Двойник

— Он не вполне стабилен и довольно скрытен, — отчитывается бетонному человеку психолог из Системы в конце долгого муторного дня работы с Максимовым. — Но склонен к самовнушению. Он со временем сам убедит себя, что это не двойник, психологическая защита сработает, а мы проследим. Бетонный человек удовлетворённо кивает. Толя всю ночь лежит, свернувшись эмбрионом, без сна и без слёз. Когда за окном начинает светать, он вздрагивает от телефонного звонка. На экране светится — «Константин Львович» — вот так вот, по-домашнему, но официально, он у него записан в списке контактов. — Да, — говорит Толя, поднимая трубку. — Привет, — звучит в трубке знакомый голос. — Я заеду к тебе через полчаса. — Конечно, — отвечает Толя и нажимает на отбой. Толя смотрит на того, кто стоит на пороге, с равнодушным ужасом. Все те же черты, тот же залом на щеке, тот же голос. Почти та же мимика. — Ну привет, — говорит тот, делая шаг в его квартиру, и протягивает руку. Толя пожимает протянутую руку, как во сне, и ждёт. Двойник отработанным Костиным жестом спрашивает одной мимикой, что не так. — Обняться, — говорит Толя тихо. Тот повинуется. — И голову мне на плечо, — подсказывает Толя. На секунду в этих объятиях ему кажется, что всё вчерашнее было кошмарным сном, и сердце пропускает удар. Всё ломается о чужой запах, прикрытый Костиным любимым одеколоном. — Я напишу тебе список, кого так нужно обнимать, — говорит Максимов, и голос его сочится холодным ядом. Тот вдруг серьёзнеет моментом и кладёт руки ему на плечи. — Не дури, Толька. Это я. — Мне сказали помочь тебе… стать им, — Максимов, изогнувшись, стряхивает его руки со своих плеч. — Понимаю, — кивает тот тихо. Толя проводит с ним целый день. Подсказывает мелочи — в мелочах таится дьявол. Движения пальцев, привычки. Списки имён. Называния, которых не знает никто, кроме него. Планы, которыми Костя успел поделиться только с ним. Внутри завязывается всё прочнее ледяной узел. Бетонный человек на том конце прослушки кивает спокойно и удовлетворённо. Толя не спит вторую ночь. Он лежит, закрыв лицо ладонями, и плачет. Бетонный человек на том конце провода неудовлетворенно морщится. На другой день обоим положено разлететься по своим рабочим местам. Эрнст хорошо подготовлен, блистателен и твёрд, звонки и письма текут рекой, и никто даже не замечает подмены. Максимов начинает своё утро очень рано: с того, что «бетонный человек» приводит к нему ещё двоих «людей Системы»: парикмахера, который искусно подкрашивает поседевшие за одни сутки остатки волос, и гипнотизёра. Очнувшись в одиночестве в своей квартире, он понимает, что впервые в жизни проспал на работу, и начинает лихорадочно собираться. В этот момент двойнику докладывают, что его информант под воздействием гипноза был освобожден от лишних воспоминаний. Тот выдыхает: конечно, как профессиональный разведчик, он не должен вообще ничего испытывать к этому странному типу, но он всё ещё человек, и ему жаль этого незнакомого несчастливца. Он готов, в рамках этой странной игры, навязанной Системой, стать ему опорой, насколько сможет. Дни летят один за другим. В желтых медиа мелькает время от времени, что «Эрнст растерял творческое чутьё». Тот-который-теперь-Эрнст хмурится недовольно и переключает акценты на менеджмент и политику. Здесь у него всё безупречно. Медиа начинают ворчать в другом ключе — хоронить творца, разменявшего себя на политику. Тот-который-теперь-Эрнст грустно ухмыляется, думая о том, что они даже не подозревают, насколько правы. Толя понимает, что Косте теперь не до него, и не тревожит по пустякам. Краска давно смылась: Толя, не помня о том, что поседел в одни сутки, рассказывает всем, и Косте тоже, что один из особо сложных проектов стоил ему седых волос. Редкие встречи начинаются с отрепетированный в первый день объятий. Толя как-то дёргается и, тревожно улыбаясь, спрашивает его, не болеет ли тот. Запах — слишком другой, слишком незнакомый, хотя уже и привычный, всё ещё режет ноздри. Второй как-то отшучивается, что слишком изменилась жизнь. Толя это принимает. Они невесело смеются вместе и ныряют с головой в обсуждение нового проекта. Встречи становятся реже, короче и формальнее. Мир понемногу раскаляется докрасна. Толя смотрит на Костю с тревогой, тот или недовольно отмахивается, или улыбается чуть виновато. — Тебя как подменили в какой-то момент, — не выдерживает однажды Толя, когда они сидят рядом на диване на неожиданно безлюдной, а не как обычно, Костиной даче. — Да ну? — фыркает тот, приподняв бровь. — Да, — дрожащим голосом вдруг откровенничает Толя. — Ты совсем другой стал. Пахнешь по-другому, как-то… не знаю. Ко мне по-другому как-то… относишься, — тихо заканчивает он. Уже другой, но такой же бетонный, человек на том конце прослушки едва не начинает кашлять от неожиданности. — Как это — по-другому? — очень серьёзно спрашивает Тот-который-теперь-Эрнст, придвинувшись ближе. В программу его подготовки когда-то входил пункт, что Максимов — его любовник. Но за эти несколько лет до реализации дело не доходило. Всё было как-то само собою и не до того. — Что ты имеешь в виду — «по-другому»? Он кладёт руку на его пах, и Толе почему-то становится страшно от этого касания, но не подчиниться он не может. Внутри начинает биться что-то, необъяснимое, нерастворённое, загнанное глубоко внутрь. Толя подаётся вперёд и впивается губами в губы напротив, давясь тошнотой от чужого запаха и стараясь не закрывать глаз, чтоб видеть привычную картинку. Его имеют на широком диване, долго и даже страстно, под мелькание на московской орбите Первого Канала с замьюченным звуком. Толя смотрит в экран, повернув голову, и это мелькание как будто стирает некую пелену, прорывает упаковочную мутную плёнку, плотно обмотавшую что-то внутри него. — Что примолк? Отвык? — хмыкает Эрнст, кончив и отдышавшись. — А мы с тобой столько лет любовники, так-то. Толя дрожит всем телом. Он целует окоченевшие Костины пальцы в гостиничном номере. Он подписывает бумаги, и теперь ему кажется, что кровью, хотя он вспоминает и ту ремарку про синие чернила. Он встаёт и начинает одеваться дрожащими руками. — Ты хоть в душ сходи, дурик, — бормочет Эрнст. — Что, что-то не так? — Всё не так, — хрипло говорит Максимов, дрожащими пальцами застёгивая последнюю пуговицу на рубашке. — Я — не любовник, а любимый. Ты — сделал мне больно. А Костя… — голос его прерывается, — умер много лет назад. Только меня заставили это забыть. Толя идёт к двери на негнущихся ногах и берёт рюкзак из угла. Он оборачивается, и двойник, развалившийся на диване в вальяжной позе, вдруг подбирается и смотрит с ужасом, понимая, что́ только что совершил. — Я должен играть свою роль. Ты ведь понимаешь? — Играй, — тихо говорит Толя и уходит в темноту. Бетонные люди совсем не по-бетонному кричат друг на друга в душном кабинете. Всё шло настолько хорошо, что группы быстрого реагирования на такой случай не предусмотрено. Толя молча едет по ночному шоссе в сторону своего дома. Дома он заходит в ванную, скидывает с себя всю одежду и мельком смотрит в зеркало. Из зеркала на него смотрит Костя. Не тот, который насиловал его сегодня в шикарном доме на Истре, а тот единственный, который прошептал ему на ухо «доброй ночи» и в ту же ночь ушёл в бесконечную недобрую. Когда на дачу на Истре приезжают, Тот-который-теперь-Эрнст уже одет и подтянут. — Вы устраните его теперь? — спрашивает он хрипло. Один из бесцветных людей принимает какое-то сообщение через крохотный наушник. — Он справился сам, — говорит бесцветный человек. Теперь-единственный-Эрнст закрывает глаза и беззвучно плачет. Толю, застрявшего в разбитом зеркале, как в текстурах, вытаскивают и зашивают многочисленные порезы. На третий день, стоя над свежей могилой, Теперь-единственный-Эрнст говорит даже почти искренние слова про ушедшего друга. Рядом, горькой насмешкой — неприметное надгробие с тем же самым именем. Теперь-единственный, хоть и не был осведомлён об этом ранее, догадывается, что они теперь вместе.