Сладко-горькая

Lady Gaga, Bruno Mars - Die With A Smile

Им уже некуда было идти. Человечество вымирает, мир поглотили монстры, когда-то дышавшие жизнью. Это подобно чуду – выжить им вместе. Это подобно кошмару – остаться в кромешном одиночестве без родных, без друзей, без будущего, без мечты и цели. Они были грязными, измождёнными и сидели безжизненными статуями во дворе. За спиной тихо урчал внедорожник, впервые за долгое время ослепительно сверкая под палящим августовским солнцем. Мысль о завтрашнем путешествии совсем не восхищает, но иного выхода не было: зомби рьяно захватывали селения, прилегающие к городу, в один из которых перекантовались они. Хёнджин всё продолжал упираться, чуть ли не стоя на коленях умолял Минхо оставаться тут – здесь их дом, здесь есть все удобства для нормального существования, здесь хватило всем восьмерым место, здесь было безопасно. Но никто не встал на его сторону, и, не взирая на обиды, провокационные конфликты, бойкоты Хёнджина в виде отказа от еды, готовились к этой поездке. Однако, вот он, смиренно сидит на пыльной земле, под боком Минхо после мойки машины, делит с ним одну бутылку воды, смахивая пот со лба. Когда паника одолевала сильнее, чем в остальные бессонные ночи, Хёнджин беспомощно поделился тем, что Минхо был единственным его утешением и будет, пока их не разлучит смерть, даже если она наступит завтра. Минхо тогда кутал в своих объятиях и укачивал то ли его, то ли себя, защищаясь от заедающих чувств обреченности. В тот день он только осознал свою ничтожность в титанически закручивающемся апокалипсисе. – Скорее бы наступила зима, – выдыхает Хёнджин, бросая мелкие камушки гравия на ворота. Симфония частых ударов о металл напоминала Минхо о давно ушедших днях, когда они зависали в танцевальном зале. – От этой чертовой пыли скоро астма разовьётся. – А я не хочу, – Минхо поймал чужой вопросительный взгляд и потянулся убрать с волос Хенджина засохший лист. Он не спешил с ответом, заворожённый своим парнем – как же сильно Минхо его любит, и он несомненно пустил бы себе в висок пулю, если Хёнджина не будет рядом. – Нам будет трудно выживать в холодных условиях. – Только эта причина? – Хёнджин прижался теснее, теперь уже ставя одну ногу поверх чужой. Тревога давно заселилась в его когда-то искрившихся счастьем глазах, но на миг в них драгоценными камнями замерцала детская игривость. – Или ты просто не приготовил подарок мне на Рождество? – Приготовил еще после Нового года, но он остался в нашей квартире. Минхо не мог не думать о своём прошлом, бывшее настоящим еще полгода назад, когда в его жизнь только-только пробивались солнечные лучи после разрушительного торнадо проблем: удалось помириться с родителями, наконец открыл свою танцевальную студию, с непоколебимой решимостью смотрел вперед с Хёнджином и собирался сделать предложение ему. Как оказалось, всё было лишь куполом грёз, и самое ужасное поджидало за поворотом, сшибая с ног прямо в пасть смерти. И время в этой катастрофе было богом, во что Минхо всецело верил. В знойное лето прохладные ладони Хёнджина удерживали его канатом в бесконечном ворохе дум, и Минхо в молчаливой благодарности накрыл их своими, умещая сплетенные ладони на своей щеке. – Что за подарок? – тихо спрашивает, и Минхо с горечью признаётся себе, что проникновенный голос Хёнджина лишь единственная музыка в необъятно тихом мире, затухание которой загубит его раньше предписанной смерти. – Билет на концерт Ланы. На самом деле еще не покупал – копил деньги, чтобы полететь зимой в отпуске на ее концерт. Ты мечтал об этом. На глазах напротив застыли слёзы. Хёнджин смотрел на него с невыразимой нежностью, в его перепачканном пылью, машинным маслом, потёками пота лице – Минхо бы сказал, что во всей клубящейся над ними тьме – взгляд был необыкновенно светлым, что хотелось то ли ослепнуть от них, то ли утонуть в них, и Минхо не мог и не желал отрывать с него свой, ответной любовью. Они оба не удержались, словно на мгновенье мысли друг друга стали читаемы, и обожглись губами друг друга. Это было недолго и почти призрачное соприкосновение, достаточное, чтобы после кожа покалывало языками пламени. – Я тоже хотел купить тебе билеты на концерт The NBHD, – дыхание Хёнджина приятно остужало его губы, пока прижимались лбами. – Они анонсировали тур по Америке, также планировал поездку туда. Минхо не может насмотреться на него, смотря исподлобья, и отзеркаливает его негромкий смешок. – Похоже сожительство повлияло на нас сильно. Что ни день, то одно совпадение! – голос напружинился от проскочившейся радости, и Минхо показалось, что они вновь вернулись в те студенческие дни, когда они вот так сидели и шептались за деревьями общежития. – Мир мог бы подождать немного, пока мы не исполним мечты… Хёнджин уводит взгляд куда-то в сторону, и в его поджавшихся губах Минхо угадывает неясную неуверенность, словно обдумывает что-то, прежде чем сделает серьезный шаг. И ничего в голову не приходит, чтобы даже гипотетически предположить, что за шаг, на что шаг, и что это за откуда-то взявшаяся неуверенность, медленно, но мерно ломающая стену их безмятежного уединения. – Но у нас есть одна общая мечта, которую можем воплотить сейчас, – и не успевает Минхо даже недоумевать, как Хёнджин, пыхтя, достаёт из заднего кармана маленькую вещь. – Ты выйдешь за меня? Это было кольцо. То есть не совсем настоящее кольцо, а рукодельное, сделанное из подручных материалов. Основанием была тонкая медная проволока, вроде той, что используют для проводов – такие они находили в кладовой этого дома и вынесли за ненадобностью в гараж, и тогда Минхо даже не обратил внимание, как Хёнджин очень заинтересованно рассматривал материал. Проволока, сплетаясь в косу в волнообразном движении, образовывала круг, место соединения которого закреплена полусферической жемчужиной, неумело закрашенная лаком. Украшение так много говорит о его создателе – как пытался сделать мягкие волны, исцарапав кабель плоскогубцами; как пытался покрыть поверхность камня золотистым лаком для ногтей, что на кончиках его указательного и большого пальцев были видны неровные штрихи. Неистовый выдох покидает лёгкие, и одна слезинка всё же срывается с его глаз. Минхо поднимает голову, встречая нетерпеливое ожидание на чужом лице. – Я люблю тебя, Хёнджин, – слова едва выговариваются языком, и Минхо задушенно всхлипывает, когда обнимает Хёнджина за плечи. – Так люблю, что ты даже представить не можешь. Люблю, люблю… – Я тебя тоже люблю, Минхо. Кольцо по размеру идеально село на безымянный палец. На искусственном камешке Минхо видел отражение себя – влюбленного, плачущего как маленькое дитя, разрывающегося от счастья, которое не умещалось в его тело, а в украшении – чувства, невысказанные слова, искренние усилия Хёнджина. Находясь в эпицентре коллапса ужаса, Минхо отыскал своё бессмертие. Однако момент их нежного умиротворения и торжественности быстро сошёл на нет, когда Минхо пересел на колени Хёнджина. – Думаю, затягивать с брачной ночью не стоит, если послезавтра покинем это место, – соблазнительно тянет он, жадно стискивая ладонями чужие бёдра, и целует покрытую мурашками шею. У Хёнджина закатываются глаза. – Тебе ведь хочется присвоить своего хёна полностью, да, Хёнджинни? – Да, я хочу тебя трахнуть. – Тебе нужно постараться, чтобы я не передумал. Несмотря на то, что они были во дворе, куда любой из друзей мог выйти из дома и застать их в самой непристойной позе, они льнули друг другу так, словно хотели срастись, хрипло стонали и исступлённо притирались. Машина, на которую Минхо прижимал голову Хёнджина и голодно целовал, вполне прятала их от любопытных глаз и при появлении постороннего давала время привести себя в порядок. Они могли легко оправдать себя, потому что долгое время не оставались наедине: комнат в доме было мало, из-за чего спали все вместе; днём Чан разделял каждому дела, что невозможно было уединиться где-то; участок довольно тесен, из растительности только тонкие стволы берёзы и невысокие кустарники, а других отдельных помещений, кроме гаража, не имелось. Целомудренные поцелуи и невинные объятия не могли полностью утолить жажду – всегда было недостаточно, критически мало. В собственной квартире никогда не утихала страсть, и этот дефицит ощущался очень остро. – Растянешь меня? – прерываясь на реплику, Минхо сцеловывает вздохи с чужих уст. – Твой хён давно не ощущал твоего члена в себе. Минхо почти хнычет от внезапной потери, стоило Хёнджину лишить его себя, отстраняясь на такое расстояние, чтобы рассеять туман в голове обоих. Залёгшее между его нахмуренными бровями сомнение заставляло Минхо нервничать. – Но, Минхо… – робко говорит Хёнджин, и смотрит на свои грязные руки, что у Минхо резко щелкает осознанием. – Не думаю, что мы можем заниматься этим в таком виде, тем более у нас нет смазки. Детская растерянность на его лицо Минхо кажется слишком очаровательным, и он обратно притягивает Хёнджина к себе, убирая отросшую челку к затылку. – Глупышка ты моя, – целует лоб, чувствуя прилипшую к своим губам частички пыли. Минхо на секунду отклоняется в сторону и мелко трясет бутылкой воды, из которой не так давно выпивали. – Нехваткой воды, к счастью, мы не страдаем. После умывания лицо намного стал лёгким и от касаний больше не было неприятно, но проблема со смазкой всё еще оставалась нерешённой. – Что предлагаешь вместо смазки? – Минхо осязаемо чувствует взгляд Хёнджина, лижущий его оголённые участки тела, когда расстегивает рубашку, оставаясь на его коленях, и обтирается смоченной тканью. – Я не собираюсь лезть туда влажными водой пальцами. – У нас есть более альтернативный вариант, – и смотрит на чужую ширинку плутоватыми глазами. Хёнджин понимающе ухмыляется и усаживает Минхо ближе к паху. – Тебе нужно быть тише, окна открыты. Минхо почти касается его губ, пока жарко не выдыхает: – Я не хочу, чтобы кто-то услышал твои стоны. Они только для меня. Руки обвивают тела друг друга. Поцелуи голодные, зверски дикие в попытках запомнить каждый изгиб, каждые углы, родинки, костяшки, словно слепой изучает буквы подушечками пальцев. То ли зенитное солнце, то ли горячие дыхания повышают температуру воздуха на несколько сотен градусов, что в одежде они почти тают как восковые свечи, поэтому ненужные тряпки отбрасываются на ближайшую доску. Минхо в одной лишь расстёгнутой рубашке, Хёнджин – в боксерах. Минхо сперва давит ладонью промежность младшего, а потом поспешно отодвигает в сторону бельё, восхищённо оглядывая его член, ощущая, как сам возбуждается сильнее. – Ты кончишь только в меня. Кивок служит исчерпывающим ответом, и вновь тесные объятия, укусы, поцелуи, а также сплетенные пальцы, обхватившие органы в плотном кулаке, что стоны царапали горло в попытках вырваться на свободу. Удовольствие закручивается в воронке с другими сладкими чувствами, вмиг обвившие парней словно веревкой. Прислушиваясь к внешнему миру, Минхо ничего не слышит, словно время застывает, всё живое стихает, точно давая последнюю возможность полностью раствориться друг в друге. – Я сейчас… – Еще нет, – Минхо ласкает языком его открытую во всю шею, слабо посасывая. Тоже едва держится на плаву, сохраняя уцелевшее самообладание при себе. Оценивая состояние Хёнджина под собой – слабого, дрожащего, жадно хватающего воздух, Минхо порывается сделать всё сам. Собирает предэякулят, сложив руки лодочкой, заводит руку назад и, когда один палец с тупой болью входит внутрь, Минхо низко хрипит, не зная, куда себя деть от разрывающих тело чувств. Вдруг его бёдер нежнейше касаются прохладные пальцы Хёнджина, снова заземляя и успокаивая Минхо – если он был катастрофическим штормом, Хёнджин всегда был его безмятежным океаном. Их случайное столкновение было судьбой, которую Минхо предпочёл бы закончить на этом моменте – в абсолютном блаженстве, от распирающего счастья, с неумещаюшей внутри любовью к человеку напротив. – Всё хорошо, Минхо. Мы можем этого не делать. – Но я хочу, Хёнджин. Это будет моим «да». Хёнджин повержено застывает, но лицо быстро принимает хнычущее выражением, с которым зарывается в его шею, тихо всхлипываю. Вроде двадцатишестилетний парень, а в объятиях Минхо становится совсем малышом. – Я люблю тебя, Минхо. Очень, – глухой голос вибрирует в области ключицы, а руки моментально обхватывают талию Минхо. – Без тебя не выживу ни секунды. – Я тоже, малыш, - его губы оставляют короткие поцелуи в волосах. – Но я не выживу сейчас, если ты меня не трахнешь. Хёнджин мило смеётся, отпрянув от него на крошечный миллиметр, а затем помогает Минхо обратно умостится на своих бёдрах, чтобы самому его подготовить. И это, правда, ощущается совсем по-другому, не так, как Минхо делал сам, и сколько бы подобное не происходило, каждый раз как неповторимый первый раз. Сейчас, действительно, иной уровень, с явным ощущением приближения смерти, им хотелось подчинить все плохие прошлые и будущие воспоминания этому моменту. Когда гибель настигнет их – умереть с улыбкой. Минхо цепляет подбородок младшего и обращается к себе, чтобы поцеловать глубоко, чувственно, так, словно выливает в него как в пустой сосуд свою душу. Осторожно опускаясь на член, Минхо позволяет себе один промах, громко простонав имя Хёнджина, который наверняка разнёсся по всему двору эхом и безошибочно услышали другие. Как же вдруг стало чертовски похуй. Минхо размашистее двигается, вонзается зубами в его плечо, насыщая лёгкие терпким запахом Хёнджина. Хёнджин сипло стонет, беспокойно мечется ногами, царапает спину Минхо короткими ногтями, его горячие слёзы впитываются в волосы Минхо. Крушение происходит моментально, накрыв их огромными волнами. – Да, Хёнджин, я согласен.