Двойник

— Понимаете, сейчас такое время… — спокойный, размеренный голос совершенно неприметного человека в штатском звучит как сквозь толщу воды. — После нагрузок в процессе подготовки Олимпиады мы были готовы к тому, что это может произойти, поэтому заранее приняли необходимые меры… Толе хочется пошевелиться, но он не может себя заставить оторвать взгляд от безжизненного, мраморного в серый, Костиного лица. «Вы были готовы? Как можно к этому — К ТАКОМУ? — быть готовым?» — орёт у него всё внутри, но в этой комнате из звуков — только стук его сердца. Только его. Теперь — только одного. Он плохо помнит себя до того момента, как два сердца стали стучать в унисон, но теперь Костино сердце остановилось, и одиноко и бессмысленно колотящийся в собственной груди мотор пугает: он не помнит, что с этим делать и как с этим жить. — Меры? — хрипло переспрашивает Максимов, пугаясь собственного голоса. — Меры, — спокойным эхом отзывается бесцветный человек. — Константин сейчас крайне необходим как фигура в медиаполитическом пространстве. Нам жаль, что он скончался, но сейчас он не может выйти из игры… Человек говорит «нам жаль» таким тоном, что Толя прекрасно понимает — не жаль. — …поэтому мы подготовили ему замену. Двойник полностью обеспечен всей необходимой информацией и неотличим от оригинала по внешности и голосу. Вашей задачей будет проконтролировать его на первых порах, передать все тонкости поведения, коих недостаёт в наших данных, ну и — прежде всего — подписать несколько бумаг. Как Вы понимаете, права отказаться у Вас нет. Человек в штатском, как фокусник, достаёт откуда-то тонкую чёрную папку. Максимов смотрит на него долгим взглядом, который прожег бы ткань и расплавил стекло, но человек напротив сделан из чего-то другого. — Я понимаю, — вдруг с тихим смехом говорит Толя, — почему в такой оглушительной тишине не слышу биения Вашего сердца. Потому что у Вас его нет. — Я представляю Систему, — так же безэмоционально, нисколько не оправдываясь, говорит собеседник. — Поначалу было принято решение устранить Вас как единственного свидетеля, но затем оно было пересмотрено. В обозначенной функции Вы будете полезнее, — человек открывает молнию на папке. — Аналитические изыскания показали, что Вы разделите идею сохранить медийный и творческий образ Константина Эрнста с помощью двойника. Максимов смеется в тихой истерике, показывая все зубы. — А если я всё-таки откажусь? — говорит он почти беззвучно. — Неужели Вы думаете, что меня теперь страшит смерть? — говорит он таким ласковым голосом, что стало бы страшно любому, кроме, видимо, этого бетонного человека напротив. — Несомненно, смерть не страшит, — отвечает бетонный бесцветный человек. — Вам огласить список всего, что Вас страшит? Или ограничимся очевидным упоминанием того, что вы провели прошедшую ночь в одной постели? Вы прекрасно понимаете, какие перспективы это открывает. Толя понимает. Толя знает, как Система убирает неугодных, и хорошо представляет, во что превратят его жизнь, исходя из той данности, что сейчас лежит на широкой кровати, прикрытая до горла белой гостиничной простынёй. Костя толком не успел его даже разбудить. Когда Толя вскочил как ошпаренный и включил стоявшую рядом лампу, зрачки в серо-зелёных глазах только-только замерли, и губы, к которым он, не отдавая себе отчета, приник, уже были мертвы. В номер вошли очень быстро, открыв дверь своим ключом. Оторвали живое тело от мёртвого и начали бесчеловечный разговор, который теперь неумолимо подходил к концу. — Я могу задать вопрос? — говорит Толя Максимов, глядя куда-то в пространство за плечом бетонного человека. — Разумеется, вы вправе задавать уточняющие вопросы, — отвечает тот. — У него будет могила? Будет, куда прийти? Хотя… — осекается он и мотает головой рьяно. — Мы уже выяснили, что сердца у вас нет. — У него будет могила. Мы ж не звери какие, утилизировать бесследно, — так же ровно, как и всё до этого, говорит бетонный человек в штатском. — После кремации прах будет захоронен в могиле с чужим именем. — С каким именем? — передёргивает Толю. — Это несущественно, — после небольшой паузы говорит собеседник. — Местоположение мы Вам… — Существенно! — со злобой выплёвывает вдруг Толя, удивляясь сам себе. Бетонный человек напротив на миллиметр, как по линейке, приподнимает бровь. — Напишите там моё имя, — хрипло говорит Максимов. — Я ведь себя хороню, не его. — Вы невероятно романтичны, — сухо говорит человек. — Хорошо, мы исполним ваше желание, поскольку, как уже было сказано, это несущественно. А теперь подписывайте, — бумаги придвигаются ближе. — Кровью? — угрюмо фыркает Максимов. — Синими чернилами, — вежливо отвечает человек. — Подпись, исполненная другим цветом, не имеет юридической силы. Толя толком не читает то, что подписывает. Выбора у него всё равно нет. Бесцветный человек собирает бумаги в папку. — Можно мне с ним попрощаться? — тихо и почти жалобно спрашивает Толя. — Наедине. — Нет, — отвечает тот, закрывая папку с документами. — Вы же уже прощались. Мы Вас еле от него отцепили, — кажется, в монотонном голосе появился какой-то оттенок презрения. Толя смотрит на бетонного человека и тот, кажется, читает в чёрных глазах, что обладатель оных сейчас повесится на ручке двери, наплевав на все взятые на себя обязательства, как только мёртвое тело унесут из этого номера. — Две минуты, — бесцветный человек кривится и становится от этого чуть менее бетонным. Толя садится на край постели, прижимает к губам уже окоченевшие пальцы и в последний раз вдыхает угасающий, растворяющийся в небытии запах его волос, кожи и одеколона. Конечно, Толе сейчас больше всего хочется, чтобы его сердце тоже вот просто так перестало биться, но он знает, что такого подарка судьба ему пока не готовит. — Две минуты прошло, — говорит сзади сухой голос. — Сегодня с Вами поработает наш психолог, а завтра встретитесь с Константином. — С двойником, — тихо хрипит Толя. — Нет никакого двойника, — одергивает его голос. — Вы встретитесь с Константином завтра утром. — Надеюсь, — хрипит Толя, вкладывая в эти слова совсем другой смысл. Он плачет, прижимая к себе безжизненное тело, пока его насильно не отрывают от него ещё раз — теперь уже навсегда.