Доживём до понедельника

Декабрьское воскресенье являло из себя нечто святое и умиротворённое. Вечерело нынче рано и глубина затопившей мрачности небесной синевы находила своё отражение в белёсости наземного покрова, придавая красочной праздничности облачению девственно чистого снега. Это была маленькая деревушка, как говорится, маленькая, да удаленькая. Ведь, на удивление, вымирать она не спешила, даже несмотря на скудность её инфраструктуры. В этом месте, и впрямь, как будто время остановилось, откатив его на век назад, это уж точно, а возможно, и на все два. Отсутствие связи и других благ цивилизации, конечно, усложняли жизнь, но это всё компенсировалось красотой пейзажей и неким родным, навивающим детские воспоминания и пахнущим славянскими традициями, забывающимся в городской суете, ностальгическим духом, который затесался среди маленьких деревянных домиков, возымевших на каждой из своих крыш по новой мохнатой снежной шапке. Немногочисленные их ряды были разбавлены другими сооружениями, представлявшими из себя: старую, слегка перекошенную, деревянную часовинку с, прилегающим к ней, разросшимся кладбищем, подзапущенной и обветшалой школой, являющейся по совместительству и детским садом. На фоне всего выделялась небольшая старая, ещё унаследованная со времён СССР, бетонная железнодорожная станция. Она-то сумела отличиться оттенками брутализма, характерными уклону тех лет. Можно даже сказать, что это, возможно, единственная достопримечательность этого места. Но, продолжая углубляться в деревню, что была окольцованна зарослью хвойных лесов и рядами полей с небольшим имеющимся пятнышком озерца, у коего в свою очередь и находился маленький, но вполне ухоженный домик. Этот дом был дачей, доставшейся Фёдору Достоевскому после смерти кого-то из родственников. Кого именно, он даже не знал, что тут сказать, ребёнком тогда он был, когда резко после делёжки наследства у него неожиданно появилась недвижимость в Богом забытом месте. Подробности, как именно это вышло, вызывали вопросы, но впрочем мужчина сейчас вникать в их суть желанием не горел да и смысла не видел. Есть дом — вот и хорошо, к тому же отдых от городской суеты в виде этой достаточно уютной дачи ему был ой как кстати. Так он и наведывался в эту деревню пару раз за год. Но стоило отметить, что, в отличии от прошлых визитов, этот был в максимальной степени спонтанный и непродуманный. Всё началось с усердного выедания его мозгов и разбивания в пух и прах последних нервных клеток не кем иным, как его дорогим и любимым партнёром — Николаем Гоголем. Этот тип умел добиваться своего, правда далеко не щадяще и гуманно, а нагло и с детской назойливостью, как неугомонная птица, без конца щебеча о том, как ему надоело тухнуть в этом сером и душном Петербурге: сходить некуда, обстановка одна и та же, да и похлеще любой поруки! Чувствовал он, видите-ли, себя, как «птица, запертая в клетке». Впрочем, это было в его репертуаре, ведь такие обострения "скуки" у него случались регулярно раз в одну-две недели. И если раньше Фёдор справлялся с этим, показывая Коле новые интересные места, то теперь, уже исследовав каждую подворотню и незакрытую крышу, что уж говорить о достопремечательностях, таковые места исчерпали свою новизну и неизведанность, по мнению неугомонного парнишки. Вот так, растеряв все остатки своего терпения, Достоевский, собрав на скорую руку вещи, сообщил, что они прямо сейчас на несколько дней отправляются в глухую деревню. Судя по интузиазму и просветлевшему лицу с широкой улыбкой и ямочками на щеках, Николаю эта неожиданная новость явно была по душе. Так, через час тряски по автобусам и метро, а после и четырёхчасовой поездки в поезде, они и оказались в этой деревне. Для Фёдора эти дни стали отличной возможностью отдохнуть в кресле у печи, наедине с кружкой пряного чая и хорошей книгой в руках. В то время как Гоголь был предоставлен один на один исследованию новой местности. Так и проходили дни, довольно спокойно и лаконично, на радость друг другу. Их небольшой "отпуск" подходил к своему логическому завершению и, пока Достоевский с утра собирал вещи, Коля, сообщив, что уходит «попращатся напоследок с местной, порядком замёрзшей, флорой и фауной», в миг чуть-ли не вприрыжку вылетел из избы, изчезнув в неизвестном направлении. Фёдор на это лишь пожал плечами, крикнув вслед, чтобы парень возвращался к 4-ом вечера, после продолжив заниматься своими делами. Время приближалось к назначенному часу, а в сердце стали закрадываться некие опасения, казались они излишне глупыми и неоправданными, но трезво рассуждать явно мешали. Однако мужчина всё же решил сначала дождаться наступления договоренного часа, прежде чем принимать какие-либо меры. И вот старые громосткие часы пробили ровных четыре раза, а на пороге назойливая причина всех волнений так и не объявилась. И, нехотя приняв решение отправляться на поиски своего непутёвого парня, Фёдор наспех накидывает пальто с шарфом, хватает на ходу ушанку и выходит в зябкий, пробирающий до костей, холод улицы. Погода не щадила: северный ветер больно бил в лицо и колол острыми ледяными крупицами, словно намереваясь изцарапать или вовсе порезать и без того бледную и тонкую фарфоровую кожу. Но Достоевский упёрто шагал вперёд, увязая в сугробогах, выпавшего накануне, снега, продолжал свои поиски, огибая переулки и вглядываясь в каждые встречные кусты, деревца, дома да сараи. Не найдя Николая среди улиц, Фёдор прогулялся по кладбищу, всматриваясь в окружающие надгробия и протискиваясь меж тесно расположенных могильных заборов, которые успел проклясть раз десять, если не больше. Заодно задавшись вопросом: «для чего мертвецам эти несчастные огороженные пара квадратов земли?». Вопрос хороший, но сейчас не до него, надо было искать своего «потеряшку», а значит, наплевав на собственное, заходящееся в крупной, дрожи тело и пряча покрасневшие, еле-еле сгибающиеся пальцы в карманах, надо было шагать вперёд. Уже на выходе с кладбища Достоевский задумался: «а не мог-ли Николай всё это время быть на станции, ожидая его там?», прикинув, что звучит правдоподобно, он быстрым и максимально возможным в этой ситуации шагом направился туда. В сердце зародилась некая надежда, вероятно, из-за того, что это последнее необысканное место, а, возможно, потому что это было самое логичное предположение, где мог находиться пропавший парень. Но увы, перон пуст, будучи пронизан гуляющим, завывающим ветром, что словно нарочно задевал всевозможные выступы и, держующуюся на одном лишь честном слове, доску расписаний, из-за чего по округе раздавался гнетущий с долей устрашения рокот из мелких постукиваний. Достоевский замер в ступоре, глаза широко раскрылись, а зрачки забегали, в судорожности раз за разом осматривая станцию в поиске единственного за всю жизнь породнившегося силуэта, сердце болезненно кольнуло, затряслось в тревоге. Почему-то с волнением проснулась некая обида вперемешку со злостью. Обидно, что он прогадал, злость за то, что так глупо понадеялся найти Николая здесь. Ещё и появилась вероятность опоздать на поезд. Да, он конечно за час до назначенного времени попросил парня вернуться, но время поджимало, неудача-то какая! Руки сжались, впиваясь ногтями в ладонь, зубы нервно чуть-ли не прокусывали губу, брови свелись к переносице. В голове всплывала уйма мыслей и предположений, что делать и куда идти, а с ними и просыпались предположения: «А вдруг этот придурок под поезд попал? А может, на диких зверей напоролся? А может, от холода в сугробе где-нибудь сейчас полутрупом лежит? А может, вообще сейчас своим телом рыб в озере кормит!? Точно! Озеро!». Спохватился, принял эту мысль, понёсся обратно, откуда пришёл. Так, минуя знакомые улочки, Фёдор добегает уже почти что к их дому. Голова немного кружится, грудь ходит ходуном, с жаждой глотая ледяной морозный воздух, в боку нещадно раздаётся колющая боль — с физической подготовкой и спортом в частности мужчина всегда был на «вы». Но это сейчас неважно, в данном случае главное — найти Николая да на поезд не опоздать, а после можно будет и отдохнуть да и тумаков по шапке последнему надавать — грешно не будет. До цели «дом» с горем пополам добрался и, уже хватанув побольше воздуха, не останавливаясь, на подрагивающих ногах он помчался дальше к последней "остановке" — озеру. Завидев на сером заснеженном льду знакомый силуэт, Достоевский остановился, шумно переводя дыхание, тряхнул головой, проверяя, не привиделось-ли. Нет, не привиделось, и впрямь Коля, сидит на корточках, что-то рассматривает. Мужчина этой картине как-то криво ухмыльнулся, ни то от злости, ни то от радости, что всё же нашёл «своего болвана». Подходит ближе: то-ли у Фёдора поступь по-мышиному тихая, то-ли Гоголь чем-то так увлечён, что не заметил фигуру, появившуюся за спиной. Это даже забавляет парня на миг и, положив руку на плечо «пропажи», он спрашивает: — Идиот, ты на время смотре-... Но договорить Достоевский не успевает: мужчина напротив вздрагивает от неожиданности, со вскриком вскакивает, но тут его нога, не находя опоры на скользком льду, смазывает шаг, и с чётким «блять!» Николай с характерным звуком и брызгами сваливается в прорубь. Фёдор на миг замер, с испугом от неожиданности и нелепости случившейся ситуации бегал взглядом по мутной воде, в темноте которой вскоре появилась светлая макушка. — Ч-чёрт возьми, Д... Д-дост, кто к.. к людям т-так подкрадывается!? П-помоги выбраться! — Высунувшись из воды по голову, кашляя и стуча зубами, осипшим голосом прохрипел Николай, протягивая руку. Мужчина, отмерев, сорвался с места, хватая парня за руку, кое-как помог выбраться из проруби. В итоге, запыхавшись и колотясь, оба рухнули на лёд. — Чтоб я тебя хоть раз ещё взял с собой сюда... — пригрозил Фёдор, влепляя лёгкий подзатыльник. Почувствовав от соприкосновения потяжелевшие мокрые концы белобрысых волос, парень фыркнул, стянул с себя ушанку и надел на голову своему ходячему несчастью. — Т-ты меня в эту пр... прорубь скинул — т-ты меня лечить и-и будешь! — наконец-то отойдя от резкой смены температуры, завёл свою шарманку Николай. Что благополучно было проигнорировано Достоевским в связи с более важным занятием — проверкой времени на наручных часах. — Шевелись давай, "больной", мы опаздываем! — отрезал он и, схватив чуть-ли не за шкирку, быстро поволок продрогшего парня в дом. На переодевание в сухую одежду времени явно не было, тут хотя бы на поезд успеть. Поэтому, схватив уже приготовленные сумки, мужчины помчались на станцию, с, не иначе, как божьей помощью успев запрыгнуть в вагон в последнюю минуту перед отправлением. — С тобой, как я погляжу, без приключений не бывает, да? — кинул ворчливый риторический вопрос Фёдор, доставая из сумки свитер и передавая, съёжившемуся и сжавшемуся в комочек в уголке сидений, Николаю. — Переодень хотя бы верх, а то лечить тебя желания нет никакого. — на эту фразу Коля лишь фыркнул, переодев кофту. Тем временем Фёдор заварил тёплую лапшу с кружкой чая, поставил перед, на удивление, несвойственно замолкнувшим в кои-то веки, Николаем. К еде от чего-то последний пока что не притрагивался, зато припал к чаю, жадно осушая содержимое кружки. С негромким стуком поставил ту на стол, завалился с ногами на сидения и, подложив под голову рюкзак, сильнее закутавшись в куртку, как-то обиженно-хмуро наблюдал за, неспешно поедающим свою порцию лапши, Фёдором. Последний это заметил и вопросительно изогнул бровь. — Ну и чего на меня так смотришь? Ждёшь извинений? В таком случае не дождёшься, ты сам виноват. Я вообще в попытках найти тебя чуть всю деревню не перевернул. Так что это я должен извинений ждать. Ты когда за временем следить научишься? — с нейтральной холодностью и небольшой долей упрёка сказал он, внимательно с прищуром наблюдая за реакцией напротив. Николай же, словно от сказанного растаял, залившись в странной улыбке и смехе, казалось бы, неуместном. Видимо, из сказанного услышал явно что-то своё. — О-о! Так значит ты меня искал! Волновался небось, да? — с тихим хихиканьем и ответным хитрым прищуром поймал на слове он. — Как ты предлагаешь мне за временем следить, когда у меня телефон уже как день разряжен, а часов нет? — начал свою привычную язвительность Гоголь. Фёдор на это лишь многозначительно хмыкнул, не удосужив собеседника ответом или какой-либо реакцией, продолжил трапезу, отмечая в голове, что на Новый год Коле явно стоит подарить часы. Гоголь же, истолковав молчание собеседника как свою маленькую победу, пропустил ещё пару смешков, после которых между мужчинами расцвела тишина. Тем временем живописная русская зима за гудящими от метели стёклами мчалась, открывая перед глазами новый ракурс полотна лесного пейзажа. В синеватом свете по-прежнему молча сидели двое. Сидели, вслушиваясь в ровное дыхание одного и рваное, заходящееся в промозглой дрожи и редких спонтанных смешках, другого, нарушаемое только характерным грохотом колёс об полосы рельс. Заваренная лапша Николая медленно, но уверенно остывала. В то время как довольно уютную тишину всё же разрушил тихий, несколько хрипловатый голос, задавший вопрос: — Ну и зачем ты полез в ту прорубь? Коля, оторвавшись от окна, склонил голову, сверкнул округлившимися глазами, словно сказанное вопрошавшим человеком было той ещё последней нелепостью. — С карасями прощался, конечно! — На эту фразу Достоевский, лишь вздохнув, прикрыл глаза, процедив: — Надо было с теми карасями тебя и оставить... С таким идиотом, как ты, не факт, что и до понедельника дожить можно.