Сладко-горькая

М♡

1:06 AM

ты где?

минхо

ты люб шь мен?

ты пил?

дв

да

ты не ответильна вопроч

тв любишь меня?

хёнджин ты ведь знаешь

скажмиииии

ну же

я люблю тебя

тргдв

тогда

оттрахац мегя хорозееко

мтнхо

ты в каком баре? с тобой кто то есть?

я не вбаре ав кафе озде дома чогира

сфнмин и чонин сижчт

скоро приеду оставайся там не пей больше

есди обкшаешь отымнть не бцжу

эй

минхо

хорошо я предупрежу сынмина чтобы проконтролировал

ты смльно зол намя?

на меня

прлсти

я ннзнабтчто ст мной

всё нормально поговорим завтра

тв же не бцдешь спатт сотмноц

ая не зояу так

не хочу так

минхо

гдн тф

где ты

я буду рядом когда ты проснёшься

я лбблю ткбя мигхо

не лставляц мкня большп

не оставляй

пожвлуйста

[доставлено]

Минхо приехал быстро. Хёнджин даже не успел собрать своё разваливающее сознание воедино, чтобы не выглядеть настолько разбитым и в хлам напившимся. В последнее сам же верил с трудом. Сынмин и Чонин, которых заставил составить ему компанию, не притронулись к алкоголю, больше поддерживая стенания Хёнджина, в особо эмоциональных моментах отбирали его стаканчик и успокаивали всем, чем умели. В последнее время сие его состояние стало частью повседневной жизни точно так же, как чистить зубы перед сном или смотреть на время перед тем, как встать с кровати – если во втором случае это было хорошей привычкой, первое грозило перейти во что-то опасное, граничащее с потерей рассудка. Хёнджин сходил с ума. Минхо обменивается взаимным кивком с его друзьями, прежде чем перекинуть руки Хёнджина себе на плечо и вывести из кафе. Ноги заплетаются, словно норовят сами сбежать отдельно от тела, в глазах рябью плывет действительность. Хёнджину настолько не было плохо, насколько ощущал себя отвратительным в объятиях своего парня – в голове снова восстают все подробности того вечера, когда позволил себе самые возмутительные слова в адрес Минхо, потому что больше не в силах отбиваться от сомнений, что его больше не любят, и так получилось, что Хёнджин не умеет разговаривать по-взрослому. Может, всё же лучше было не отвечать на его сообщения, чтобы самому добраться до дома пешей прогулкой, хоть так лишние мысли выветрились бы весенней прохладой. Покурить бы еще для полноты картины, тогда и вид истерзанного усталостью лица Минхо не отдавалось бы болезненной пульсацией в груди. Хёнджин прочнее цепляется за его плечи и этой же рукой мажет по щеке невесомыми касаниями – мягкая, чистая от макияжа и гладкая как у младенца. На ней должны расцветать ласковые поцелуи, а не выдерживать слёзы, кои скатывались из-за него в тот день. – Почему… – язык отказывается работать, прилипая к нёбу. Хёнджин, икнув, обвивает уже двумя руками плечи Минхо. – Почему ты не злишься, обижаешься? Из-за этого… чувствую себя паршиво. Я так виноват, Минхо… Шаги замедляются, пока окончательно не замирают у тротуара. Тяжелый вздох моментально прилипает к лёгким липким чувством вины, а отсутствие тени эмоции в его голосе, когда заговаривает с ним впервые за сегодня, гремит в ушах неприятным скрежетом. – Прошло два дня, как мы поссорились, и за это время я успел и злиться, и обидеться, пока мне не пришло осознание, что в этой ситуации конкретно виноватого нет. Наша проблема в том, что мы не услышали друг друга, – рука Минхо скользит по спине к загривку, чтобы дальше, слабо одаривая улыбкой, погладить по голове. Хёнджин ластится как уличный кот в морозную ночь в поисках ласки. – Мы поговорим об этом завтра, хорошо? Хёнджин участливо кивает и жмётся ближе, зарываясь носом в его шею, и Минхо сразу же подхватывает на руки. Осадок, случайно всколыхнувшийся внутри смесью горечи и паники, обратно оседало на дне желудка. От него пахнет шампунем, свежим запахом тела и теплом. Или, как люди называют, домом. Минхо был для него домом, полный уюта и тепла, куда хочется возвращаться и возвращаться после работы, после тяжёлого дня, зная, что тебя не прогонят как бродячего пса. Минхо не собирается с ним расстаться, и Хёнджин понимает, что дома всегда будут ждать его. Целует его в висок, притираясь своей небритой колючей щекой в его, что-то шепча на ухо, неразборчивое для Хёнджина, которого кружило не то от избытка спирта в организме, не то от желания. Скрип шин проносится мимо, когда Минхо снимает блокировку машины и ставит его на ноги, чтобы открыть переднюю дверцу, но Хёнджин, пользуясь моментом, припирает старшего к этой самой двери нетерпеливым поцелуем. Прилагая усилия держаться на ватных ногах, хоть и упасть на колени перед его ширинкой выглядит не таким уж плохим началом ночи – бывал там несчитанное количество раз – Хёнджин вытягивает из-под джинс края его футболки и жадными касаниями царапает кожу до мурашек. А Минхо отвечает, но не так, как Хёнджин хотел бы, потому что, по сравнению с ним, прекрасно осознаёт, где они находятся. В его действиях нет ни капли удивления и растерянности, словно ожидал от него чего-то эдакого, ведь то слёзное сообщение, может и было проигнорировано, принялось со спокойным смирением, потому что вот он, Хван Хёнджин, как на ладони. Простой и открытый словно азбука для детей. – Минхо… – с мольбой, с отчаянием, с надрывным стоном в губы, склоняясь над старшим томящейся жаждой. Конец апреля, но ветер сегодня по-другому пронизывающий – понимание приходит только когда Минхо своими загребущими ладонями распахивает ворот водолазки, оголяя плечо Хёнджина, чтобы холодными пальцами сбавить его запал. Плотно стиснутые зубы не позволяют углубить поцелуй, поэтому Хёнджин, заламывая брови в недовольстве, с причмокиванием отстраняется, чуть не спотыкаясь назад об бордюр, если бы его не удержали. Кажется, сейчас голова расколется надвое. Едва осилив тяжесть век, Хёнджин фокусирует взгляд на Минхо, который, не выпуская его из-под объятий, сперва оглядывается по сторонам – в узкой извилистой улице, освещенная редкими фонарями, в темноте снуют коты и несколько пьяниц – а потом спешно отворяет уже заднюю дверь автомобиля, чтобы в следующую секунду впихнуть его пьяную тушку под тихое «блять». – Мы могли бы подождать до дома, но то, что ты делаешь со мной, убивает всё моё терпение, – усмехнувшись как-то по-доброму, совсем неуместно в их случае, Минхо забирается внутрь, подбирая его неуклюжие ноги к себе на колени. Его пальто отлетает на переднее сиденье, кожаная куртка Минхо обнаруживается там же. Губы, изрядно опухшие и покрасневшие пуще прежнего, пылая жаром, пленяли чужие израненные нескончаемым потоком мыслей, которых у Хёнджина всегда было невообразимо много. Плаксивые мольбы и тихие всхлипы распарили стеснённый салон сладкой истомой, что в нём Минхо остро чувствовал невысказанную боль Хёнджина – он от чего-то мучался, что-то выедало внутри настолько сильно, насколько долго не прекращались его слёзы, насколько отчаянно выпрашивал признания. – Скажи… – шумно вдыхая, всхлипывает, схватив низ свитшота Минхо. – Скажи, что любишь меня… – Я люблю тебя, Хёнджин. – Ещё… Голос обрывается на новые слёзы. Его горячее перегарное дыхание бьётся о шею Минхо, который продолжает нежить поцелуями по всему лицу. – Люблю тебя. Очень сильно. – Ещё. – Хёнджинни, только тебя люблю, – смотрит сокровенно, опускаясь ближе, чтобы убедить Хёнджина бескомпромиссной честностью, что никому прежде не удавалось поселиться столь глубоко в его сердце, что никому прежде не удавалось поколебать его мир, что никого так прежде не удавалось любить, как его. – Люблю бесконечно. Припаивает губами его, чтобы вдохнуть в него жизнь – в глазах Минхо Хёнджин был утопающим, безнадёжно барахтающийся на поверхности за неимением опоры. Минхо хочет быть этой опорой, которая не провалится и будет держать его твёрдо. Ужасная загруженность, сверхурочные работы отбирали всё его личное время, что Минхо уже был на грани истерики, из-за чего Хёнджин был полностью предоставлен себе. В погоне за карьерой Минхо терял самую важную часть своей жизни: понимание и поддержка Хёнджина хватили на первую неделю, со второй начались мелкие конфликты, пока к третьей не приняли более масштабные обороты. Тогда они сильно отдалились, каждый не желал выйти со своих сторон баррикад. С той порхающей любви выпали крылья, в постели тепло остыло, а молчание ошивалось по углам квартиры холодным сквозняком. Кожу обдаёт волной мурашек. Минхо обнимал ладонями его рёбра, поглаживая большим пальцем живот, пока Хёнджин, потерянный в ощущениях, тихо постанывал и звал его. Минхо поднимает свой торс, и резкий выдох перебивает чужой сиплый голос. Длинными полосами падали тени от ресниц его закрытых глаз, создавая иллюзию слёз, смоляные волосы разметались по лицу и сиденью, рот приоткрылся в полузабытье – весь этот вид делало Хёнджина непорочно хрупким, акварельно прозрачным, эфемерным, словно проведешь пальцем по нему, растворится в воздухе. В том, как он как откидывает голову назад, как издаёт все те красивые звуки, выглядит совершенным, поэтому Минхо считает преступлением не признаться вновь: – Я люблю тебя, Хван Хёнджин. Продолжает ласкать губами и языком медовую кожу, пока подбородком не цепляется за пояс брюк Хёнджина. В салоне машины температура точно поднялась на пару десятков градусов – на окнах уже наслаивалась легкая плёнка пара, и пот скатывался с шеи под свитшот, поэтому Минхо одним махом сбрасывает лишнюю одежду. Хёнджин, по-прежнему задыхаясь своими стонами, елозит задницей по сиденью и оставшейся в себе силой тянет пояс своих брюк, не взирая на то, что наверняка не расстёгнутый ремень больно давит на выпирающую тазовую косточку. Жаркая духота кружит голову похлеще алкоголя. Минхо, отодвигая ногу Хёнджина у себя на бедре, тянется включить лишь приборную панель машины и прибавить подачу холодного воздуха кондиционера, за одно, пошарив бардачок, выуживает смазку с презервативами – их спонтанный секс обязывал иметь всё необходимое везде, чтобы без лишнего воздержания справиться с их высоким либидо. – Можешь повернуться, малыш? – заботливо спрашивает Минхо, вернувшись в исходное положение. Похлопывает его по животу пальцами и заглядывает в его искаженное истомой лицо, отмечая, что Хёнджин совсем в невменяемом состоянии – зажмурив глазами, всё также ворочался, словно что-то причиняло ему нестерпимую боль. – Тебе будет неудобно. Ответом послужило продолжительное мычание, и Минхо, шумно выдохнув, делает это сам. Сперва освободив Хёнджина от тисков одежды, ставит его в такое положение, где грудь касается сиденья, а голова не будет биться о дверь, и вплотную прижимается к двери с противоположной стороны, чтобы задница свободно стояла ровно на той высоте, которая будет оптимальнее для них. Даже если высота потолка не позволяла в полной мере разогнуться, о Хёнджине хочется позаботиться первостепенно – это было какой-то заложенной в него с самого начала программой, что-то на уровне инстинкта – Хёнджин для Минхо был человеком, которого хочется укрыть, беречь, защищать. Может он и был выше, шире, да и был вполне взрослым мужчиной, кто по сути должен создать свою семью и быть её крепостью, в задворках сознания Хёнджин всё такой же неуверенный подросток со школы, до смерти пугающийся молний и гроз. В несдержанном порыве нежности Минхо прижимается губами к прогнутой пояснице, ловя языком волну дрожи чужого тела, и тут же чуть не проглатывает его, когда снимает нижнее белье младшего. Между его сжавшихся ягодиц в темноте блестел камешек пробки. У Минхо сводит челюсть от силы, которой стискивает зубы. Его хватает на один поверхностный вдох, прежде чем поражённо усмехнуться, отводя взгляд. Не поехать крышей с Хёнджином можно только если его вовсе не знать, а Минхо знает его еще школьником, поэтому к тридцати годам сомневается, что в нём ещё осталось что-то разумное. Шкала рациональности всегда лопалась, подойди ближе на километр. – Ты так по мне скучал, Хёнджин-и? – цепляет разогретый температурой Хёнджина край камня и аккуратно вынимает, прекрасно понимая, что его чувствительность разрывает все допустимые показатели. Не до конца вытаскивая, завороженно наблюдая, как колечко мышц растягивается едва показавшимся влажным основанием пробки, вгоняет до упора – имитирует толчки, которыми всегда выбивал всю дурь, мысли и выдержку с младшего, чтобы оставалось больше места желаниям, чувствам и эмоциям. От порнографичной картины перед глазами, хлюпков смазки и задушенных стонов собственный член мучительно придавливается тесными брюками, и пока сводит с ума Хёнджина, его тело сходит с привычно бдительного настроя словно поезд, срывающийся с рельсов на мосту в реку. – Наверняка до этого еще себя растягивал. Ты представлял, как я имею тебя? Минхо кажется, что у него прорезаются клыки, потому что ощущает себя вампиром, питающийся не кровью своей жертвы, а его слабостью и раскрепощённостью, уязвимостью и беспомощностью, и с такой бурлящей жаждой впивается в свои губы, что секундой позже на языке горчит вкус крови. Между тем, не остановившись ни на миг, изводит его натруженные стенки пробкой одной рукой, другой снимает брюки с бельём, и вдруг резко достаёт игрушку, с наслаждением выловив громкий вскрик Хёнджина, чтобы вгонять предварительно натянутый презервативом член до звонкого удара о ягодицы. Как давно Минхо этого не чувствовал, слышал подобное? Как давно Хёнджин этого не чувствовал? Пьянит с первой секунды. И Минхо почти делает второй толчок, как воздух разрывает безутешный плач. – Хёнджин? – вопрос повисает в воздухе без ответа, и тогда Минхо подаётся вперёд, чтобы, положив дрожащую в беспокойстве ладонь на его затылок, осторожно повернуть голову Хёнджина к себе. Бездонный в своей глубине печали взгляд всаживает битые стёкла в сердце. Первой мыслью, вспыхнувшая в сознании ярким взрывом, стало то, что он неосознанно причинил боль, увлёкшись своими играми, предаваясь фантазиям, а вторая вытекала из первой – слёзы для усиления желания, но теории отпадают сиюсекундно, когда Хёнджин перестаёт откликаться на зов. Немедля, Минхо покидает его тело и поворачивает обессиленно растёкшегося на сиденье Хёнджина, усаживая на свои колени. Соприкосновение членов больше не вызывало возбуждения, до этого охватившего его до онемения, и вниманием оплетает заходящегося в рыданиях Хёнджина, заключив в объятия. Его ногти болезненно впиваются в плечи Минхо. – Всё в порядке, Хёнджин, никто тебя не тронет, – растирая взмокшую спину, Минхо без умолку шептал слова, которые как-то могли дать ощущения безопасности, продолжая гадать, какое из его действий привели к подобному. – Я сделал тебе больно? Шея становится влажной от его слёз, которые никак не собирались прекращаться. – М-минхо… – всего булькает Хёнджин в кожу и крепче обвивает его плечи. – Я так испугался… Знаешь… испугался. Я думал, что ты… Прерывистое дыхание делало всю его произнесенную речь еще более неразборчивой. Пьяный Хёнджин обычно бывал весёлым, также веселил и других, но его рыдания и пропитанные иррациональной болью слова неприятно скребли в душе, словно наждачкой тёрли свежие раны. Минхо отстраняется совсем немного, чтобы дать больше пространства и воздуха, который стремительно кончается в машине, потому чуть открывает окно. Весенний ветерок защекотал волосы, и запах жареной курицы с того кафе развеял перегар. – Ты ведь не уйдёшь? Ты не расстанешься со мной? – со срывающимся отчаянием Хёнджин вцепляется в него, прижимаясь с желанием залезть к нему под рёбра. Ох. – Конечно, нет, Хёнджин, даже не думай об этом! – и Минхо позволяет, если таким образом окончательно подтвердит серьёзность своего признания, своих намерений. – Все они так оставляли меня, и ты тоже… – Нет, боже, Хёнджин, в мыслях такого не было! – перебивает, не давая и шанса закончить. Минхо никогда не думал, что его занятость и тотальное сосредоточение на работу настолько сильно повлияли на младшего, что основательно вселили в него сомнения, которые в итоге вылились в это. Он ведь был в курсе всех его неудачных отношений в прошлом и почти повторил тот сценарий, сам того не зная. – Поверь, я очень люблю только тебя, и я никогда тебя не-ос-тав-лю. Понял? Последние слова произносит с таким стальным нажимом, чтобы больше ничто не поколебало его. Столько лет терпеливо ждал, когда Хёнджин, вдоволь набегавшись в попытках догнать движущийся на полной скорости поезд, из-за которого, как ему казалось, упускал свою жизнь, свою любовь, своё будущее, остановится возле Минхо, всё время находившийся позади, как верная опора, шагая в размеренном темпе, чтобы наконец позволить ему взять за руку. После всего, через что прошёл, через что они прошли вместе, разве Минхо может его оставить? Хёнджин запутался в сетях собственных домыслов, и винить в этом его глупо, когда столько перенёс совсем еще юным. В его нерешительности множество отпечатков, которая не даёт полной мере доверять Минхо и его клятвам, поэтому Минхо считает обязательством помочь, направить, научить. – Хёнджин-и, посмотри мне в глаза, – ласково воркует Минхо, подталкивая своим плечом поднять голову. Прежде чем сфокусировать взгляд на нём, Хёнджин шумно вдыхает ртом воздух и размазывает соль по щеке. – Я всегда буду держать тебя, смотреть только на тебя и оставаться возле тебя, пока сам меня не отпустишь. Чужие сложенные в домик брови и приоткрытый рот говорят красноречивее слов, и Минхо спешит добавить: – Скрепим обещание на мизинчиках? Хёнджин скашивает глаза на его ладонь, поднятая на уровне груди, и робко возвращает к его лицу, и только потом неуверенно выставляет свою. В памяти всплывают пора их юности, когда на смыкании мизинцев держались многолетняя дружба, школьные и студенческие годы, расстояние в девять тысяч километров от Милана и первая влюблённость Минхо. «Пообещай, что учителю не расскажешь о потерянной тетради». «Пообещай, что в случае моего выигрыша, купишь мне диск с играми». «Пообещай, что никогда меня не предашь, или за это съешь свой кроссовок». «Пообещай, что после выпуска продолжишь со мной общаться». «Пообещай, что дашь порулить машину, если помогу с курсовым». «Пообещай, что приедешь на праздники в Италию». «Пообещай, что не тронешь моего бывшего, потому что я беспокоюсь за тебя». «Пообещай, что мы останемся лучшими друзьями, даже если у нас ничего не получится». – Обещаю, что никогда не уйду от тебя. Сонные пьяные глаза безотрывно следили, как Минхо, переплетая палец, прижимает кулаки вместе. Шмыгнув носом, Хёнджин устремляет на него взгляд полный детской боязливости, а затем падает в его объятия, едва слышно шепча: – Я люблю тебя, Минхо. И я постараюсь тебе больше доверять. Прости. – Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Прости меня тоже. Кажется, что немного отлегло от сердца, и мысли больше не жужжали в голове слетевшимися на грязь мошками. Зарываясь обратно носом в шею Минхо, Хёнджин думает, что надо было давно решить эту дилемму, тогда и не было всей той хуйни, которой себя же толкал в болото – смелости в нём даже собакой не сыщешь. Прошлые отношения так и не стали для него уроком. Убаюканный тихим бормотанием Минхо о том, что завтра возьмёт отгул и проведёт время с ним, чтобы нагнать упущенное и устроить домашнее свидание, Хёнджин стремительно проваливается в сон, вздрогнув от касания к своему члену, слыша над ухом: – Я позабочусь о тебе.