Эксперимент

Джастин

      Брайан разворачивает подарок Эмметта так, будто внутри бомба — или, как минимум, дохлая крыса. Вкусы у них, мягко говоря, не совпадают. Кинни всем своим видом демонстрирует брезгливость: держит коробку кончиками пальцев, будто предпочёл бы воспользоваться щипцами. Но тут со своей «помощью» влезает Гас, и в итоге Брайан больше следит за сыном, чем за подарком. ​​       И так продолжается до тех пор, пока Гас наконец не сдёргивает крышку и не морщит нос, пытаясь сообразить, что же там внутри. На дне лежат шесть предметов: две маленькие резные фигурки и два набора палочек для еды из потрясающего тёмного дерева. Ручки украшает изящная инкрустация, которую я поначалу принимаю за перламутр. Но Брайан разбирается лучше. Достаёт одну из палочек и проводит подушечкой пальца по светлым, слегка пожелтевшим иероглифам.       — Должно быть, старинные, — произносит он. ​​       И тут до меня доходит: инкрустация из слоновой кости. Как и две крошечные черепахи со слегка приплюснутыми панцирями, служащие подставками. Они аккуратно уложены между палочками.       Брайан переводит взгляд на Эмметта. Тот из последних сил строит из себя саму невозмутимость, хотя на деле аж вибрирует от предвкушения. На губах Брайана расплывается издевательская ухмылка. ​ ​      — Что, теперь спишь и с древними китайцами?       Эмметт выглядит шокированным и слегка уязвлённым. ​​       — Я купил их у поставщика, с которым мы организуем вечеринки в азиатском стиле, — с достоинством выдаёт он. — Они принадлежали его пра-пра-кому-то там. Считается, что черепахи приносят долголетие. Вага-сан уверяет, что на его предке это сработало — дед дожил почти до ста лет. Он сказал, что для дня рождения это идеальный символ.       Брайан лишь едва заметно улыбается и опускает взгляд. ​​       ​​​— Неплохо, — бормочет он.       Надеюсь, Эмметт способен перевести это с языка Кинни как: «Они прекрасны, Эмметт, спасибо».       Эм расплывается в широкой улыбке — видимо, перевёл правильно. ​​​       ​— Ох, слава богу! Я так надеялся, что тебе понравится. Как только их увидел, сразу понял — на столе в лофте они будут смотреться потрясающе.       И он прав. Будут. В кои-то веки Эмметту, непревзойдённой королеве эпатажа, удалось сдержать свои порывы и найти вещь, идеально вписывающуюся в минималистичный стиль Брайана.       ​Гас тут же набрасывается на следующую коробку. Внимание переключается, и мало кто замечает, как рука Брайана скользит вперёд и сжимает бедро Эмметта, обтянутое оранжевой кожей. Но Эм всё чувствует. В ответ он коротко хлопает Брайана по плечу и стразу же громко требует выпить.       ​Он начинает вещать о том, какая это нервотрёпка — покупать подарки для истинной дивы. Компания взрывается смехом, из рук в руки передаются бокалы, а Брайан молча наблюдает за тем, как Гас сдирает обёртку с очередного сюрприза. ​​​       ​Очевидно, что все подошли к выбору подарков с душой. Будто хотели доказать Брайану, насколько он для них важен. Деб дарит ему гладкий чёрный шёлковый шарф и ещё один свёрток поменьше, который я успеваю разглядеть лишь мельком. (Позже я узнаю, что это оловянный брелок в виде инь-ян: половинки разъезжаются, превращаясь в медальон со старой фотографией нас с Брайаном — с той самой первой выставки в GLC. Но сейчас Брайан молча смотрит на него, усмехается и прячет в карман.) Вик вручает диск какой-то ирландской джазово-блюзовой певицы Мэри Кофлан, который, судя по всему, хрен достанешь. По тому, как Брайан одобрительно кивает, понимаю — он оценил. А затем Линдси и Мел преподносят сразу два.       ​​​Первый — фотография Брайана и Гаса в рамке. Я раньше её не видел, но от одного взгляда на снимок глаза Брайана неуловимо теплеют. Гас тут помладше — стоит, крепко вцепившись в пальцы отца. Мел внимательно следит за Брайаном, пока тот рассматривает фото, и выглядит довольной, хоть и немного удивлённой его реакцией.       — Это снято в тот день, когда Гас сделал свои первые шаги, — поясняет Линдси. — Брайан как раз был у нас. Гас протопал немного, а затем плюхнулся на попу с жутко озадаченным видом, но тут же расплылся в довольной улыбке. Мы все дар речи потеряли, а Мел бросилась за камерой. Через пару минут он снова поднялся и потопал прямо к Брайану. А потом так и ходил за ним хвостиком. ​​       Брайан едва заметно кивает, не сводя взгляда с фотографии. Гас тычет в неё пальцем.       — Гас! — с гордостью заявляет он мне. ​       — Вижу, — отзываюсь я.       — И папа, — радостно лепечет Гас. — Смотри, папа. Папа и Гас. Вместе. ​​       Он сияет, глядя на отца, и у меня перед глазами вдруг всё расплывается. Чёртова аллергия! Перевожу взгляд на Брайана — того пробирает ничуть не меньше. Но он улыбается Гасу в ответ, проводит ладонью по его макушке и гладит по щечке.       — Да, Гас, — хрипло выдавливает Брайан. — Вместе.       Гас переключает внимание и берётся за вторую часть подарка — довольно большой, плотно набитый конверт. Справиться с ним мелкому не под силу, поэтому он протягивает его отцу. Брайан вскрывает бумагу и достаёт целую стопку карточек разного формата. А вместе с ними — плотный, похожий на пергамент лист, исписанный витиеватым почерком. ​​​       Брайан озадаченно разглядывает содержимое конверта, а Гас громко требует объяснить, что это такое. Так что я забираю пергамент и начинаю читать вслух, пока Кинни изучает карточки. Текст пестрит юридическими терминами — готов поспорить, составляла Мел. И когда до меня доходит смысл написанного, в голове мелькает мысль: что же Линдси пришлось сделать, чтобы её уломать? Перевожу взгляд на Мелани. Та морщит нос и пожимает плечами, но на губах проступает улыбка — видимо, Линдси не пришлось слишком сильно на неё давить.       По сути, эта бумага — что-то вроде контракта, подписанного Мел и Линдси. В нём говорится, что в знак признания роли Брайана как отца они предоставляют ему гарантированное право видеться с сыном — включая, помимо прочего, время, указанное в прилагаемых «купонах». Брайан перебирает карточки, на каждой из которых набросан небольшой рисунок. На тех, что сразу бросаются в глаза, Гас играет в лофте, на другой — они с отцом гуляют в парке. И их много. Штук пятьдесят, не меньше. ​​​      Пытаюсь читать спокойно, но голос отказывается подчиняться. Запинаюсь после первых же двух строчек. Брайан секунду смотрит на меня с каким-то странным выражением, а затем вытягивает шею, пытаясь разобрать текст самостоятельно. Наклоняю пергамент под удобным углом и утыкаюсь лбом ему в плечо. Не хочется разводить из этого драму на глазах у всех. Но нутром чую, насколько всё это для него важно. ​       Сомневаюсь, что эта бумажка имела бы реальный вес в суде, дойди дело до разбирательств. Но для Брайана она значит одно: после всего дерьма, которое Мел выливала на него годами, она признаёт не просто его право присутствовать в жизни сына — потому что на права самого Брайана ей глубоко похуй. Она признаёт безоговорочное право самого Гаса на отца. А значит, Мелани признаёт, что присутствие Брайана идёт ребёнку на пользу.       Вряд ли в мире существует подарок, который значил бы для него больше. ​​       Мне остаётся лишь прижаться к нему ещё теснее. Чувствую, как тяжело и прерывисто он дышит, и пытаюсь без слов дать понять: я всё осознаю.

***

Брайан

      Блядь! ​​​​​       Ебануться!       Это охуеть как глупо, но мне не хватает воздуха. Ради всего святого, это же чёртов кусок бумаги. По большому счёту, он ни хрена не значит. Но…       Блядь!       Чувствую, как Джастин прижимается ко мне, и, клянусь, только это не даёт мне окончательно поехать крышей.       Наверное, все ждут от меня каких-то слов, но я, сука, даже будь у меня уверенность, что голос не сорвётся, понятия не имею, что сказать. ​​       Всё же беру себя в руки — в конце концов, я не какая-нибудь ебаная сопливая лесбиянка.       Поднимаю глаза. Сначала на Линдси. Так безопаснее. Она и без слов знает, что это для меня значит; улыбается, я киваю. Большего и не нужно. Она всё понимает. ​​​       Блядь! Теперь очередь второй.       Собираюсь с силами и смотрю на Мел. На ту, что всегда меня ненавидела и презирала. Какого хуя она это сделала? Дело не только в её жене. Линдси годами пыталась заставить её… точнее, заставить нас вести себя цивилизованно по отношению друг к другу, и это ни хрена не работало. С чего вдруг она…? ​       Ловлю её взгляд. Мел смотрит с нескрываемой враждебностью, и на секунду я вижу лишь стерву, которая за всё время нашего знакомства не сказала обо мне ни единого доброго слова. Ни когда я отказался от родительских прав в её пользу, ни когда спас их ебаную лесбийскую свадьбу, ни когда согласился заделать ей ребёнка — хотя, видит бог, меньше всего на свете я хотел до конца жизни быть связанным с человеком, который произносит моё имя так, словно выплёвывает яд. И охуеть сколько благодарности я за это получил! Стоило мне в кои-то веки пойти навстречу, как она плюнула мне в лицо и выбрала Майки. Сейчас губы Мел плотно сжаты, и она сверлит меня своим фирменным свинцовым взглядом.       Хотя всё это хуйня. За враждебностью кроется усталость и страх. И внезапно я перестаю видеть бешеную стерву. А вижу женщину, которой пришлось несладко — ту самую, что зубами и когтями выгрызала каждую кроху уважения, каждое блядское признание, всё, чего ей удалось добиться. А ещё вижу ту, кто искренне любит моего сына и хочет для него лучшего. ​​       И вот тут-то ебаные стены рушатся, а потолок падает мне прямо на голову. Потому что она, блядь, прямым текстом заявляет: проводить время с отцом, проводить время со мной — важно для Гаса. И я не уверен, что смогу вывезти всё это прямо здесь, на глазах у всей блядской семейки.       На глаза наворачиваются ебаные слёзы, и я не представляю, как заставить их не капать. Но Джастин разворачивает меня к себе и, под прикрытием долгого поцелуя слизывает их. Подаюсь навстречу, ловлю его губы, и пока мир вокруг снова обретает равновесие, до меня доносится звонкий голос Гаса:       ​— Папа! Джас! Смотрите! Я, папа и Джас едим малозеное! ​​       Перевожу на него взгляд. Мелкий размахивает одной из ебаных карточек, где мы втроём уплетаем здоровенные рожки. Ну разумеется, он выбрал именно её. Клянусь, внешне он, может, и копия меня, но в некоторых вещах пошёл, сука, в Джастина. И еда — одна из них. А затем сынок, естественно, требует огласить, предвидится ли мороженое в ближайшем обозримом будущем. Со всех сторон радостно щебечут, что скоро будет обед и праздничный торт. Народ решает, что пора переходить от слов к делу, и на кухне начинается суета: гремят посудой, кто-то лезет в духовку. Голодная паника сына временно купирована, а у меня появляется шанс подняться и подойти к Мел.       Хрен знает, что ей сказать, поэтому тупо упираюсь языком в щёку и жду озарения. Но когда оно наконец снисходит, с языка срывается совсем не то, чего мы оба ожидали.       ​​​— Ты же, блядь, понимаешь, — слышу я собственный голос, — что теперь ты от меня хуй отделаешься. Хрен я теперь от этого откажусь. — Для убедительности взмахиваю зажатыми в руке карточками и внезапно добавляю: — И на второго ребёнка я тоже потребую свои права. Не обольщайся: то, что Майки свалил в свой ебаный Бостон, ещё не значит, что у мелкого не будет отца, с которым тебе придётся считаться. Так что готовься к войне. ​​       — Только рискни, — отзывается она, но голос срывается. Мел судорожно всхлипывает, а потом, блядь, начинает реветь. Всё, что мне остаётся — неловко приобнять её и ощутимо похлопать по спине, чисто чтобы она быстрее успокоилась.       Лесбиянки! Эта хуйня реально заразна.

***

Джастин

      ​​Я так счастлив за Брайана, что готов плясать, орать и разбрасывать серпантин. Но при этом мне хочется вести себя максимально невозмутимо, чтобы дать ему хоть какую-то защиту — укрытие от тех чувств, которые он всегда, блядь, так отчаянно пытался скрыть от окружающих. Хотя, надо признать, сегодня ему это не особо удаётся. А значит, тем более важно сохранять спокойствие. ​       ​Пока все суетятся с обедом, он поднимается и подходит к Мел. Слов не разобрать, но внезапно она уже рыдает у него на плече, а Брайан неловко обнимает её и хлопает по спине. Никогда не видел его в таком замешательстве. Выглядит это настолько уморительно, что приходится приложить немало усилий, чтобы не заржать. ​​​       Перехватываю взгляд Линдси — она смотрит на меня с непередаваемым выражением. Нетрудно догадаться, о чём она думает. Меньше всего мы ожидали, что Брайан и Мел вдруг зароют топор войны и будут разводить сопли в объятиях друг друга, как парочка пьяных дрэг-квин. И тем не менее, это происходит прямо у нас на глазах.       В ту же секунду до нас доходит, что свидетелями этой сцены стали и все остальные, поэтому мы оба синхронно бросаемся спасать своих партнёров.       Линдси вытягивает Мел из рук Брайана, помогает ей вытереть лицо и что-то шепчет. До меня долетает обрывок фразы про «прилечь» — видимо, она списывает её срыв на усталость и отправляет Мел отдохнуть. Одновременно с этим я обнимаю Брайана за талию, а второй рукой провожу по его предплечью и переплетаю наши пальцы. ​       Он крепко сжимает мою ладонь, а затем поворачивается и полностью сгребает меня в охапку. На секунду утыкается лицом мне в волосы, и я крепко держу его.       А потом раздаётся голос Мел. Она выдаёт весьма правдоподобную имитацию своей обычной язвительности, но в интонациях всё равно проскальзывает что-то иное. ​       — Ну что, Кинни, ты собираешься жрать этот ебаный обед или нет? ​       Мы рассаживаемся за столом. Остальные изо всех сил стараются ни единым словом не упоминать о том, что только что развернулось у них на глазах. Судя по гробовому молчанию на эту тему, можно представить, как бурно они будут перемывать им косточки позже. Но пока, слава богу, Брайану и Мел дают возможность прийти в себя и сохранить хотя бы видимость достоинства.       ​Мы только-только усаживаем Гаса в детский стульчик (из-за чего он немного возмущается — считает себя уже совсем взрослым и требует обычный стул), а Брайан опускается на своё место, как я замечаю, что Деб пихает Хантера локтем. Тот тяжело выдыхает, однако всё же бочком подваливает к Брайану со свёртком в руках. Протягивает подарок и тут же отдёргивает, стоит Кинни за ним потянуться. ​​​​​​​       ​— А поцеловать? — выдаёт хуев засранец.       Брайан плотно сжимает губы, бросает на него долгий взгляд, а затем поднимается. Глаза Хантера тут же загораются, и он разве что слюни не пускает на новую рубашку Кинни. Затем Брайан обхватывает ладонями лицо паршивца, а тот вцепляется в его бёдра, пытаясь притянуть к себе. Брайан быстро клюёт его в кончик носа, отталкивает и опускается на стул.       ​Хантер недоволен. Он пытается втиснуться рядом с Брайаном, прямо на моё место, но получает от Деб увесистый подзатыльник. Смирившись, он тащится на другой конец стола, по пути швырнув свёрток в Брайана. ​​​ ​​      Судя по размеру и форме, это ещё один CD или DVD, и я без особого интереса наблюдаю, как Брайан сдирает обёртку. И ровно в тот момент, когда он вдруг каменеет, Хантер подаёт голос:       ​— Это от всех нас. Выбирал Майкл. Бен сказал, что сойдёт, но как по мне — это ебаный отстой. Я бы взял что-нибудь покруче.       Он, как обычно, сально пялится на Брайана, но я этого почти не замечаю. Всё моё внимание приковано к реакции Кинни.       Тот роняет диск на стол и тянется положить еды на тарелку Гаса. Внешне он выглядит достаточно спокойным, но я почти физически ощущаю, как он натянут, словно грёбаная струна.       Сдвигаю в сторону разорванную бумагу и бросаю взгляд на коробку. «Грязные танцы». Кто бы, блядь, сомневался. В этом весь наш драгоценный малыш Майки. Даже находясь за сотни миль отсюда, свалив в закат и не соизволив поздравить своего «лучшего друга» с днём рождения, он каким-то образом умудряется ударить по самым больным местам. Находит способ напомнить, как сильно он его «любит», напомнить, что они были вместе целую вечность, заставить его почувствовать себя… ​      Глаза щиплет, и внутри закипает такая ярость, что я едва себя сдерживаю. Хочется орать и проклинать Майкла. Проклинать их всех за то, что не защитили Брайана от этого хуева манипулятивного говнюка. ​​       Хватаю диск, сам не зная, что собираюсь с ним сделать, но не успеваю произнести ни слова, как его вырывают у меня из рук.

***

Брайан

      Мне даже смотреть на Джастина не нужно, чтобы понять, в каком он бешенстве. Как сильно его трясёт. ​​​ ​​      Да пошло оно всё на хуй!       Хватаю диск и швыряю его Линдси.       — Выкинь в мусорку. Хантер прав. Это ебаный отстой. Заезженное старьё, которое давно пора было списать в утиль.       Все пялятся на меня. Понимают, что что-то упустили, но не догоняют, что именно. Да насрать. Пусть пялятся. Единственные, кто имеет хоть какое-то ебаное значение, сидят по обе стороны от меня. Гас что-то лопочет про добавку подливки, а Джастин… Джастин… ​​       Оставляю Линдси разбираться с Гасом, протягиваю руку и весомо опускаю ладонь на затылок Джастина. Он поворачивается ко мне. В его глазах ярость — блестящая от слёз, но всё-таки ярость. И злится он не на меня, а за меня.       А внутри всё закипает от злости за него. Я ведь клялся, что больше не позволю Майклу отравлять ему жизнь. ​       Поэтому задвигаю гнев подальше и прижимаюсь своим лбом к его. До меня доходит: он всё знает. Знает, какой посыл Майкл пытался впихнуть в этот блядский DVD. В памяти всплывает совсем юный Джастин, выдающий что-то в духе: «Этот фильм — такое старьё», и внезапно я ловлю себя на том, что ухмыляюсь.       Осознаю: если я когда-нибудь снова вспомню «Грязные танцы», это будет ассоциация не с тем, как мы дрочили с Майки, а с дерзким семнадцатилетним пацаном, на фоне которого я почувствовал себя ебаным стариком. ​​​       И с партнёром, который сидит прямо сейчас плечом к плечу со мной и готов перегрызть за меня глотку кому угодно.       Может, не стоит выбрасывать диск. Могли бы посмотреть его вместе. Заценить, так ли всё ещё горяч Патрик Суэйзи. Хотя, пожалуй, это хреновая идея. Вещи редко остаются такими, какими ты их помнишь. Кажется, до меня наконец допёрло — в отличие от Майки, — что рано или поздно приходится взрослеть. Приходится отпускать прошлое. Или, как минимум, оставлять его позади.       Кажется, я, блядь, наконец-то к этому готов. Отпустить и двигаться дальше.       Сын пытается привлечь моё внимание, а партнёр уже улыбается мне. Семья сидит за столом, разделяя со мной этот на-хуй-все-загоны праздничный обед; и даже «муж» матери моего сына в кои-то веки относится ко мне как к нормальному человеку. И если моего старого лучшего друга сейчас нет рядом — что ж, мой новый друг с лихвой компенсирует эту потерю.       — Этот фильм — такое старьё, — бормочу я ему вполголоса, чтобы больше никто не услышал. ​      Джастин на секунду выглядит озадаченным, а затем лампочка зажигается. В глазах вспыхивают смешинки.       ​— А сколько тебе лет? — так же провокационно мурлычет он в ответ, точь-в-точь как в ту ночь. ​​       — Достаточно, чтобы отшлёпать тебя по заднице, — отвечаю я одними губами, пока Линдси пытается привлечь его внимание, чтобы передать тарелку.       Джастин ухмыляется, а затем у него врубается инстинкт вечно голодного растущего организма, и он начинает тянуться за всем подряд, сгребая еду на свою тарелку и на мою.       Возмущаюсь — хотя бы для проформы, — но он замирает ровно на секунду, чтобы быстро клюнуть меня в губы, и снова принимается нас обслуживать. Я же поворачиваюсь, чтобы ответить на болтовню сына. И именно в этот момент кожей ощущаю, как моя жизнь сдвигается с мёртвой точки и берёт совершенно другой курс. ​       И что самое охуенно удивительное — в кои-то веки я не сопротивляюсь. Не цепляюсь за прошлое зубами и когтями, пытаясь удержать всё как было. Я не мешаю этому случиться. Впускаю это новое в себя. Мне даже не страшно.       Не страшно, пока мой партнёр сидит по правую руку, а сын улыбается мне так, будто я какой-то, блядь, охуенный герой, а не тот кусок дерьма, которым собирался стать в роли отца.       И раз уж новая глава моей жизни выглядит именно так — я готов шагнуть в неё.

***

Джастин

​      Я готов был прикончить Майки, когда увидел этот блядский DVD, но потом… потом Брайан дал понять, что это больше не имеет значения. Что Майкл, каким-то непостижимым образом, больше не важен. Я почувствовал себя так, будто это мне вручили подарок на день рождения. О большем я и просить не мог. И не потому, что заноза в заднице, камень в ботинке, ебный геморрой и любые другие подходящие клише, описывающие Майки, исчезли из моей жизни. А потому, что он исчез из жизни Брайана. Брайан наконец-то от него свободен. Ну, или настолько свободен, насколько вообще можно освободиться от человека, который так долго занимал огромное место в твоей жизни и с которым у тебя столько общих воспоминаний. ​​​​​​​       Но ведь можно сохранить лучшие из этих воспоминаний и при этом перестать цепляться за прошлое, отчаянно надеясь, что всё останется как раньше. Это нелегко. Мне пришлось пройти через подобное с отцом, так что я знаю, каково это. Но как только ты делаешь этот шаг, появляется возможность двигаться дальше. Часть тебя больше не скована их ожиданиями — тем, кем они хотят тебя видеть. Тот момент, когда я посмотрел отцу в глаза и заявил, что мне насрать на его требования и что я горжусь собой, стал одним из самых освобождающих в моей жизни. Словно вырезали гигантскую опухоль: больно было адски, но после этого я почувствовал невероятную лёгкость и готовность исцеляться. Шрамы остались, но теперь они затянулись — это больше не открытые, кровоточащие раны, какими они были до того дня.       Надеюсь — нет, верю, — что с Брайаном будет так же. Я видел боль на его лице, когда он отшвырнул этот диск, но вместе с ней заметил и облегчение. И как только от этой вещи избавились, он словно… выдохнул. Стал выглядеть более открытым и счастливым, чем когда-либо на моей памяти. По крайней мере, на людях. И остальные… словно только сейчас осознали кое-что о Брайане, потому что сейчас все, кажется, искренне рады разделить с ним этот день.       В тот момент, когда Брайан швырнул DVD Линдси, Дебби чуть было не открыла рот, чтобы вступиться за свою отсутствующую кровиночку, но я заметил, как Вик перехватил её за руку и покачал головой. Каким-то чудом она промолчала. И теперь, наблюдая за Брайаном и Гасом, видя, насколько Кинни расслаблен и как он смеётся, до неё, кажется, начинает доходить: если она хочет, чтобы её драгоценный Майки был волен двигаться дальше и жить без Брайана, придётся смириться с тем, что и Брайан будет жить без Майки. Нельзя бесконечно требовать, чтобы Кинни ставил чувства её сына на первое место. А значит, ей тоже придётся отпустить эту часть Брайана. В конце концов на её лице расплывается улыбка, и она одаривает нас обоих своим фирменным взглядом «гордой мамочки». ​      Больше никто не упоминает Майкла, не желая расстраивать Дебби, Мел, Хантера или самого Брайана. И никакой неловкости. Его отсутствие вообще не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Словно он переехал ещё несколько месяцев назад. Брайан, Мел, Хантер, даже Дебби — выдыхают и отлично проводят время.       ​Так что, после всех своих страхов, теперь и я могу расслабиться и наслаждаться моментом. Смотреть на выражение лица Брайана, когда ему выносят торт со свечами; видеть, как ему приходится проглотить весь свой цинизм, потому что рядом подпрыгивает от нетерпения Гас, умоляя помочь. Я всё ещё не уверен, что Брайан не ляпнет какую-нибудь колкость, поэтому наклоняюсь к нему и интимным шёпотом обещаю позже пустить в ход губы для кое-чего совершенно иного. Он выдаёт свою фирменную самодовольную ухмылку, и опасный момент благополучно минует. ​       Но больше всего мне нравится наблюдать за ним с Гасом. Видеть, как он осознаёт, что вопреки всему стал хорошим отцом; наблюдать, как до него доходит тот факт, что даже Мел теперь так считает. Он выглядит слегка ошарашенным, но… счастливым. По-настоящему счастливым. ​

***

Брайан

      Обожравшись, мы какое-то время сидим во дворе и треплемся. Сажаю Гаса на качели, а потом мне приходится торчать там часами, раскачивая его, потому что он, блядь, никого больше к ней не подпускает. Стоит кому-то вызваться на замену, как тут же начинается: «Нет! Нет! Хасю, стобы папа касял!» ​​​       ​​​Замечаю, как Эм и Джастин о чём-то втихаря перешёптываются. Чертовски хотелось бы знать, о чём именно, но я обязательно вытрясу это из Солнышка попозже. Эмметт ненадолго исчезает, но возвращается к моменту, когда вся эта орава переходит к кофе и какому-то охуенно навороченному торту, который испёк Вик. В одном его куске углеводов больше, чем я сжираю за неделю. К этому времени мне уже до одури скучно, ноги гудят, и я бы давно свалил, но каждый раз, когда предлагаю закругляться, мой сын выдаёт: «Есё лазок, папа. Пазязя?» И я, естественно, сдаюсь, как последняя ебаная размазня. Но это всё равно в сто раз лучше, чем быть таким же злобным ублюдком, каким был Джек. Так что, думаю, я в любом случае остаюсь в плюсе — по крайней мере, когда дело касается Гаса.       Когда Джастину наконец удаётся отманить сына от качелей молоком и печеньем, Линдси заявляет, что я его балую. Лишь отмахиваюсь. На её лице появляется то самое выражение, словно она вот-вот ударится в лесбийские сантименты, так что решаю — пора делать ноги. Гас немного капризничает, но мы обещаем скоро заехать и снова покатать его на машине.       Все вокруг, блдяь, начинают лезть обниматься, но, полагаю, это небольшая цена за то, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым. Задерживаюсь возле Деб ровно настолько, чтобы сказать: если ей что-то понадобится — пусть звонит. А Джастин, хуй ему в глотку, заявляет, что на этой неделе мы заскочим к ней на ужин, и обещает набрать, чтобы договориться о дне. Она чуть не душит нас обоих в объятиях, но в итоге мы вырываемся на свободу всё ещё дышащими, так что, можно считать, отделались малой кровью. ​​​​      И вот мы едем домой. Пытаюсь выдавить из себя хоть каплю энтузиазма по поводу сегодняшнего вечера — если уж не праздновать, то хотя бы красиво утопить свои печали. И тут этот сучий засранец притормаживает, тянется назад, шарит в пакете с подарками и вытаскивает оттуда ебаную фуражку шофёра. Напяливает её на голову и ухмыляется мне из-под козырька. ​​       — Будут ли у сэра указания насчёт сегодняшней поездки? — интересуется он.       Что ж, пара идей у сэра определённо найдётся.

***

Джастин

      Отдать Эмметту последние подаренные на день рождения деньги за эту фуражку стоило уже хотя бы ради того, чтобы увидеть лицо Брайана, когда я её напялил. Я же видел: он в шаге от того, чтобы скатиться в ебаную хандру из серии «о блядь, у меня день рождения, я старею». Но вся эта херня моментально улетучивается, стоит ему понять, что началась ролевая игра. Он переключается в режим хищника за две секунды. ​​​       ​Брайан командует гнать обратно на ту самую парковку, где мы устраивали машине «тест-драйв». Затем велит раздеться… ну, фуражку, разумеется, оставить. А после приказывает до упора откинуть сиденья, оседлать его и устроить шоу.       И я устраиваю. Выдаю ему такой приватный танец, который он хрен когда забудет. А затем, пока он жадно за мной наблюдает, растягиваю себя, добавляю смазки и скачу на нём, пока мы оба не кончаем так мощно, что, кажется, напрочь забываем, как дышать.       Какое-то время мы лежим, тяжело хватая ртом воздух. Брайан лениво целует меня, и это всегда было едва ли не лучшей частью секса — я точно знаю, что ни с кем другим он этого не делает. А потом он заявляет: ​ ​      — С тебя минет.       Я готов взяться за дело прямо сейчас, если у него остались на это силы, но Брайан качает головой и заставляет одеваться. Приходится поправлять фуражку — в процессе он сдёрнул её, чтобы добраться до моих волос, и она порядком помялась. Но для наших целей ещё сгодится. ​       Затем он заставляет отвезти его в наш любимый переулок. И хотя на улице белый день, мы находим слепую зону за мусорным баком, где я отсасываю ему прямо там. Это пиздец как возбуждает. На этот раз он разрешает мне не снимать штаны, но стягивает свитер и рубашку. Ему нравится, когда я трусь сосками о его бёдра или живот, пока беру в рот. По какой-то причине от этого у него начисто срывает крышу.       После этого мы едем в «Старбакс», чтобы я услужливо завёл его внутрь, нашёл столик и сделал за него заказ на кассе. Он заявляет, что грех не выжать максимум из наличия личного слуги на весь день. Фуражка ни хрена не сочетается с остальной моей одеждой, и люди постоянно бросают на нас странные взгляды, так что он обещает в следующий раз раскошелиться на униформу целиком. Отвечаю, что в следующий раз его очередь, но он лишь смеётся. А потом целует меня и заявляет: когда мы вернёмся домой, он позволит мне ещё немного порулить. И что он с нетерпением ждёт, когда его хорошенько прокатят.       Ублюдок! Мой член только-только начал опадать после минета в переулке, где я так и не кончил, а теперь он снова твёрдый как… да он, блядь, каменный!       И мы, на минуточку, стоим посреди «Старбакса». Ему охуеть как повезло, что у него сегодня день рождения, иначе хрен бы он больше что-то получил. По крайней мере, до тех пор, пока как следует не загладил бы вину!

***

Брайан

      Джастин яростно зыркает с охуенным стояком, и меня это напрочь выносит. Клянусь, всё дело в ебаном кофеине, потому что я сижу и хихикаю, как блядская школьница. Может, это сахарный передоз, а может, у меня окончательно поехала крыша. Но, как бы там ни было, мне насрать — потому что он тоже начинает ржать. Бьёт меня кулаком в плечо и бормочет: «Мудак», но его глаза так блестят, а улыбка такая яркая, затмевает всё чёртово освещение в этой забегаловке.       Вот сука!       Эта гетеро-лесбийская хуйня и впрямь заразна. Но он счастлив, и, как я с удивлением осознаю, я тоже.       Да и хуй с ним!       Мы возвращаемся домой, и я знаю: он непременно потребует расплаты за моё обещание в «Старбаксе». Возникает соблазн подразнить его и заставить подождать, но шанса мне не дают — стоит нам переступить порог, как он набрасывается на меня. И если обычно он у нас властный боттом, то под настроение может превратиться в крайне требовательного топа.       Так что я позволяю ему вытворять со мной всё, что вздумается. Отчасти потому, что так проще. Отчасти потому, что иногда чертовски приятно отдать контроль, зная, что с ним можно отпустить тормоза и не ждать подвоха. Но главная причина — хотя я бы ни на секунду в этом не признался — в том, что потом он будет обнимать меня, и нет на свете ничего охуеннее этого чувства. Нет места безопаснее. Нет ничего лучше, чем лежать в надёжных объятиях Джастина после того, как он в очередной раз доказал: с ним мне не нужно строить из себя неутомимого жеребца Кинни. Не нужно быть всемогущим и непобедимым; ему вполне достаточно обычного Брайана. С этим ничто не сравнится. Разве что моменты, когда я сам впечатываю его в матрас, а после он устраивается у меня на плече так, словно там ему самое место. Обнимаю, чувствую его под боком, и понимаю: теперь здесь мой дом. ​       И это тоже, блядь, охуенно.

***

Джастин

      Прошло немало времени, за которое мы успели перепробовать несколько вариантов сценария «шофёр и его босс». Лежим в обнимку, в тишине и полном комфорте. Интуитивно понимаю, что Брайану не особо хочется сегодня куда-то тащиться, но при этом точно знаю: если предложу остаться дома, он начнёт дёргаться. Решит, что обязан пойти тусоваться в свой день рождения, чтобы доказать… да хрен его знает, что именно он там собрался доказывать. ​​​​       Думаю начать с малого — например, предложить заказать еду на дом. Но не успевает эта мысль толком оформиться, как мой желудок выдаёт поистине невероятную руладу.       Брайана откровенно прорывает на ржач. Отсмеявшись минут через пять, он поднимается и приносит целую стопку наших меню доставки.       — Ради бога, выбери уже хоть что-нибудь, — командует он.       Я бы с удовольствием сожрал пиццу, но сегодня его праздник, так что вытягиваю тайское меню. Он снова смеётся: ​​       ​— Тайская кухня этого зверя не заткнёт. Заказывай пиццу. И чесночный хлеб. И ту сладкую дрянь, которую ты так любишь.       В переводе с языка Брайана это означает: раз уж у него день рождения, то в кои-то веки можно себя побаловать, и он чертовски хочет тирамису. Делаю заказ в нашей местной пиццерии, где обещают доставку за двадцать-тридцать минут. Обычно это означает пятнадцать-двадцать, потому что курьеры прекрасно знают: если привезти быстро — чаевые будут больше, к тому же ехать тут всего ничего.       Тем временем иду в ванную. Когда возвращаюсь, он достаёт пиво из холодильника. Вручает мне бутылку и садится на старый убитый диван, который отдала нам мама. Нам реально надо озаботиться покупкой нормальной мебели, не всё же ограничиваться одной домашней медиасистемой. Подхожу, чтобы плюхнуться на соседнюю подушку, и Брайан сдвигает что-то, освобождая мне место. Понимаю, что это коробка с моими подарками. ​       Нервно сглатываю. Мелькает мысль, что, возможно, стоило бы подождать до конца ужина. Или хотя бы пока он не выдует ещё пару бутылок пива. Но он уже снимает крышку и вытаскивает книгу, лежащую на самом дне.       Для книги форма странноватая — почти квадратная, около тридцати сантиметров в высоту и двадцати восьми в ширину, да и весит она прилично. Он садится и целую вечность пялится на обложку. Это мягкая тёмно-зелёная кожа с тиснёным рисунком. Никаких красок или позолоты — лишь рельефный узор, слегка выступающий над поверхностью. Брайан долго его изучает, медленно проводя пальцем по контурам. ​​       Затем поднимает взгляд на меня и как-то подозрительно ухмыляется. Типичное для Кинни выражение лица. Я уже в курсе: это означает, что вещь ему нравится, но он никак не может догнать, к чему я ему её дарю. Отвечаю ему лёгкой улыбкой. До этого ему придётся дойти своим умом.       Внешний контур рисунка — это большой, сложно переплетённый круг из кельтских узлов. А в центре — узор, который ирландцы называют Кладдах: две руки бережно держат сердце, увенчанное короной. Он прекрасно знает, что означает этот символ. Никак не может определиться, стоит ли ему паниковать из-за того, что я дарю ему такую вещь. Да и хрен с ним! Это ведь не кольцо. И даже не хуев браслет. Ничего такого, что ему пришлось бы носить на себе. А когда он наконец откроет книгу, всё и так встанет на свои места.       — Похоже на ручную работу, — произносит он. — Не знал, что ты ходишь на курсы книжного переплёта, Солнышко.       ​​​Вздыхаю.       — И не хожу. Но знаю ту, кто этим занимается. Ей нужен был их с ребёнком портрет в подарок для бойфренда, так что мы совершили бартер.       Брайан принимает ответ и наконец открывает книгу. ​       Страницы из плотной, тяжёлой бумаги — на ощупь как настоящий пергамент.       На первом листе выведено лишь: «В честь…» — замысловатыми буквами в средневековом стиле. На эту надпись моей искалеченной руке пришлось убить несколько часов. Он опускает взгляд на текст, и выражение его лица неуловимо меняется. Знаю: сейчас он вспоминает всю эту херню в духе «праздновать нужно только достижения» и череду тотальных провалов, к которым это привело — от хастлера на мой день рождения до встречи с ебаным Итаном. ​      Подаюсь немного ближе. Он чуть ощутимо ведёт носом по моим волосам, а затем возвращается к книге и переворачивает страницу. ​​​​​       ​Следующий разворот задаёт формат для всех остальных.       Каждую страницу обрамляет тонкая рамка из кельтских узлов, в которую хитро вплетён Кладдах — каждый раз в новом месте.       Слева, вдоль края, идёт полоса шириной сантиметров десять с карандашными или акварельными рисунками. Где-то один, где-то два, три или целая россыпь мелких набросков. Остальное пространство расчерчено бледными линиями. Я задумывал это как личный дневник. Но если захочет, может писать там списки продуктов — теперь это исключительно его дело. ​      На первом рисунке — они с Гасом. Я срисовал его с фотографии, которую Майки сделал в ночь рождения мелкого. В основном это набросок углём, лишь с лёгкими мазками цвета в волосах Брайана и краснотой на их с Гасом губах. На оригинальном снимке был только торс, но я дорисовал длинную линию его тела целиком. А в самом низу, в углу, почти сливаясь с границей рамки, запрятан крошечный рисунок уличного фонаря. Надо точно знать, что искать, чтобы его заметить.       И он замечает. Понимаю это по тому, как чуть дёргается его губа. Брайан бросает на меня быстрый взгляд и спрашивает: ​​       — И с хуя ли тут нет надоедливого твинка, торчащего под ним?       Ухмыляюсь и легонько толкаю его в плечо, призывая перевернуть лист.       На следующей странице он видит себя, стоящего под этим самым фонарём. Я нарисовал всё со своей перспективы: смотрю на него снизу вверх, пока он слегка наклоняется ко мне. Освещение падает сверху, создавая на лице идеальную игру света и тени, и я изо всех сил старался запечатлеть тот самый момент, когда он призывно проводит языком по губам. Момент, который я до сих пор иногда вижу во сне. ​       Он издаёт тихий смешок и сдвигает ногу так, чтобы плотнее прижаться ею к моей. ​​​​​       Листает дальше. Там полно самых разных сцен — из нашей совместной жизни, но не только. На одной Брайан с Майки — я срисовал это с фотографии в комнате Майкла. Долго сомневался насчёт этой страницы, но не хотел обесценивать место Майки в его жизни. Я никогда этого не делал. Кто знает, если бы Майкл не оказался рядом в самые паршивые годы взросления, возможно, того Брайана, которого я знаю, сейчас вообще бы не существовало. ​       Есть и другие зарисовки. На одной они с Виком — с фотки, сделанной на первом прайде Брайана, когда ему было около семнадцати; на другой — он с Линдси со времён колледжа; дальше — они с Майки после школьного выпускного вместе с Дебби; и ещё одна — снова с Линдси, в выпускных мантиях и квадратных шапочках.       Есть набросок того момента, когда он подписывает отказ от родительских прав на Гаса. Наверху страницы — крошечные грустные фигурки Мел и Линдси по отдельности, а в самом низу — они же, счастливые и вместе. Есть коллаж с их свадьбы: в самом центре Брайан в костюме дрессировщика щёлкает хлыстом, а все остальные носятся вокруг, организовывая торжество. Есть страница, где Тед работает на Райдера, и ещё одна, где Тед вцепляется в карточку «Бесплатное освобождение из тюрьмы» из «Монополии», пока Брайан прячется на заднем плане. Один из моих любимых рисунков — тот, где Майкла сталкивают с обрыва на фоне комикса про Капитана Астро; а ещё небольшая картина, где Брайан и Эмметт танцуют в «Вавилоне». Понятия не имею, что именно Брайан сказал Эмметту в ту ночь (хотя очевидно, что речь шла о Теде), но что бы это ни было, я знаю: для Эмметта это значило очень многое. И, в каком-то смысле, для Брайана тоже. Он так редко позволяет себе проявлять привязанность к друзьям — в смысле, открыто. Так что, хотя он в жизни, блядь, в этом не признается, для него тоже охренеть как важно — находить такие способы.       Что касается его работы — есть набросок, где он проводит презентацию для клиента (я подписал их как «Eyechonics», чисто чтобы его подколоть); ещё один, где он работает за компом на фоне логотипов своих самых крупных заказчиков, и один с наградой «Клио». Я задолбал всех, выпрашивая фотографии, даже Синтию. Они, наверное, решили, что я собираю фотоальбом.       И, разумеется, там полно рисунков с нами. На некоторых мы в постели под синим или золотым светом ламп; на других — вместе с Гасом; на третьих Брайан отдыхает в лофте. Есть набросок, где он кидает мне мяч, и другой — где ведёт меня по улице, когда я до одури боялся выходить один. Есть страница с «Гневом» и та, где он помогает мне клеить плакаты со Стоквеллом. ​​      Я постарался собрать в эту книгу как можно больше всего того в жизни Брайана, что мне хотелось бы отпраздновать. Его победы как мужчины, как друга, отца и любовника. Теперь остаётся только надеяться, что его не стошнит от вида всего этого, выставленного напоказ.       Он листает страницы так долго, что меня начинает потрясывать от напряжения.

***

Брайан

      В кои-то веки я, блядь, напрочь лишился дара речи. В голове ни единого мудацкого комментария, чтобы отшутиться и всё замять. Но он сидит и ждёт от меня хоть каких-то слов или действий, так что приходится выдать любой ебаный жест, чтобы он понял… ​​​​       Нащупываю его ладонь, и когда пальцы сплетаются вместе, ко мне каким-то чудом возвращается равновесие. Возвращается способность как-то отреагировать. Поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и тогда слова становятся не нужны: он читает в них всё, что я хочу сказать. Больше, чем мне когда-либо хватало грёбаных яиц произнести вслух. И он улыбается.       Затем обвивает рукой мою шею, и мы целуемся — страстно и глубоко, и, слава ебаному господу, больше не нужно никаких слов.       Мы даже не услышали домофон, но, видимо, кто-то впустил доставщика в здание, потому что в дверь вдруг начинают колотить. Отрываемся друг от друга; Джастин идёт открывать, а я бережно откладываю книгу в сторону. Хрен там плавал — я не допущу никаких блядских инцидентов с томатным соусом или жирными отпечатками. К произведениям искусства, мать вашу, нужно относиться с уважением. ​      Оборачиваюсь: Джастин уже поставил коробки с пиццей прямо на пол и высовывается за дверь, чтобы поднять что-то ещё. В голове мелькает мысль, что нам реально пора взять себя в ебаные руки и купить нормальную мебель, но она тут же испаряется, когда я вижу, как он заносит внутрь свёрток, подозрительно похожий на очередной блядский подарок, и ещё один охуенный торт. Откуда, блядь, всё это взялось?

***

Джастин

      Блядь, мама! Меня за это стопудово убьют. Ебать, мама, ну зачем?! Он на удивление стойко перенёс всю эту эпопею с днём рождения, но нутром чую: посылка от моей матери станет последней каплей… не говоря уже о блядском торте! У меня потом неделями будет челюсть сводить, пока я буду отрабатывать этот косяк. ​​​​​ ​      Один бог знает, что она там купила. Это может быть что угодно. Господи, только не трусы. Или посуду. Или… ебать! В голову не приходит ни единой вещи, которая сошла бы за приемлемый жест со стороны… о боже, его тёщи. Или как он там её называет. Кем бы он её ни считал, готов поставить свою задницу: в его картине мира она явно не не тот человек, от которого стоит принимать подарки.       Мне такой пиздец.       Подхожу к кухонному острову и сгружаю на него свёрток вместе с тортом. Спиной чувствую, как его взгляд прожигает мне затылок, и понимаю: чем дольше тяну с признанием, от кого эта посылка, тем больше времени даю ему накопить яда.       Делаю глубокий вдох и несу ему этот чёртов подарок.       Вещь запечатана в коробку, так что я без понятия, что внутри. Остаётся лишь молиться, чтобы это не оказалось каким-нибудь редкостным позором. Пытаюсь подобрать слова, чтобы назвать имя отправителя и хоть как-то сгладить надвигающуюся бурю, но таких слов в природе не существует. Поэтому молча протягиваю ему коробку.       Какое-то время он сверлит меня тяжёлым взглядом, а я принимаюсь распаковывать пиццу, притворяясь, что ничего не замечаю. Хотя краем глаза всё равно продолжаю за ним следить, поэтому отлично вижу момент, когда он извлекает мамин подарок на свет. Сердце ухает вниз. Носки! Она купила ему ебаные носки! Я же специально рассказывал ей, насколько он дотошен в выборе шмоток, и в частности носков — именно для того, чтобы ничего подобного не произошло! ​​       Надеюсь, я успею убить её до того, как Брайан прикончит меня.

***

Брайан

      По глазам вижу — он прекрасно знает, от кого посылка. У него такой вид, будто он вот-вот сорвётся в панику. Или, по крайней мере, абсолютно уверен, что сейчас сорвусь я. Ставлю на его дорогую мамочку. Его. Не мою. ​      Забираю коробку, бросаю на него взгляд. Джастин старательно делает вид, что ничего не замечает, и начинает суетливо шуршать коробками с пиццей.       Медленно снимаю крышку.       Носки. Ебучие носки. Мне никто и никогда их не дарил. Даже Тед.       Но это, по крайней мере, не дешёвая синтетика. Я не могу и не стану носить ничего, кроме стопроцентного хлопка. И они должны быть… ​       Будь я проклят. «Calvin Klein». Мягкие, тонкие, чистый хлопок. И, разумеется, чёрные. Идеально однотонные чёрные.       Бросаю на него острый взгляд. Это он ей растрепал. Его мать — до охуения порядочная женщина — ни за что бы не догадалась сама, если бы её не ткнули носом в такие жирные намёки. ​       Джастин всё ещё ломает комедию, притворяясь, что его волнует исключительно пицца. Вот только он откусил от своего куска ровно один раз и теперь выглядит так, будто вот-вот им поперхнётся.       Под носками лежит что-то ещё, но я откладываю эту вещь в сторону. Сейчас важнее открытка — и не из любопытства, а скорее ради того, чтобы помучить его ожиданием. Краем глаза замечаю, как он нервно ёрзает, и, как бы извращённо это ни звучало, мне это нравится. Я выжму из этого момента максимум. Приходится приложить титанические усилия, чтобы удержать лицо и не расплыться в ухмылке. ​​       Его мамочка купила мне подарок. И испекла торт. Готов поспорить, она из тех наседок, кто всё делает своими руками. И он такой же. Ставлю что угодно: в детстве на его дни рождения всегда пекли домашние торты.       И ровно в тот момент, когда эта мысль проносится в голове, утягивая за собой туда, где я не хочу — где я никогда не должен — оказаться, я вытаскиваю открытку из конверта. ​​      Меня бросает то в жар, то в ледяной пот. На секунду кажется, что сейчас вывернет наизнанку. Пытаюсь вдохнуть, но воздух встаёт в горле спазмом, перекрывая кислород. ​​       Я знал, что он за мной наблюдает, и, сука, оказался прав — в следующее же мгновение он падает передо мной на колени. Его руки ложатся мне на плечи, на лицо. Он выкрикивает моё имя, зовёт, пытается вытащить обратно в реальность. С огромным трудом заставляю лёгкие сработать, горло — разжаться и впустить хоть немного кислорода. Дышу рвано, покрываюсь холодным потом, руки ходят ходуном. Блядь. Ебать. Я не могу…       «Я не хочу об этом думать. Не хочу ничего объяснять. Не спрашивай меня, Джастин. Пожалуйста, не спрашивай. Пожалуйста».       ​​​​Знаю, что не произнёс этого вслух. Я бы тупо не смог выдавить из себя ни слова. Но он лишь ещё раз касается моей щеки, поднимается и отходит. Через секунду возвращается со стаканом. Перехватываю его, выпиваю залпом и чувствую, как обжигающий алкоголь разливается по телу, успокаивая и заземляя. ​​​​       Осторожно опускаю стакан на пол и снова беру открытку.       Должно быть, её сделала Молли — его сестра. На лицевой стороне, сверху и снизу, выведено: «С днём рождения». Между этими двумя надписями — контур большого красного сердца, а внутри — нарисована женщина с жёлтыми волосами (явно Джен) и фигурка поменьше, девочка с какими-то оранжево-жёлтыми волосами, что наверняка означает Молли. Открываю, а там радужными буквами: «Брайану, мы тебя любим». И подписи их обеих.       Физически ощущаю, как слёзы режут глаза, и я не хочу, чтобы Джастин их видел. Но в то же время — хочу. Хочу, чтобы он их увидел. Хочу… мне нужно… нет, не нужно, не нужно, я не могу позволить себе в этом нуждаться, но я… Мне нужно, чтобы он увидел. Нужно, чтобы он меня утешил. Мне нужно получить от него ту самую поддержку, которую никто так и не оказал мне тогда, в прошлом. ​      И на этой мысли я ломаюсь — окончательно, на хуй, ломаюсь. Начинаю дрожать всем телом и чувствую, как слёзы просачиваются сквозь веки, как бы сильно я их ни зажмуривал.

***

Джастин

      Блядь! Ёбаный в рот! Что за хуйня? Понятия не имею, что происходит. Не понимаю, что не так. ​​​​​       С носками всё обошлось. Он не проронил ни слова, но на губах промелькнула та самая ухмылка, которая появляется, когда он втайне доволен, но хрен когда в этом признается. А блеск в глазах явно говорил: он планирует выжать из ситуации максимум. Но потом он открыл открытку — и буквально посыпался на глазах.       Ума не приложу, что делать.       Обычно в таких случаях налил бы ему ещё выпить или дал время прийти в себя, сделав вид, что ничего не заметил. Но…       Твою мать! ​       Присаживаюсь вплотную и начинаю гладить его по спине. Он слегка поворачивается ко мне, и тут до меня доходит, что нужно делать. Откуда-то я чётко это осознаю.       Обнимаю, прижимаю к себе, целую в волосы и шепчу, что всё хорошо. Что я люблю его, что я рядом. Кажется, в какой-то момент даже выдаю дурацкое утешительное «тише-тише», и он, блядь, не убивает меня на месте, а лишь вцепляется ещё крепче. И тогда до меня доходит, насколько всё дерьмово. ​       Наверняка дело в них. В тех, о ком мы никогда не говорим. В семейке Кинни.       ​​В том, что они с ним сделали. ​       Его переёбывает вот так только из-за них.       Крепко держу его, и в конце концов ловлю себя на том, что раз за разом повторяю: «Люблю тебя, Брайан. Я так сильно тебя люблю». ​​​       И только тогда он наконец перестаёт дрожать.       ​Какое-то время мы сидим вот так, вцепившись друг в друга, а я продолжаю шептать ему, без конца повторять: «Люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, Брайан. Так люблю».

***

Брайан

      ​Хуй знает, что теперь делать. ​​ ​      Не знаю, кто я. Кем стану после этой минуты. Кем буду для него.       Боюсь пошевелиться, боюсь взглянуть на него — боюсь увидеть в его глазах что-то другое. ​​       Но в то же время…       Чувствую себя… в каком-то смысле свободным. Освобождённым. ​ ​      Освобождённым от необходимости постоянно притворяться. ​       Вот кто я такой, Солнышко. Жалкий пидор, настолько, блядь, ничтожный, что никак не может отпустить то, как папочка ломал его столько ебаных лет назад. И ведь всё это давно уже не должно значить ни хера. Но почему-то значит. Почему-то я всё ещё жду удара. Всё ещё пытаюсь отбиваться. Пытаюсь скрыть это от всех. Всё ещё боюсь. Всё ещё сгораю от стыда. ​      Всё ещё такая, блядь, плаксивая размазня, что реву навзрыд из-за дерьма, которое случилось ещё до того, как ты вообще появился на свет. ​       Вот кто я. И теперь, по крайней мере, ты в курсе. Мне больше не нужно бояться, что ты докопаешься до правды. Остаётся только разгребать последствия того, что ты уже всё увидел. И хотя я до последнего бился, лишь бы этого не допустить, теперь, когда момент всё-таки настал — я почему-то уверен, что смогу всё это вывезти. ​​      Так что я выпрямляюсь и тру глаза ладонями. ​       А затем смотрю на него. Смотрю прямо в глаза, позволяя ему увидеть меня настоящего. И жду его реакции.

***

Джастин

      Когда он отстраняется и выпрямляется, я жду, что он немедленно возведёт вокруг себя привычные глухие стены. Уже мысленно прикидываю, как ему в этом подыграть. Как помочь ему защититься — даже от меня самого, — когда он снова обернётся ко мне. ​​​​       Глаза красные, веки припухли. По щекам тянутся влажные дорожки — ему срочно нужна салфетка. А может, и целая ебаная коробка.       Но он смотрит мне прямо в глаза. Прямо в душу.       Даже больше — позволяет заглянуть в свою. И, как я всегда подозревал, несмотря на все шрамы и внутренние надломы, внутри он ещё прекраснее, чем снаружи.       Грудь распирает от эмоций. Хочется потянуться к нему, целовать, зацеловать до полусмерти. Но я не хочу разрушать это хрупкое мгновение, поэтому сдерживаюсь. Сижу не шевелясь и пытаюсь передать ему, что чувствую; показать, как много значит для меня этот момент откровения, который он только что мне подарил. Позволить ему увидеть всю мою любовь — во взгляде.       И он явно это считывает: с его лица исчезает напряжённое ожидание удара. То самое выражение, которое всегда появляется, стоит ему подпустить меня ближе и почувствовать себя из-за этого чертовски уязвимым. Он слегка расслабляется и выдаёт слабую ухмылку. Затем делает глубокий вдох, с шумом выдыхает, поднимается и уходит в ванную. ​       Возвращается он уже умытым, а на голове наведён фирменный бардак в стиле «только что после траха», от одного вида которого у меня мгновенно твердеет член. На секунду даже мелькает мысль — неужели он всё-таки надумал куда-то идти? Но Брайан опускается рядом, прижимаясь ко мне вплотную, и снова тянется к маминому подарку. ​      — Ты рассказал своей матери, какие я, блядь, ношу носки? — спрашивает он таким тоном, словно это самая дикая херня на планете. ​​       Возможно, это и правда слегка странно. ​​      Но, по крайней мере, это гарантировало: если (а в случае с моей мамой — когда) она решит купить ему носки, то возьмёт правильные. Так что я лишь пожимаю плечами.       Он одаривает меня своим фирменным оценивающим взглядом. Плотно сжатые губы и долгое молчание — пока он не подберёт нужные слова. А затем издаёт тихий смешок. ​       — Ебаная пицца уже наверняка остыла и стала жирной как кусок дерьма, — заявляет он, но при этом его колено плотно прижато к моему, а босые пальцы ног поглаживают мою стопу. ​​ ​​​      Ухмыляюсь, хватаю треугольник пиццы и откусываю здоровенный кусок.       — По мне так вполне ничего, — отзываюсь я.       Он фыркает — мол, это ни хрена не показатель, потому что я ебически всеяден (что лишь отчасти правда). Тем не менее, он тоже берёт кусок и начинает жевать, аккуратно откладывая носки в сторону свободной рукой. ​​       И только в этот момент я замечаю, что на дне коробки лежит что-то ещё.

***

Брайан

      Срыв миновал. И, что поразительно, у меня всё ещё хватает сил смотреть ему в глаза. Ещё поразительнее — могу позволить ему смотреть в мои. ​​​       Настолько ему благодарен, что нет иного способа это выразить, кроме как попытаться не вести себя как конченый мудак. И не сваливать на всю ночь в клуб, как непременно сделал бы тот тупоголовый кретин, которым я был не так уж давно.       Поэтому опускаюсь на убитый диван вплотную к нему и делаю вид, что ничего не произошло, что я только что не выставил себя полным идиотом. При этом изо всех сил пытаюсь дать понять, насколько безмерно благодарен за то, что он остался со мной, и что он… что он мой. Тщательно слежу за тем, чтобы хоть какая-то часть наших тел постоянно соприкасалась. Слов не осталось, а сводить всё к банальному траху сейчас совершенно не хочется. Он заслуживает большего, чем рядовой перепихон, большего, чем мой стандартный арсенал даже в лучшие дни. Так что приходится пробовать другие методы. Да и, честно говоря, не уверен, что вообще потянул бы секс физически. Чувствую себя выжатым досуха.       Я не в состоянии его трахнуть; и уж точно, блядь, не в состоянии об этом говорить. Пока нет. Может, позже, но не сейчас. Так что лучшее, на что меня хватает — это не отстраняться. Не сбегать, не прятаться. Вжиматься в него, чтобы он знал: я никуда не убегаю. Отчаянно пытаюсь впустить его за свои барьеры. Даже если эти потуги выглядят как откровенно жалкое зрелище. ​       К тому же до одури любопытно, что ещё Джен сунула в эту коробку. Какая-то часть меня боится, что это очередная мина, которая рванёт прямо в руках, как та открытка, но сопротивляться желанию узнать нет сил: что же преподнесёт до зубовного скрежета образцовая (хотя уже не настолько образцовая, как я думал раньше) мать моего… партнёра… ​       Да блядь! Она почти что моя ебаная тёща. И что же тёща дарит охуенному-пидору-у-которого-есть-всё-и-который-намного-старше-её-малыша?       ​​Фотографию в рамке, где мы с её сыном вместе. Вот что. ​​​       Достаю её и рассматриваю.       Снимок сделали пару недель назад, в ресторане, куда мы ходили на день рождения Джастина. Совершенно не хотелось туда тащиться, но то был период, когда я лишился работы, а до уничтожения Стоквелла оставалось ещё прилично времени. Мы тогда переживали… определённый кризис. Я бесился из-за хуйни с карьерой, а Джастин мучился чувством вины, считая, что меня уволили из-за него. Его выводило из себя то, как уверенно Стоквелл набирает рейтинги, а я чувствовал себя виноватым, потому что, блядь, Джимбо ни за что не взлетел бы так высоко, не приспичь мне доказывать миру свою гениальность, впаривая электорату кусок отборного дерьма под видом чёрной икры.       Так что мы оба и без того были на нервах; а тут ещё и его день рождения всколыхнул воспоминания о том, каким тотальным пиздецом обернулся этот праздник в прошлом году.       Он, блядь, из кожи вон лез, чтобы не раздувать из этого проблему, всячески давая понять: в этом году он реально ничего не ждёт. Что он отлично усвоил — я ни хрена не умею справляться со всякими сентиментальными праздниками, так что тему лучше вообще не поднимать. Это, разумеется, вызвало у меня железное желание доказать, что я тоже кое-что усвоил. А какой способ лучше, чем дать ему то, чего он меньше всего ожидал, о чём никогда бы не попросил, но чего так сильно хотел — а может, в чём даже нуждался? Поэтому, когда Джен позвала меня на их семейный ужин, я согласился пойти. ​       Нас было всего четверо. Честно говоря, вечер прошёл сносно, даже несмотря на то, что порции оказались до смешного крошечными, и в итоге мы все завалились в «Макдоналдс». Джен умна и умеет с лёгкостью прорубаться сквозь любой пиздёж, так что иногда выдаёт вещи, которые хрен ожидаешь услышать от столь образцовой мамаши. Мне импонируют люди, способные на непредсказуемость в хорошем смысле. Те, кто заставляют взглянуть на себя по-новому. Ломают ебаные шаблоны. ​​​​       Пожалуй, это одно из тех качеств, которые меня всегда цепляли в Джастине.       Молли вела себя вполне терпимо. Сначала немного пофлиртовала со мной, а когда номер не прошёл — переключилась на официанта. Можно было, конечно, посоветовать ей откалибровать как вкусовые рецепторы, так и гейдар, но девчонку всё устраивало. А он, почуяв щедрые чаевые, отвечал взаимностью ровно настолько, насколько это допустимо с малолеткой в присутствии её матери. Мне же хватило одного ледяного взгляда, чтобы до парня дошло: если он хочет сохранить свои яйца (о блядских чаевых вообще молчу), ему лучше не пялиться на моего партнёра. ​​​       ​​Джастин же, если не считать нытья по поводу микроскопических порций, сидел полностью довольный жизнью, ебаный пиздёныш.       ​​Мы все (ну, кроме малявки) выпили прилично вина — видимо, поэтому эта фотография и вылетела у меня из головы. Теперь, глядя на неё, вспоминаю того назойливого фотографа, который к нам подвалил. Я бы послал его куда подальше, но Джен захотела сделать пару снимков. Один общий, один с ними троими, и этот — где только мы с Джастином.       На фото мы оба расслаблены. Моя рука по-хозяйски лежит у него на плечах, пальцы слегка впиваются в предплечье — ровно настолько, чтобы отсечь любые мысли о «приятельских жестах». Достаточно, чтобы транслировать: «Он мой, так что идите на хуй, если вам это не нравится». Джастин сияет, глядя прямо в объектив — той самой фирменной улыбкой Солнышка, которую, как мне когда-то казалось, я больше никогда не увижу. Но сам я смотрю не в камеру. Я смотрю на него. ​       В горле встаёт ком, когда до меня доходит, какое у меня там выражение лица. Джен преподнесла этот снимок в качестве подарка. И я понимаю, в чём именно этот подарок заключается.       Дело не в самой фотографии. А в этом взгляде. ​​       ​​Она показывает мне, позволяет собственными глазами увидеть то, что я чувствую к мужчине, которого обнимаю. Потому что всё это крупными буквами написано у меня на лице. Любовь, гордость, радость. Там есть и страх — но вместе с ним идёт безграничное доверие. Страх, потому что я отлично понимаю, в какое пекло меня швырнёт, если я его потеряю. И доверие — уверенность в том, что он каким-то немыслимым образом спасёт меня не только от этого, но и от прошлого. От ебаного персонального ада моего детства. Но главное, что я там вижу — это вера. Вера в Джастина и, наконец, вера в нас двоих. В то, что мы — это надолго. В то, что счастье реально. Вот что отражается на моём лице.       Вот что Джен подарила мне на день рождения.

***

Джастин

​      Он так долго молчит, разглядывая фотографию, что я начинаю всерьёз опасаться, не окаменел ли он. Ясное дело, если вынести за скобки ту херню в открытке, которая спровоцировала у него срыв (расскажет мне об этом когда-нибудь, если захочет, а нет — так я никогда не стану лезть с расспросами), вся эта тема с «подарком от тёщи», должно быть, стала нехилым потрясением для мистера «я-не-завожу-отношений». Не говоря уже о том, что она сочла уместным не только подарить ему носки (боже, это же чисто мамочкин жест!), но и приложить нашу фотографию — причём с того вечера, о котором он предпочёл бы вообще не вспоминать, учитывая, как его туда затащили. Вы только вдумайтесь: ужин с роднёй партнёра в мой день рождения! Это как-то хреново вяжется с имиджем независимого жеребца Кинни, за который тот всё ещё так упорно цепляется. ​ ​​      Не знаю, то ли истерически ржать, то ли сидеть тихо и молиться, чтобы с меня не спустили за это шкуру.       Наверное, после его недавнего срыва мне следовало бы напрячься, но по его лицу видно: он обдумывает то, что держит в руках, и это ни капли не вызывает у него отторжения.       Когда Брайан наконец поднимает взгляд, замечаю, как едва уловимо дрожат уголки его губ в попытке сдержать улыбку. Разумеется, он не спустит мне это с рук — во взгляде так и пляшет предвкушающее «я тебе за это устрою весёлую жизнь». Меня это вполне устраивает. Главное, чтобы он не начал метать молнии из-за всей этой мамочкиной самодеятельности. Лишь бы его окончательно отпустило. ​       Наконец он едва заметно кивает и, судя по всему, вспоминает про кусок пиццы, опасно свисающий с пальцев. Половину уничтожает за один укус, затем добивает остальное. Брови взлетают вверх, будто он искренне удивлён, что еда так быстро закончилась. Облизывает пальцы, а я прямо-таки кожей чувствую фантомное прикосновение его языка. Слегка ёрзаю на месте, и на его губах тут же расплывается та самая ухмылка — сигнал, что он прекрасно осознаёт, какой эффект на меня производит.       Однако не произносит ни слова, лишь тянется за следующим куском. На этот раз устраивает целое шоу: медленно откусывает, позволяя расплавленному сыру тянуться от зубов к корочке, и втягивает его языком прямо в рот. ​​​​       Вот мудак!       Чтобы немного остыть, встаю и приношу нам ещё пива. А в качестве наказания — выставляю на стол торт, прихватив заодно и нож.

***

Брайан

      Сучий ублюдок. Как будто я стану жрать мамочкин торт после того, как мы до отвала набили желудки блядской пиццей. Мечтай дальше, Солнышко. Он не произносит ни слова, лишь всучает мне пиво и берёт ещё один отвратительно холодный кусок. ​​​​       ​Не уверен, что делать дальше. Осталось ещё немного той дряни, которую он так обожает. Или можно засунуть пиццу в микроволновку. Кладу фотографию на пол, но тут же передумываю. Поставить её здесь некуда, кроме кухонного острова, а там её обязательно чем-нибудь зальют, так что уношу наверх, в спальню, и ставлю возле кровати. В любом случае, это слишком личное. Не имею ничего против того, чтобы расставить по лофту наши общие фотки позже, когда мы обзаведёмся нормальной мебелью. Но только не эту. Она — слишком откровенная. ​​      Интересно, видит ли он в ней то же, что и я. Знал ли, что у мамочки Тейлор припасён этот сюрприз. Но, вспомнив выражение его лица минутой ранее, понимаю — ни хрена он не знал. Сам едва не обосрался от страха. Не могу сдержать ухмылку. Желание заставить его за это расплатиться становится непреодолимым.       Спускаюсь по лестнице. Джастин убирает остатки пиццы. Торт уже перекочевал обратно на кухонный остров. Допиваю пиво и иду к мусорному ведру. Мы пару раз протискиваемся мимо друг друга возле холодильника. Жду, пока он спрячет еду, а затем цепляю пальцами за пояс его треников — тех самых, которые пришлось натянуть, когда мы прервали кое-какие другие занятия, чтобы заткнуть вечно голодного зверя в его желудке. Кто-то другой мог бы решить, что у него глисты — жрёт как не в себя и ни капли не толстеет, чёртов засранец. Но я-то в курсе, что это не глисты, а самый настоящий взрослый дракон; слишком уж часто слышал, как он рычит. ​      Тяну на себя. Какую-то секунду он сопротивляется, а затем резко подаётся вперёд, ныряя в мои объятия. Зарывается пальцами мне в волосы и притягивает к себе, чтобы добраться до губ. ​       Когда поцелуй наконец обрывается, мы какое-то время стоим, тяжело дыша, прижавшись друг к другу лбами. В полной тишине. Чувствую, как остатки напряжения покидают меня, пока с благодарностью поглаживаю Джастина по спине, наслаждаясь его приятным весом в своих объятиях. ​      Снова целую его, пропуская светлые пряди сквозь пальцы. ​​​​       Он слегка отстраняется и улыбается.       — Ну как, созрел теперь для праздничного торта? — с притворной невинностью интересуется он.       Не успеваю даже шлёпнуть его по заднице, как он сматывается с кухни и несётся к телевизору.       — Твой день рождения, — бросает на ходу. — Тебе и фильм выбирать. Но, умоляю, можно хотя бы что-нибудь из этого столетия?       Стоит там и ржёт надо мной, ебный пиздёныш. За такие выходки он стопудово поплатится. И я точно знаю, как именно. Поворачиваюсь к кухонным ящикам, чтобы отыскать подходящее орудие мести, но не успеваю выдвинуть первый же, как Джастин материализуется передо мной. Вся его охуевшая самоуверенность мгновенно испаряется. Теперь он выглядит откровенно напряжённым — как, блядь, и должен. ​​​​       — Нет, пожалуйста, Брайан. Я буду вести себя хорошо, — обещает он тем мягким, хрипловатым голосом, который идеально подходит для этой роли — и от которого у меня мгновенно сводит яйца. — Видишь, — мурлычет он, опускаясь на колени прямо напротив моего стремительно твердеющего члена. — Я хороший мальчик.       ​Он расстёгивает единственную пуговицу, на которой держатся джинсы, и бережно высвобождает мой член. Жадно облизнувшись, на секунду вскидывает на меня взгляд — его глаза уже затуманены похотью. Не сомневаюсь, что мои выглядят точно так же. Когда этот талантливый рот принимается за работу, я зарываюсь пальцами в светлые волосы и прислоняюсь поясницей к кухонному острову, задвигая ящик бедром. Кулинарная лопатка, которой я собирался ему угрожать, нахрен забыта.       Учитывая, чем мы занимались до этого, мне требуется какое-то время, чтобы дойти до пика. Хотя Джастин, похоже, совсем не против, пусть и стоит коленями на жёстком полу. Более того — когда после одного особенно охуительного скольжения языка по щели я почти срываюсь, он мычит «Ещё нет, ещё нет» и берёт так глубоко, что, когда я всё-таки кончаю, едва не давится. Но, видимо, и это его не парит: после всего он продолжает стоять на коленях, старательно слизывая каждую каплю, попавшую на пальцы и подбородок.       Затем бережно прячет мой член обратно в джинсы и пытается подняться. И вот тут до него доходит, как долго он проторчал внизу — колени откровенно подкашиваются. Вздёргиваю его наверх и держу, пока он не обретает равновесие. А потом целую, чтобы почувствовать собственный вкус на его языке. ​​​       — Спасибо, — выдавливаю я, неловко и жалко, совершенно не представляя, как иначе выразить то, что сейчас чувствую. Однако в его глазах появляется тот самый взгляд, который бывает только когда я делаю его по-настоящему счастливым. Так что, полагаю, этого достаточно. По крайней мере, на сегодня.       Иду к телевизору, чтобы выбрать фильм. Мы уже несколько недель пытаемся найти время на «Последние дни», так что сейчас, пожалуй, момент лучше не придумаешь.       Джастин упрямо настаивает на том, чтобы отрезать кусок ебаного торта, и несёт тарелку к дивану. Наливаю себе порцию Бима и приподнимаю бутылку, безмолвно предлагая ему. Он с улыбкой кивает, так что плещу бурбон и ему. Мы редко пьём вдвоём в лофте. Обычно, если я тянусь за бутылкой, значит, у меня включён режим жёсткой анестезии и компания мне на хер не сдалась. Но в последнее время мы иногда пропускаем по стаканчику чисто потому, что нам охуенно комфортно вдвоём. Для меня это совершенно новый опыт. ​      Раньше мне казалось, что я знаю о пьянстве всё. Агрессивные, обозлённые на весь мир алкаши вроде моего старика, глушащие всё, на что хватает денег (и даже больше), лишь бы переварить то дерьмо, которое подкинула жизнь, заставив жениться на обрюхаченной подружке. Желчные, пьющие втихаря лицемеры вроде моей святоши-матери, заливающие в себя пойло, чтобы приглушить боль и стыд от брака с Джеком Кинни. Тусовщики в колледже, а позже и в клубах вроде «Вавилона», прокладывающие себе дорогу к запредельному экстазу через бухло и наркоту… ну, или хотя бы к чему-то на него похожему. И такие, как я — жалкие уёбки, пытающиеся заставить себя вообще ни хера не чувствовать. Больно? Залей это порцией Бима, а если не сработает — занюхай или закинь что-нибудь под язык, и повторяй до победного.       Но я никогда не знал того самого обычного удовольствия — расслабиться в собственном доме, когда на душе спокойно, и выпить чисто ради приятного шума в голове. И, разумеется, главный секретный ингредиент этого рецепта наливают вовсе не из бутылки. Этот ингредиент прямо сейчас устраивается у меня между ног, пока я полулежу на диване, опираясь спиной на подлокотник. Одна нога прижата к спинке, вторая перекинута через его бёдра, а ступня зацеплена за его голень. ​ ​      Он откидывается мне на грудь и привычно спрашивает: ​​       — Тебе удобно? Не слишком тяжёлый?       Издаю тихий смешок, обвиваю рукой его шею и тяну на себя, чтобы поцеловать. Он улыбается, коротко отвечает на поцелуй, а затем поворачивается к экрану, щёлкает пультом и запускает фильм.

***

Джастин

      Разумеется, он ржёт надо мной, когда я умудряюсь пустить слезу на сцене, где Кристиан приезжает к дому Аарона и сцепляется с его мамашей. Хотя мы оба ржём, когда Брайан выдаёт вопрос — с хера ли гетеросексуальных баб так тянет откармливать пидоров? Из-за этого в голове вырисовывается дикое сравнение между Жаклин Как-Её-Там, которая, может, уже и не юная фиалка, но всё равно выглядит до одури элегантно и утончённо, и нашей Деб. Этого хватает, чтобы я давился смехом следующие десять минут фильма, воображая Деб в этой роли. А в финале мы переглядываемся и снова покатываемся со смеху. Мало того, что вся эта тема с Днём благодарения делает сходство с Деб ещё более очевидным, так мы к тому же только что добили на двоих третий кусок торта, который испекла моя мать.       Но я вижу: концовка ему зашла — его руки сжимаются крепче, он зарывается носом в мои волосы и слегка укачивает меня в объятиях. Он всегда так делает, когда пиздецки счастлив. ​​​       Не жду, что он заговорит о своём недавнем срыве, но перед сном он берёт открытку Молли, уносит её в спальню и прячет в ящик комода. А затем пару минут сидит на краю кровати в полном молчании.       Обхожу лофт, выключая свет и заканчивая с вечерней рутиной, потом иду в ванную. А когда возвращаюсь, слышу тихий голос:       — Клэр как-то сварганила мне открытку. ​​       По леденящему холоду в его тоне понимаю — он категорически не хочет об этом говорить. Но, видимо, сейчас ему необходимо вытащить эту боль наружу и перестать от неё прятаться.       Забираюсь на кровать позади него и начинаю разминать напряжённые плечи, чтобы, если ему понадобится на кого-то опереться, оставалось лишь немного податься назад.       Он откидывает голову, подставляя шею под мои пальцы. Затем тяжело выдыхает: ​​​       — Это был мой пятый день рождения. Может, шестой. Выходит, ей было где-то шесть или семь. Она… она не хотела…       ​​Голос обрывается. Прижимаюсь щекой к его волосам.       — Она лишь нарисовала то, что казалось ей красивым, только и всего. Но это были цветы. На обложке — сердце и огромный букет цветов. Джек увидел рисунок и заявил, что это открытка для девчонки. И поинтересовался, уж не баба ли я часом.       Брайан делает глубокий вдох. Секунду молчит, а потом продолжает: ​​       — Джек сказал, что цветы нужны только чёртовым педикам и бабам. Вырвал открытку у меня из рук и разорвал в клочья. Клэр расплакалась, ну и я заодно. А Джек… — из его горла вырывается сдавленный звук, похожий на жуткий смех. — Джек сказал, что я плаксивая размазня и мне пора отращивать яйца. Сказал, пришло время учиться быть мужчиной. ​      Его голос звучит совершенно безжизненно, когда он заканчивает:       — А потом он снял ремень и преподал мне урок. ​       Обвиваю его руками. Пытаюсь представить, как кто-то творит подобное с маленьким мальчиком, который вряд ли был старше Гаса. Мальчиком, который, наверное, был точной копией Гаса — и у меня это не укладывается в голове. Я тупо не понимаю, как кто-то мог так поступить. Но точно знаю, что всё так и было. Я видел шрамы — не на теле, а те, что выжжены глубоко внутри. ​​​​​       Сжимаю его в объятиях ещё крепче и выдыхаю в ухо ту самую мантру, которая помогла в прошлый раз.       — Люблю тебя, Брайан. Я так сильно тебя люблю.       Какое-то время он молчит, лишь накрывает мои руки своими ладонями. А затем произносит — так тихо, что я едва различаю слова:       — Я знаю.       Наверное, это должно быть смешно. Как в «Звёздных войнах», когда Лея признаётся Хану в любви, а тот отвечает: «Я знаю». Но это ни хрена не смешно. Это… это невероятно. Возможно, это самое потрясающее, что он когда-либо мне говорил. В эту фразу вложено столько смелости, столько чёртового мужества, что у меня перехватывает дыхание. ​​       Единственное, что я сейчас могу — это сжимать его в объятиях, целовать макушку, шею, а затем, когда он поворачивается ко мне — щёку.       Вскоре он отстраняется и уходит в ванную, а я забираюсь под одеяло.       Вернувшись, он ложится ко мне, и — в кои-то веки — мы не набрасываемся друг на друга. Лишь сдвигаемся на середину матраса, тесно прижимаемся телами и лениво целуемся. В конце концов, когда я уже лежу, пристроив голову на его плече, придавленный тяжестью его руки, чувствую, как он трётся щекой о мои волосы и негромко произносит: ​​       — Сегодня всё прошло вполне неплохо. Я про день рождения.       Что, разумеется, в переводе с языка Брайана означает: «День прошёл охуенно», «Наши друзья — мировые ребята», «Спасибо» и целую чёртову дюжину «Я люблю тебя». Так что я изворачиваюсь в его объятиях, чтобы поцеловать ещё раз — и всё это заканчивается тем, что мы занимаемся любовью. Медленно, проникновенно, а потом, мокрые и липкие от пота, снова обнимаемся и проваливаемся в сон.​