговаривать с тобой. Не хочу выяснять отношения, а после слушать тебя и пить твой чай за милой беседой о том, как чудесно ты проводил свои вечера без меня — все это подождет до лучших времен.       Голос его звучал обманчиво ласково, почти заискивающе, но Кадзуху подобным образом не провести. Не после стольких лет совместной жизни. Немой вопрос отражался в едва заметном изгибе его бровей, просился быть озвученным, так что Скарамучча вновь принялся бормотать нараспев в приоткрытые губы зацикленное «замолчи-замолчи-замолчи». А после откинулся спиной назад, на металлический переплет оконной рамы, и потянул писателя на себя за воротник его очаровательной атласной рубашки, вынуждая практически упасть в раскрытые ледяные объятья:       — Больше никаких вопросов. Все, что мне сейчас нужно — это чтобы ты выключил свой разум и насладился этим вечером вместе со мной, Каэдэхара Кадзуха, — кончик языка прошелся по растянутым в усмешке губам, не оставляя и шанса для отказа. — Ну же, соображай быстрее. Или долгие перелеты негативно сказались на твоих умственных способностях?       И не дожидаясь, пока Кадзуха опомнится, Скарамучча вновь поцеловал его первым. Нежно сомкнул губы на его устах, вместо страсти и похоти даря трепет, — истинное соприкосновение душ — что разрядами тока пробежался по обоим. Поцелуй по-прежнему отдавал горечью, но эта горечь — такая настоящая и честная, что отказаться от нее, обменять на десяток фальшивой сладости не представлялось возможным.       Мягко сжав покоящуюся ладонь в своей руке, Кадзуха принял правила этой незамысловатой игры.       В голове мгновенно образовался долгожданный вакуум, а в теле — вязкая тяжесть, напоминающая о нервном истощении за весь этот безумно напряженный вечер. За все эти непомерно длинные дни и ночи разлуки с человеком, которого так отчаянно хотелось уменьшить до размеров броши и носить всегда с собой, под сердцем, не расставаясь ни на миг. Жестокое в своей ограниченности желание, за выполнение которого Скарамучча не раздумывая отдал бы все трудом заработанные миллионы иен.        О всемогущие боги, да он отдал бы свою душу, если та вдруг имела для кого-то цену, лишь бы просыпаться каждое утро в кольце любимых рук, целовать острые плечи с россыпью едва заметных веснушек перед завтраком и видеть смеющиеся глаза в отражении чашки с кофе.       Кажется, это тянуло на диагноз — Скарамучча готов был дать ему название: «Кадзуханехватание». Редкая болезнь, на лечение которой требовались сотни часов тактильного контакта с ее источником, вот только Каэдэхаре обо всем этом знать было необязательно.       Скарамучча не мог отыскать ни единой причины в угасающем разуме остановиться, избавляя Кадзуху от рубашки и продолжая мокро исследовать его рот ласкающими движениями языка. Он и не заметил, в какой момент начал задыхаться, откровенно теряясь в горячем воздухе, и несдержанно тереться пахом об округлившийся бугорок на чужих брюках. Как же сильно мешала эта грубая ткань, стесняла и без того малое пространство для действий… Будто читая его мысли, Кадзуха в очередной раз толкнулся бедрами, и Скарамучча не выдержал: запрокинув голову, он глухо застонал.       — Твой голос… Я так сильно по нему соскучился. Ты прекрасно звучишь, — хрипло прошептал Каэдэхара, приникнув к открывшемуся участку шеи возлюбленного. — Даже представить себе не можешь, как много ночей я провел, прослушивая то самое аудио, кажется, около бесконечности раз…       Алое безумие в тот же миг расцвело на щеках — Скарамучча мысленно благодарил перебои в электричестве за помощь в сокрытии своего непрошеного смущения.       «То самое аудио» он записал для Кадзухи еще пару месяцев назад. Тоска по родной улыбке с очаровательными, совсем не взрослыми ямочками на извечно бледных щеках достигла своего предела, а раздражение от невозможности поцеловать губы с этим изящным, чувственным изгибом прямо здесь и сейчас привело к старине Сантори десятилетней выдержки. Нет, Скарамучча не любил алкоголь. Просто ему до смерти надоело еженощно засыпать в обнимку с пустотой, сжимая пальцами простыни вместо любимых плеч.       Сколько стопок требуется для того, чтобы отрыть в закромах бессознательного смелость? В ту ночь Скарамучче хватило шести. И вот уже совсем нетрезвый, распаленный тихой ревностью к чертовым книжкам авторства гениального Каэдэхары, он нашел себя на полу, в окружении вываленных в кучу кремовых рубашек с вышитыми на них алыми кленами. Нашел и тут же потерял, стоило облаку из аромата излюбленных духов с пряными нотками окутать его с головой.       Для Скарамуччи времени не существовало вовсе, и все же экран телефона показывал четыре утра, когда подрагивающие пальцы нажали заветное «пуск» на диктофоне.       «— Очередная ночь с пустой половиной кровати. Очередной одинокий я, — хриплый смешок заглушил шуршание слоев домашней одежды, пока рука уже тянулась к резинке нижнего белья: — одинокий и ужасно неудовлетворенный, если тебе вдруг интересно. Представляешь — не могу выпустить из рук твою рубашку. Вдыхаю твой парфюм, как в тех слащавых любовных романах, что продаются по соседству с твоими шедеврами. Мой грандиозный… Вот до каких глупостей ты меня довел.»       Скарамучча не знал, зачем делал то, о чем его, вообще-то, не просили. Не был уверен, что подобные сюрпризы вообще оценят, но не мог перестать рвано вздыхать в динамик телефона, проводя ладонью вверх-вниз по истекающему предэякулятом члену. Закрывал глаза и видел словно бы наяву изящные, одетые в пару серебряных колец, пальцы, — как всегда горячие — ласкающие его так, что скулы сводило от удовольствия. О, Скарамучча определенно должен, нет — обязан был написать не одну оду этим прекрасным пальцам.       В пьяном бреду он запрокидывал голову и шептал какую-то бессмыслицу, сгорая в воспоминаниях о том, как нежно Кадзуха брал его перед тем, как улететь в свой чертов Рим, Лос-Анджелес или Пекин — каждый раз что-то масштабное или столичное — как сильно сам Скарамучча дрожал в его руках в попытке взять больше, глубже — так, будто этим можно было насытиться впрок… И доводя себя до пика, он думал лишь о том, как на самом деле нуждался в Кадзухе. В его прикосновениях, поцелуях, голосе и, черт возьми, присутствии. Если бы он только мог поведать своему возлюбленному в то бессонное утро, в окружении опустошенных стопок, хлопковых рубашек и включенного диктофона, насколько сильно на самом деле боялся оказаться ему ненужным…       — …Эй, вернись ко мне, — мягко позвал Кадзуха, выдергивая молодого человека из омута мыслей, — не ты ли ранее требовал от меня отключить разум?       — Я всегда руководствовался двойными стандартами, так чему ты удивляешься?       Риторический вопрос не требовал ответа, и все же Скарамучча получил заветное «конечно, ничему», зашифрованное в горячем прикосновении к собственной пылающей коже под рубашкой. Тонкие пальцы прирожденного пианиста — или все же странствующего писателя со встроенным в ладонь молескином, как знать — вырисовывали признание в любви на его выступающих ребрах, пока губы вновь и вновь соприкасались, выводя поцелуй за черту обыкновенной нежности.       Тактильность честнее любых слов, искреннее любых обещаний — Скарамучча верил ласковым рукам своего личного Бога намного больше, чем его медовым устам.       — Что же ты со мной делаешь? Этот тон, этот взгляд… я не узнаю тебя, — бездумно пробормотал Кадзуха, подцепляя пальцами ремень чужих брюк, и вновь склонился к шее, чтобы оставить новые розоватые отметины на бархатной коже, плавно вынимая ремешок из крепления. — Ты такой…       — Какой? — Скарамучча откинул голову назад, заскользив по ледяной поверхности стекла отставленной рукой: — Непоследовательный, грубый или…       В следующую секунду заглушенный собственной ладонью стон сорвался с его губ, разбивая стройный грамматический ряд предложения, стоило пальцам Кадзухи проникнуть под резинку нижнего белья, и это почти неловко — Скарамучча всегда славился своим красноречием, умением выдержать нужный тон даже в те моменты, когда ситуация накалялась до предела. «Сказитель» — потрясающее университетское прозвище, за которое в свое время и зацепился Кадзуха. Зацепился и без памяти, до смешного безрассудно влюбился в бархатный тембр с едва различимой хрипотцой, в эту остроту, четкость каждого произносимого слова.       В то время, как Кадзуха очаровал его мерцающими огнем глазами — сам Скарамучча обезоружил будущего писателя, от природы чувствительного к любым звукам, одним только своим голосом.        Легким движением руки Каэдэхара развернул его за талию, заставляя уткнуться лбом в переплет металлической рамы:       — Особенно притягательный, — с мягкой улыбкой поправил он, прижимаясь грудью к напряженной спине. Но игривость быстро уступила место трепетному восхищению, стоило ладони вновь опуститься на расстегнутую ширинку и обвести большим пальцем мокрую головку возбужденного члена: — Ох… Ты, и правда, соскучился.       Черт возьми.       Тяжелое дыхание обоих кружило голову, не позволяло размениваться на такие ненужные сейчас слова, и Кадзуха безбожно терялся в собственных ощущениях. От чужих хриплых всхлипов сквозь закушенные губы низ его живота скручивало, по всему телу пробегало стадо мурашек. Конечно, Скарамучча не был в курсе, но последний месяц Кадзуха буквально истощал себя работой, не размениваясь ни на минуту расслабления, не говоря уже об удовлетворении определенных потребностей. А потому сейчас, слушая одно только чужое сбитое от нарастающего возбуждения дыхание, он плавился и растекался от близости желанного тела.       С содроганием утыкаясь в плечи возлюбленного, Кадзуха проник ладонью глубже, спуская с его бедер брюки вместе с нижним бельем, и словно настоящий мучитель, принялся водить пальцами уже по всей длине — все еще чертовски медленно. Темп сводил с ума, выбивал остатки самоконтроля, и спустя несколько минут Скарамучча в его руках уже откровенно дрожал, нетерпеливо подаваясь навстречу плавным движениям.        — Х-хах, ты… верно, издеваешься надо мной… — нервно усмехнулся он куда-то в стекло, отчего то мгновенно запотело на контрасте температур. — Сделай нам обоим одолжение: не трать драгоценное время на эти игры.       — По-твоему, я, словно Золушка из сказки, исчезну в полночь? — с явной долей иронии поинтересовался Кадзуха, а после вкрадчивым, гиптонизирующим голосом прошептал в самое ухо: — В наших руках все время этого мира.       «В наших руках все, кроме времени, и ты прекрасно знаешь об этом»       — Лжец.        Обвинение вырвалось вместе с новым задушенным стоном, потому что рука вопреки сказанному все же начала двигаться быстрее, плотным кольцом обхватывая обильно сочащийся смазкой член. В этом был весь Кадзуха — неопределенность, обернутая в упаковку неизвестности, от которой все внутри переворачивалось и разбивалось. Никакого «завтра» и «потом», с Кадзухой возможно только «сегодня» и «сейчас», и Скарамучча был натуральным мазохистом, потому что в глубине души испытывал наслаждение, довольствуясь этим крохотным «настоящим».       Если скука способна убивать, то с Кадзухой ему уготовано долголетие.       Перед глазами плясали разноцветные круги, размывая вид ночного города, а легким катастрофически не хватало воздуха. Серебрянные кольца, неизменно украшающие пальцы писателя, гладкими ободками перекатывались по чувствительной коже, нагреваясь от трения и доводя Скарамуччу до предела. Он всхлипывал, скулил, захлебывался в собственных рваных стонах, не успевая делать даже крохотные глотки воздуха, и если бы не крепкая хватка на его талии — неминуемо провалился бы в пропасть.       «Только не отпускай меня. Пожалуйста, не отпускай меня больше никогда»       Ему так хотелось дойти до края прямо сейчас, в этих умелых руках, глядя на давно ставший ненавистным город, утопающий в ливне… Ему так хотелось забыться. Забыться по-настоящему, отбросив всю накопленную горечь. Увы, не все желания выполнимы. И какой только кретин однажды сказал, что физическая близость забирает все лишние мысли? Вот же они, прямо здесь — закручивались уродливыми спиралями в голове, распаляя и без того рвущееся наружу безумие, пока горячие губы Кадзухи где-то там, во внешнем мире, накрывали шею снова и снова, спускались к плечам, на пару с зубами оттягивая мешающий воротник рубашки.       — Как же ты дрожишь, — жарко шептали прямо над ухом, издевательски замедляя темп, когда сам Скарамучча уже без всякого ритма начал толкаться в ласкающую ладонь, крупно вздрагивая от накатывающего желания. — Даже любопытно, что в этой ситуации тебя возбуждает больше: мои действия или то, что мы делаем это на виду у всего центрального района…       «Ты действительно издеваешься»       Резкий разворот всем корпусом тела и вновь этот взгляд, — глаза в глаза — чтобы видеть всю степень наглости в алых омутах.       — Каким же болтливым тебя сделала работа, — севшим голосом процедил в приоткрытые губы Скарамучча, пока где-то там, внизу, ловкими пальцами уже вовсю расправлялся с чужим ремнем на брюках: — Невыносимо болтливым.       Кадзуха насмешливо выгнул бровь, мягко притянув партнера к себе за предплечье:       — Раньше тебе нравилась моя болтливость.       — «Нам давно не по девятнадцать, чтобы я велся на подобное».       Пряжка как назло не поддавалась всевозможным ухищрениям, и Скарамучча раздраженно рванул ее на себя. Что-то звякнуло и покатилось по каменной кладке пола, но Кадзуха не обратил на это никакого внимания. С горящими глазами он следил за тем, как тонкая кисть дернула его брюки вниз, а затем уверенно обхватила налитый кровью член сквозь ткань уже давно влажного нижнего белья, принимаясь медленно — явно в отместку — оглаживать его, подолгу задерживаясь на мокрой головке.       «Скажи мне, Кадзуха: ты все еще чувствуешь волнение, когда смотришь на меня? Когда видишь, насколько сильно я возбужден — я все еще волную твое сердце?»       Десятки вопросов проносились в мыслях, пока двое решительно испытывали терпение друг друга на прочность, запираясь в ловушке зрительного контакта. Скарамучча с вызовом вглядывался в подсвеченные огнями ночного города глаза, на безупречную чистоту которых пролили чернила страсти. С болезненным удовольствием замечал, как таяли остатки спокойствия на любимом лице по мере того, как собственная ладонь, уже давно избавившись от всей лишней одежды, ласкала чужое возбуждение прокручивающими движениями, медленно, но верно доводя Кадзуху.       Впрочем, сдаваться так просто у последнего в планах не было, и очень скоро Скарамучча вновь закусил губу, стараясь выдержать возобновившийся размеренный ритм чужой руки уже на себе.       Казалось, Каэдэхара вот-вот потеряет опору: его тяжелое дыхание набирало обороты, а другая рука, все это время мягко придерживающая талию, беспорядочно сжималась вокруг бархатной кожи, наверняка оставляя на ней синяки.       Нестерпимо хотелось бросить к чертовой матери эту затянувшуюся из принципа игру в гляделки, прижаться всем телом к молочной коже и дойти до точки невозврата вместе, уткнувшись в любимые ключицы… А еще хотелось задушить своего молодого человека почти так же сильно, как и поцеловать его припухшие губы. Прокусить бы их до крови, а затем снова съерничать, да погрубее, чтобы точно дошел нужный посыл. Но потрясающий план развалился вместе с остатками самообладания, потому что Кадзуха, роняя тихие, но такие мелодичные полустоны, все же шагнул вперед, вынуждая возлюбленного вновь прислониться спиной к окну.       — И это я, по-твоему, невыносимый? — рассеянно усмехнувшись, прошептал он и с благоговением припал губами к острым ключицам над полурасстегнутой рубашкой. — Иди ко мне…        О господи.       Контраст ледяного стекла с разгоряченной кожей не вставал ни в какое сравнение с тем, что почувствовал Скарамучча, стоило влажным головкам возбужденных членов наконец соприкоснуться.       — К-кадзуха, черт возьми…       — Все хорошо, хорошо, я здесь.       Раскаты грома вторили когнитивному диссонансу, и оба несдержанно застонали, уткнувшись друг другу в плечи. Скарамучча прикрыл глаза, позволяя миру раствориться в этой звенящей какофонии из распирающих его чувств, ощущая, как чужая теплая ладонь обхватила оба органа, сделав первое поступательное движение, отчего кожа вокруг натянулась, обнажая чувствительные уздечки. Слишком ярко, слишком хорошо и долгожданно — казалось, Скарамуччу вот-вот разорвет на части, но Кадзуха вовсе не спешил приручать его хаос.       Повелитель воздушных замков и разбитого прошлого, он направлял в знакомое им обоим русло рвущуюся наружу горечь недоговоренностей и обид. Давал этим разъедающим чувствам трансформироваться во что-то цельное, законченное и совершенно прекрасное, наращивая темп и не переставая жадно ласкать горячую кожу шеи совершенно сухими от повысившейся температуры губами.       В такие моменты Скарамучча верил, что Кадзуха придумал его.        Воссоздал с нуля, как и все свои гениальные сюжеты, что так прекрасно продавались на каждом углу страны восходящего солнца. Прописал желания и уязвимости, отобразил малейшие предпочтения, а теперь просто двигался горячими пальцами от экспозиции к заключению, зная наизусть каждое слабое место своего главного действующего героя.        Дорожка из поцелуев неумолимо вела от ключиц к яремной ямке и выше, пока Скарамучча снова забывал о таком простом процессе, как дыхание, беспорядочно выстанывая имя своей любви и ощущая приближающийся конец этой вакханалии чувств…       Но ему все равно было мало.       Чертовски сильно мало.       Боже, он так привык скучать по Кадзухе, что каждое их «наедине» делало его все более жадным. Жадным до прикосновений, тяжелых вздохов и полустонов, жадным до нежных слов и глубоких поцелуев. Мысли закручивались в новые вихри, сплетались в нераспутываемые узлы, пока тело сотрясалось в предоргазменной судороге, и Скарамучча больше не мог терпеть. Иступленно упираясь лбом в чужое плечо, он накрыл ладонь Кадзухи своей, помогая ему довести их до финального аккорда.       — Скарамучча…       По жилам текла раскаленная лава, вовсе не кровь, и Скарамучча отдавал себя целиком и без остатка, продолжая толкаться в их сомкнутые ладони и всхлипывать от бессвязных признаний. Вцепившись свободной рукой в изящную, кажущуюся такой хрупкой, шею, он отчаянно вглядывался в очерченное красно-белыми бликами прекрасное лицо Кадзухи из-под полуприкрытых век и пытался запомнить его таким: раскрасневшимся, несобранным, нуждающимся в нем, Скарамучче, не меньше…       И, находясь на грани реальности и долгожданного забытья, любуясь живым, искрящимся огнем в глубоких алых глазах, думал лишь об одном:       Так жить он больше не сможет.       — Люблю тебя, — прошептал он окончательно охрипшим голосом, впиваясь короткими ногтями в нежную кожу, оставляя на ней крохотные, едва заметные царапины, словно маленькие напоминания о себе в призрачном будущем, пока пелена удовольствия не обрушилась на него оглушительной волной, окончательно выбив землю из-под ног. — Я люблю тебя, Кадзуха.       Его задушенный, протяжный стон утонул в чужом плече, когда первые жемчужные капли окропили их напряженные животы. Кадзуха последовал за ним, с тихими вздохами в пару резких движений доводя себя до разрядки. После чего, совершенно опустошенный, едва стоящий на ногах, утянул возлюбленного в глубокий, мокрый поцелуй…       Дождь за окнами постепенно начинал отступать.       Косматое токийское небо медленно очищалось от туч, набирая в себя все больше привычной черной краски, а наручные часы, оставленные на небольшой барной стойке, показывали без пяти минут полночь.       Карета вот-вот превратится в тыкву, а сказка завершится звенящей атмосферой недосказанности, потому что никакой хрустальной туфельки на пороге оставлено не будет.       — Эй, Кадзуха, — бесцветным голосом позвал Скарамучча, не сводя взгляда с белоснежного света фар проезжающих где-то далеко внизу машин. Ему не нужно было оборачиваться. Он чувствовал внимательный, выжидающий неизбежного взгляд на своей спине, а потому, легким постукиванием ссыпав пепел с дотлевающей сигареты, негромко произнес: — Человеку свойственно ошибаться, но лишь глупцу свойственно упорствовать в своей ошибке.       Пальцы мягко вдавили бычок в скругленный хрусталь, после чего их обладатель неспешно двинулся в сторону спальни.       — Ни о чем не жалей, мой дорогой капитан Грант. Ты все делал правильно. Просто я больше не хочу быть глупцом.

༺ ◦ ༻

      Утро следующего дня встретило Скарамуччу солнечными лучами из плохо зашторенного окна и нетронутой с правой стороны постелью. Минувший вечер всплывал в не до конца пробужденном сознании обрывками и скорее напоминал сон, нежели ушедшую действительность. Чего нельзя было сказать о его завершении. Вероятно, потому, что сердце в груди отзывалось тупой болью при одной мысли о последнем разговоре с Кадзухой, не позволяя отложить тяготы принятого решения хотя бы до завтрака.       Что ж.       Мотнув головой, Скарамучча решил игнорировать разбитое состояние и обязательно бы преуспел в этом вопросе, если бы…       — Доброе утро, «Дункан».       …Если бы причина его разбитого состояния не стояла сейчас в дверях спальни с улыбкой, отдающей легким налетом безумия, и странным наполнением в обеих руках.       — Доброе, — неуверенно произнес Скарамучча, пока незаметно щипал себя за локоть, силясь проверить, не плод ли это его разыгравшегося воображения. Уж слишком иррационально выглядел Каэдэхара для человека, которого вчера бросили после нескольких лет отношений.       Увы, после пяти с половиной щипков его силуэт никуда не делся, так что Скарамучча вновь сосредоточился на предметах в его руках:       — Что у тебя… там?       Кадзуха словно этого вопроса и ждал. Сделав пару шагов навстречу, он медленно опустился на краешек кровати и аккуратно выложил на простыни свои «дары», первым из которых оказалась увесистая пластиковая коробка средних размеров с надписью: «туристическая АППОЛО». Вторым был крафтовый пакет с незамысловатым «сухой паек», выведенным типографской литерой, а вот третьим… Третьим была книга.       Книга Франца Кафки «Полное собрание сочинений. Том I»       Скарамучча переводил взгляд от одного предмета к другому, силясь разгадать скрытый смысл этого таинственного жеста, пока его льдистые глаза наконец не встретились с огоньками в алых радужках:       — Аптечка, сухпаек и томик Кафки. Все, как мы договаривались, — объяснил Кадзуха, и робкая улыбка коснулась его подрагивающих губ. — А еще два билета на остров Вайхеке. Я подумал, что ты все-таки не захочешь лезть ко мне в дорожную сумку, поэтому…       Скарамучча почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       Сосредоточенно вглядываясь в мягкие черты болезненно-бледного лица с пролегшими синяками под глазами, он словно бы получил возможность увидеть все с другой стороны. То, что было для него сокрыто поздним вечером, то, что так отчаянно Скарамучча не желал замечать, довольствуясь собственными обидами и злостью, наконец подсветилось лучами истины:       На самом деле Кадзуха никогда ничего не забывал.       — Я… я не сдержал своего слова и действительно сбежал от тебя на «необитаемый остров», — еле слышно прошептал он, уже не в силах скрыть дрожь в усталом после бессонной ночи голосе. — Только вот осознал это слишком поздно. И я пойму, если ты откажешься от билетов, моего предложения и… меня. Потому что имеешь полное право, ведь это я глупец, а вовсе не ты, мой милый друг.       О боже.       В окутанной тишиной спальне неожиданно послышался тихий смех с чуть хриплыми нотками.       — Что, правда? — Скарамучча склонил голову вбок, хитро прищурившись: — Поймешь и все? А вот прежний Кадзуха обещал мне «каждую свободную минуту зачитывать Марка Твена, Сервантеса» и других дурачков с комплексом искателя приключений.       Каэдэхара одарил его совершенно серьезным взглядом:       — А ты хочешь?       — О нет, — Скарамучча возвел глаза к потолку, качая головой. — Нет-нет, тебе точно нужны чашка крепко заваренного улуна и длительный сон, раз вообще задаешь мне такие вопросы… Иди ко мне, — он мягко потянул на себя писателя за воротник надетой задом наперед еще со вчерашнего вечера рубашки и оставил нежный поцелуй на бледных, чуть обветренных губах, не в силах сдержать улыбку. — Представляю, что думали люди, у которых ты покупал среди ночи все эти вещи. Просто безумец. Конечно, я поплыву с тобой на этот твой Вайхеке. В конце концов, в моей коллекции действительно не было полного собрания сочинений господина Кафки…       Перистые облака накрывали Токио мягким куполом из белоснежной ваты. Яркие цвета проезжающих где-то там, внизу, машин украшали широкие улицы и дарили успокоение утомленным горожанам, что теперь помогали устранять последствия вчерашнего погодного происшествия. Воистину, восточная столица не умела спать. Она гудела, мигала уютными неоновыми вывесками, постепенно восстанавливалась от минувшего урагана, но не замирала ни на мгновение. Словно огромное сердце, качающее кровь по артериям-проспектам, Токио проживал свое теплое ноябрьское утро благодаря яркому солнцу.       А Скарамучча проживал его вместе с ним, нежась в объятьях своего личного капитана Гранта.