Ненастоящий экстрасенс

      — Бля, это… Странно, — тяжёлый глоток, выдох, хрип касается ушной раковины. Его прикосновения всё такие же горячие и близкие, волнующие и распаляющие. Чувства затуманивают рассудок. Он не смог бы увидеть ровным счётом ничего, кроме звёзд перед глазами, даже если бы его глаза не были завязаны. Грудь поднималась медленно, но вздохи были глубокими, насколько позволяли лёгкие. Губы слегка приоткрылись, чтобы впустить больше воздуха, а из горла вырывался хрип — надрывный и сдержанный. Татуированная ладонь скользнула вниз по его паху.       — Что именно? — усмехается Коряков, обнажая зубы. Ему не нужно смотреть в глаза, не нужно видеть мимику, чтобы точно знать испытываемые эмоции. Быть на сто процентов уверенным в том, что партнёру с ним хорошо. Опухшие от недавних интенсивных поцелуев губы скользят по взмокшей от напряжения шее, очерчивая каждую взбухшую венку. Он нежно прикусывает кожу, оставляя на том же месте болезненный засос, и, немного отстраняясь, рассматривает получившуюся яркую метку. Для него каждый стон — похвала, каждое прикосновение — поощрение. Большие ладони Кашина скользят по бедру, нежно оглаживая темную ткань брюк, словно бархатную кожу.       — Ты, балахон этот, место… Бля… И не видеть нихуя, — тяжело дышит, брови хмурит, пытается злиться, сопротивляться всем ощущениям влекущим, с ума сводящим. Илья отрывается от шеи облюбованной, смотрит пристально за каждым новым движением. Как глаза под повязкой мечутся из стороны в сторону, как кадык неторопливо по шее прокатывается от глотка тяжёлого. Зелёные глаза смотрели пристально, заворожённо, почти с опьянением. Влекущий терпкий запах, близость разгорячённой кожи, томительное послевкусие поцелуев на потрескавшихся губах. Его почти никогда не опьяняли люди, но этот, даже в своей скомканности, вызывал внутри противоречиво бурные чувства.       — Хорошо, в чём моя странность? — зубы прикусывают мочку слишком сильно, Кашин в ответ сжимает бедро сильнее, стремясь показать, что за любую боль нужно будет расплатиться своей. Илья улыбается, не в силах сдержать желание подразнить. Ему нравится такой Кашин. Заведённый, тяжело дышащий куда-то в ключицы, прижимающий к себе так сильно, будто действиями признаётся в том, чего никогда бы не сказал вслух. Илья ему чертовски сильно нужен. Сейчас, раньше, потом, в будущем, в прошлом, всегда. Коряков поддаётся порыву, тянется ближе, на колено чужое опускается, ткань тёмную складками собирая у паха. Спина изгибается так идеально, чтобы бёдра под идеальным углом проехались пахом по обнажённой ноге, коснулись каждой напряжённой мышцы.       — Я не помню, когда ты в последний раз… — он не успевает договорить, срываясь на сдавленный выдох в плечо. Дышит с трудом, всё так же старается не двигаться, лишь пальцы сжимаются и разжимаются на бедре влекущем. Не видя, трудно понять, что происходит, труднее определить, куда тянуться, как поддаться, где помочь. Но к собственному удивлению, подавшись вперёд, Кашин носом соприкасается с мягкой кожей шеи. Тонкой, гладкой, идеально чистой, усыпанной редкими вкраплениями родинок. Он, кажется, местонахождение каждой по памяти найти сможет. Ворот рубашки пахнет свежестью, контрастируется с привкусом какого-то одеколона. Даже он новый. Кашин убеждается в том, что рядом Илья, лишь из-за его голоса. Манеры касаний и беззастенчивой близости.       — Что? — левая ладонь собирает свисающую с ноги ткань, задирая так же складками к поясу. Пальцы мелко подрагивают от возбуждения, закушенная губа, приглушённый вздох, Кашин татуированной ладонью сжимает шею, оставляя лёгкие, покалывающие поцелуи на открытой стороне. Корякову хочется дразниться. Более развязно водить бёдрами, притираться возбуждённым членом через ткань к ноге партнёра. Как послушная собачка вилять хвостиком от внимания хозяина и добиваться от него похвалы. Ему хватит одного лишь: «хороший мальчик», озвученного Даниным охрипшим голосом, чтобы сдаться, жаться ближе, ласкаться, целоваться, снять наконец повязку с глаз. Интересный контраст. Вроде хотел освободить глаза, а по итогу развяжет руки.       — Вёл себя как мартовский кот, — Илья хрипло смеётся, немеет, чувствуя, как большие ладони скользящими движениями передвигаются к талии. Рубашка лёгкая, не просвечивает, но прилегает близко к телу. Прикосновения горячих ладоней через её ткань ощущаются особенно чувственно. Неторопливое скользящее движение выше, ладони замирают на рёбрах, пальцы скользят по пуговице вверх, начиная неторопливо, на ощупь, расстёгивать одну за другой. Коряков кусает губы, кажется, даже дыхание задерживает, предвкушая каждое новое прикосновение. Даня приподнимает голову, словно надеется через повязку разглядеть лицо. Брюнет замечает движение, тянется к нему ближе, выдыхая в самые губы провокационное:       — Мне прекратить? — Кашин от него такого с ума сходит, голову теряет. Такой Илья не боится ставить условия, чувствует власть и уверенно берёт её в свои руки. Поддаётся касаниям и совсем не боится касаться сам. Пальцы последнюю пуговицу отпускают, ткань рубашки в разные стороны откидывая и к обнажённой коже прикасаясь. Илья сдерживается, чтобы плаксиво не застонать, стискивает зубы и поджимает губы. В этот раз получается, тяжёлый выдох уносится куда-то под потолок тёмного помещения. Опуская голову ладонями лицо полюбившееся обхватывает, пальцами пряди выбившиеся за уши под капюшоном заправляет. Прикасается к губам, но совсем невесомо, следит, чтобы контакт чувствительной кожи был как можно более мизерным.       — Илья, — хрипит, раздражается. Большие ладони рыжего с талии стремительно к бёдрам соскальзывают, кожу мнут парой движений, но там не задерживаются, перемещаясь на плотно обтянутые тёмной тканью ягодицы. Облегчённо-удовлетворённый стон в самые губы, новые, лишь чуть больше прежнего ощутимые соприкосновения губами. Хочется целовать, кусать, тянуть, давить. Хочется больше. Хочется Илью. Сорвать злополучную повязку и концентрироваться лишь на нём. На его глазах, лице, губах, руках, его теле. Даня тянется вперёд, но поцелуй поймать не успевает, тяжело выдыхая от нетерпения, пока названный на бёдрах его ёрзать начинает активнее. Притирается к паху сильнее, даже через складки одежды чувствуя чужое возбуждение.       — Что такое? Не нравится, когда тебя дразнят, милый? — Кашин хмурится, поджимает тонкие губы и бёдрами ему навстречу подаётся, насколько это возможно в его сидячем положении. Слышит выбитый из чужой груди плаксивый выдох и сжимает ягодицы сильнее, к себе плотнее на колени подтягивая. Правая рука оставляет звонкий, хлёсткий шлепок. Илья кусает губы слишком сильно, дышит слишком близко с лицом, почти подцепляет длинным носом ткань капюшона. Ещё один шлепок по тому же месту выходит более грубым, под одеждой, несомненно, остался след. Лишь одна мысль о том, как все следы смотрелись бы на светлой коже Корякова, выбивает тяжёлый вздох. Длинные, покрытые татуировками пальцы скользят под тёмную ткань накидки, кончиками оглаживая линию паха.       — Перестань, ты так же с ума сходишь, — правда. Искренняя, честная. Илья никогда и не врал по этому поводу. Всегда говорил, насколько сильно его влечёт этот здоровый мужик. Насколько сильно желанна каждая секунда близости, проведённая с ним. Дрожь в пальцах, ему хочется касаться более развязно, открыто, без стеснения. Кашин не сдерживается, по личным ощущениям тянется руками, чтобы обхватить партнёра за щёки — попадает. Губы в губы впиваются резко, с напором, он наконец-то целует. Жадно, глубоко, отдаваясь в поцелуй полностью. Илья не успевает толком ничего сделать, но и сопротивляться будет выше его сил. Поцелуй даётся ему как мёд в прекрасный тост, как вишня на идеальном торте, невероятно опьяняющая капля в дорогой бутылке выстоянного в годах вина. Отрываться тяжело, так не хочется, но приходится, чтобы дать старшему набрать в лёгкие как можно больше воздуха.       — Я никогда не скрывал, — Кашин улыбается, удовлетворённый ответом. Кусает губы ещё сильнее, когда тёплая ладонь с паха наконец соскальзывает на светлую ткань боксеров, сжимая возбуждённый член через ткань. Мокрое пятнышко на месте головки выдаёт подтекающий предэякулят, от одной мысли, что прелюдии с тобой и ты сам настолько возбуждаешь любимого человека, почему-то отдаются тянущим ощущением собственного влечения, связывающегося тугим узлом внизу живота. Плотная ткань брюк сковывает движения и возбуждённую плоть, вызывая тяжёлые вздохи от каждого соприкосновения.       Татуированная ладонь давит на возбуждённую твёрдую плоть уверенно, массирующими движениями. Зелёные глаза пристально следят за каждым изменением эмоций на лице партнёра. Ему нравится, как заламываются чужие брови. Нравится, как от простой стимуляции он роняет тяжёлые вздохи сквозь зубы. Ладонь отстраняется от возбуждённого члена, а Даня потеряно глазами под повязкой бегает, не зная, что ожидать от Корякова. Минута отсутствия касаний, вторая. Небольшая паника подстрекает снять с себя повязку, удостовериться, что помимо него в комнате вообще кто-то есть. А если ему почудилось? Почудился Илья? Все его касания, вся близость, все мечты и совместные планы. Шуршание падающей на пол одежды, бляшка ремня, ударившаяся об пол. Нетерпение становится слишком сильным, начинает нервно дёргаться нога, поднимаясь на носок. А следом на ту же ногу ложится тяжёлая рука Корякова, на бёдра опускается его тело, и повязку наконец снимают с глаз, позволяя рассмотреть обнажённого партнёра полностью. Светлая кожа в приглушённом свете непривыкшего зрения кажется особенно привлекательной и манящей. К нему хочется прикоснуться, целовать, гладить, лелеять, превозносить. Становится как-то особенно душно, то ли из-за близости, то ли из-за скомканной у паха ткани. Брюнет не даёт толком на себя засмотреться, утративший терпение сам оттягивает ткань трусов как можно ниже под мошонку, чтобы резинка не мешала действиям. Жадный поцелуй впивается в губы напористо, словно больше ему ничего и не нужно было.       Дрожь по всему телу. Рука Ильи хоть и наскоро смазана слюной, но этого не хватает для качественного скольжения. Движения быстрые, резкие, изводящие, распаляющие. Кашин тяжело выдыхает в поцелуй, правую ладонь вплетает в отросшие тёмные волосы, а левой надавливает на копчик, притягивая как можно ближе к себе. Младший, отрываясь от желанных губ, припадает к шее, осыпая новыми укусами и едва ощутимыми метками. Теперь у партнёра нет преграды перед глазами, теперь так открыто и развязно действовать у него не получится. Но азарт пульсирует в крови, пальцы, сведённые кольцом, опускаются на чувствительную головку, задерживаясь там на несколько томительно медленных движений. Тёмно-зелёные глаза смотрят на то, как собственная рука член венистый надрачивает, как предэякулят на головке выступает и дрожь по спине бежит, когда ладонь Кашина на ягодицы его опускается, у ложбинки вызывающе поглаживая, раздразнивая в ответ. Улыбка сама трогает губы, раздражение партнёра и собственная возможность доминации так сильно пьянят рассудок, что он с трудом удерживается, чтобы не вернуться к ней снова. Голубые глаза всё так же светят покорностью, удовлетворённостью, любовью. Он смотрит конкретно на него. В его глаза, в его черты лица, в каждую частицу, каждую родинку. Движения по члену становятся быстрее, резче, обрывистее. Рука явно устаёт, а собственное возбуждение ярко даёт о себе знать.       Данила перехватывает всё в свои руки почти буквально. Убирая руку партнёра, целует тыльную сторону и закидывает к себе на плечи, заводя крестом с другой за спиной. Илья не сопротивляется, дрожит лишь мелко от предвкушения и будоражащей сознание близости. Тонкие губы касаются его опухших, большая ладонь развязно, уверенно их члены вместе обхватывает. У него другой темп. Более сухой, расчётливый. Движения от самого верха в самый низ. Чтобы в животе летали бабочки и все внутренности переворачивались каждый раз, когда головки соприкасаются. Дрожь из рук перешла на всё тело. Поцелуи почти невинные, мелкие, но мягкие, успокаивающие. Даня не может отвлечься от темпа или сбить дыхание больше нужного. Движения рукой укоряет, не разрывая зрительного контакта с Ильёй. Когда тот плаксиво постанывать начинает и бёдрами вперёд поддаётся, имитация толчков по членам становится медленнее, глубже. Словно необязательная оттяжка оргазма. Корякова от его неопределённости ведёт. У него дрожат бёдра и голова сейчас лопнет от желания долгожданной разрядки. Кашин над самыми его губами нависает, резко ускоряет темп, не сбавляя даже в момент, когда Илья его волосы до боли сжимает и в плечи короткими ногтями впивается. Капюшон спадает окончательно, а Илья с громким, высоким стоном кончает им в руку едва ли чуть раньше самого Дани.       Тяжёлое дыхание, две соприкасающиеся при каждом вздохе груди. Губы, особенно мягко, вязко сливающиеся в поцелуях. Илья сверкает изумрудными глазами, оповещая, что готов к более глубокому заходу. Кашин накидывает на голову капюшон, подтягивая чужие бёдра к себе как можно ближе. Если он так хочет, то мужчина попритворяется ненастоящим экстрасенсом ещё немного.