Сладко-горькая

blackbear - idfc

Какова вероятность того, что Минхо заметит его отсутствие, если аккуратно выскользнет и умчится, куда глаза глядят? Кажется, ему даже нет дела до Хёнджина, потому что занят более чем важным делом – очаровывает красивую брюнетку с красными пухлыми губами и подчеркнутым декольте, чтобы, наверняка, трахнуть где-то в туалете или в переулке, это уже на его усмотрение, прежде чем отвезёт на своём мотоцикле, так и не вспомнив о существовании Хёнджина. Хёнджина, которого сам же заставил пойти в клуб развеяться, повеселиться, но которого, блять, забыл спустя ебанных пять минут, как только к ним подсела незнакомка. И какова чёрта он до сих пор сидит, распивает своё сраное мохито, продолжая унижаться в надежде, что Минхо хоть бы на секунду, хоть бы на крошечный миг на него взглянет? Урок этот походу никогда не освоит, пока не собьют его гордость с высокой колокольни прямо в ядро Земли, чтобы он не смел даже волосинкой показаться. Поэтому с последней попыткой урвать кусочек чужого внимания Хёнджин со стуком ставит стакан и громко вздыхает, как вдруг ощущает себя маленьким капризным ребенком, отчаянно желающий показать свою обиду топотом ног и громким хныканьем, чтобы потом мама опустилась на колени перед ним, обняла и подкупила какой-либо сладостью. Но Минхо не его мать, даже не отец или бабушка, а просто лучший друг, с которым трахается по-дружески. Тут и помине не должно быть ничего лишнего. Каким был в детстве, таким и остался. До невозможности наивный и глупый. Впору бы пожалеть себя хоть чуточку, позаботиться и погладить себя по голове, сказать, что он всего этого дерьма не заслуживает, но… Разве не Хёнджин первым решил развеять неловкость после их пьяного секса самым идиотским предложением, на который, к удивлению, Минхо легко согласился? Теперь имеет ли право требовать от него то, что не вписывается в формат их отношений? Бросая последний взгляд на девушку, Хёнджин с грустью поднимает флаг капитуляции, потому что, надо признать, она небывалая красавица, которую он в других обстоятельствах сфотографировал бы обязательно или посадил бы перед собой для написания картины. А еще идеально подходит под предпочтения Минхо. Вот и вся его сущность: жалко завидовать какой-то незнакомой девушке и желать стать ею, дабы увидеть улыбку и восхищенный взгляд Минхо, которыми он никогда не смотрел на Хёнджина все семь лет и не посмотрит. Усталость ли, помутнение зрения ли, что Хёнджин ничего не видит перед собой – толпы людей, смешавшиеся в одну черную волну, как желе в стакане, двигались до того лениво, что на мгновенье пробивает смешок. Ему больше по нраву мысль, что он очутился на вечеринке зомби, чем обычных жалких людишек, жадно поглощающие тошнотворную похоть в себя – так у Хёнджина была бы возможность поскорее сдохнуть, чтобы не вариться в собственном соку размышлений и чувств. Когда, оказавшись среди ослепляющих софитов и туманного перегара, его футболят из стороны в сторону, Хёнджина посещает самая возмутительная мысль из всех, что когда-либо позволял забрести в свою голову. Почему же не побыть немного той самой сволочью, которую всеми фибрами души презирал? Обогнув толпу, Хёнджин цепляет взором весьма примечательного парня за столиком в дальнем углу помещения: блондинистый кудрявый красавец, с милыми ямочками в уголках губ, так еще с поджарым телом, скрытый под тонкой майкой, откуда выглядывают скульптурные бицепсы и острые ключицы. В другой вселенной, может, влюбился бы. Маневрируя между столами и подвыпившими молодыми дамами, Хёнджина распирало от подобной идеи в волнении, схожее с тем, что ощущал перед своей первой выкуренной травкой, пока не вывернуло от неё же – он даже не подумал о том, что у парня мог быть спутник, и сие мысль облепливает всё существо противной слизью, когда смещает свой фокус слегка влево, где голосисто смеялась миловидная смуглая девушка. Гнить в одиночестве – это судьба. – Привет. Не хочешь со мной потанцевать? – тем не менее решительно предлагает Хёнджин, упрятав поглубже голос разума – что-то сегодня он крайне громкий. Терять ему больше нечего, кроме оставшегося самоуважения. Кажется, что сердцебиение выравнивается с тяжелым битом на фоне, когда за столом замирает абсолютно всё. Парень, кому Хёнджин обратился, показательно проглатывает, прежде чем в недоумении впериться в него большими глазами. – Ты мне? – Да, приглашаю тебя на танец. Бинго. Звон посуды сопровождает свисты и глумливые выражения его товарищей, пока, беря Хёнджина за руку, парень неуверенно тянет в центр танцола. На его косые, недоверчивые взгляды Хёнджин отвечает приветливой улыбкой, какой способен при сохранившемся в себе благожелательности, хотя с учетом его намерений всё становится ни на что есть лицемерием. В тот самый момент, нырнув вглубь скопище, диджей что-то гаркает в микрофон, колдуя над аппаратурой, а затем музыка преобразовывается в попсу. Толпа улюлюкает, взмахнув руками вверх. Подхватывая волну азарта, тело впервые за долгое время избавляется от оков напряжения, когда оказывается в месте, где рождена была его душа – Хёнджин чувствует себя гонщиком на трассе, сёрфером на волне, пилотом на небе – движения не имели ни смысла, ни конкретики, скорее более хаотичные, непоследовательные, отзеркаливающие внутренние переживания. Замечая скованность спутника, Хёнджин слегка толкает его в плечо и почти кричит ему на ухо: – Да расслабься ты, мы же не на похоронах! – Я просто очень удивлён, что меня позвал охуенный красавчик, – широкая ладонь едва касается его талии. – Знаешь ли, не каждый день мне предлагают такое. – Удача сегодня твоя! Имя? – Кристофер Чан. – Хёнджин. – Прижми меня к себе, Крис, и представь на миг, что я твой возлюбленный, – выдыхая прямо на ухо, горячо шепчет Хёнджин, не взирая на то, как застывшие слёзы на глазах размазывают действительность, а внутри больно ноет от собственных горьких слов, которым никогда не суждено сбыться. Хотелось быть немного жадным и правда стать для кого-то настоящей любовью. – Я могу быть и на долгое время, если ты мне позволишь, – Чан сразу же притягивает к себе и смазано целует линию челюсти. Это действие в Хёнджине не отзывается тем трепетом, что было от Минхо – его словно заклеймили против воли, хоть и сам же просил об этом. Когда поворачивается к парню спиной с целью прижаться ему в грудь, пританцовывая бёдрами, Хёнджин непреднамеренно, как будто душой не здесь, в объятиях совсем чужого человека, а где-то там, куда прежде оставил своё сердце, смотрит в сторону барной стойки. Минхо категорически п-о-х-у-й. Его словно раззадорило уединение без лишних глаз: руки Минхо переместились на ее неприкрытое платьем колено, телом поддался вперед, почти соприкасаясь с девушкой щекой, если это уже не случилось, а на губах – о боги, Хёнджин хотел бы брызнуть кислотой в свои глаза – не было никакой грязной извращенной ухмылки. В свете бегающих фиолетово-желтых софитов как скопление звёзд мерцала кристаллически чистая улыбка. Лучше бы выстрелили Хёнджину в висок. – Что такое, малыш? – приторно щебечет Чан, пробираясь пальцами с талии на живот, живо притянув ближе, а второй рукой обхватывает запястье, качаясь в такт музыке. Чан увлекается, войдя полностью во вкус представившейся возможности, и ничуть не скрывает своей симпатии к Хёнджину, а у Хёнджина в душе поднимается злость и ревность наравне с тянущей ломотой в рёбрах от зияющей пустоты в груди, поэтому, резко развернувшись обратно, измученно хнычет ему: – Поцелуй меня… …будто это прикроет дыру в сердце, хоть и спасать нужно себя от собственных чувств. Хёнджин выхватывает ртом воздух до того, как Крис вгрызётся в его губы в лишающем воли поцелуем, как будто может затмить его разум своей силой, но даже сейчас продолжает сравнивать ощущения с Минхо, думать о Минхо, биться ради Минхо – Хёнджина уже не излечить никакими медикаментами, операциями. Всё болит им. Отвечая на напористый поцелуй, Хёнджин думает о том, что Минхо бы не стал рисковать и поцеловал бы в каком-либо укромном месте, чтобы не стыдиться его. Позволяя больно кусаться, Хёнджин думает о том, что Минхо сделал бы еще больнее, превратив их в кровавое месиво, чтобы заживало до следующего поцелуя, который случится разве что через неделю. Впуская чужой проворный язык, Хёнджин думает о том, что Минхо напротив предпочёл бы его язык в своём рту, чтобы высосать всю его чувствительность полностью. Выгибаясь под чужими ладонями, Хёнджин думает о том, что Минхо непременно запустил бы свои руки под одежду, чтобы наскребать с кожи мурашки и его уязвлённость. Хёнджин точно не смог бы так полюбить своего безымянного соулмейта, как любит Минхо. Проще убить его самого, чем его любовь. Хёнджин сжимает плечо Чана в тщетных попытках не рухнуть на пол обломками прежде живого и стойкого человека, всё пытаясь противостоять отчаянию сбежать, но от себя сбежать не может – тот случай, когда собственные мысли стали предателями. В голове кричат великое множество голосов, среди них едкой красной высвечиваются самые болезненные, приводящие его в тотальный ужас, после которого, знает, собрать себя будет невозможным.

«Как Он может тебя любить, оставаясь так долго друзьями?»

«Считаешь ли себя достойным любви, если тебя любить так сложно?»

«Нужен ли ты, в конце концов, своему соулмейту, если он хоть раз не проявил себя за двадцать пять лет?»

«Нужен ли ты вообще Минхо, если ему тоже предписана судьба со своим, чёрт возьми, соулмейтом?»

Надпись на груди начинает зудяще жечь. Даже в этот момент мироздание насмехается над ним. «Ты не должен был смотреть на него» – вот что гласила его метка, по которой Хёнджин узнает свою родственную душу. Самые ужасные слова, когда-либо встреченный им. У всех было или какая-то мудрость, или красивые и милые слова, которых с удовольствием выставишь напоказ, но именно Хёнджину попало самое прескверное, самое унизительное, какое не то что хочешь не показывать – хочешь вместе с глазами содрать кожу и сжечь к чертям. Ничем не скрытый упрёк, осуждение, обвинение каждый божий день заставало в зеркале, и Хёнджин просто не мог начать день без мыслей, что где-то там, возможно на другом конце континента, сидит его соулмейт со своим возлюбленным и проклинает всё его существо, в глаз не видевшего, что непременно при встрече ткнёт в него пальцем и сровняет с грязью, очередной раз доказав его ничтожность. Музыка плавно переключается на низкие басовые ноты, и кто-то покидает танцпол, а кто-то шустро объединяется в пары. Хёнджин, первым разорвав поцелуй, опускает взгляд на пол в поисках своих раскрошенных сил, когда Крис аккуратно обхватывает его тело, заставляя следовать за ним в вальсе. И, наверное, Хёнджину следовало бы во имя сохранности своего разума не поднимать голову, потому что картина, представшая перед взором, не отозвалась бы в нём очередной вспышкой негодования. Минхо, двигаясь из стороны в сторону, теперь держит девушку в своих объятиях невыносимо близко, чтобы Хёнджина затошнило от количества ревности, что перевешивала в нём всё остальное. Чан на фоне что-то продолжает шептать, хихикать, даже не замечая отсутствия реакции у другого. Хёнджин по-прежнему не мог сбежать, хоть это и было самым альтернативным решением. Минхо ничего не терял. Ему куда интереснее чужая компания. Он, если завяжется что-то, вскоре нагрянет к нему и поставит точку их недоотношениям, завершив простым «мы всё равно останемся лучшими друзьями», а Хёнджин никогда не умел отказывать. Иной раз, представляя сей момент в голове, ему приходит обречённое смирение. – …ин? Хёнджин? – чуть громче зовёт Чан и настойчиво трёт его поясницу. – Нет, с тобой точно что-то не так. Всё в порядке? Не в порядке - сердце моё болит, но, жаль, излечить его ты не в силах. – Всё хорошо, я просто задум… – и завершить ему не удаётся – его перебивает чужой, в то же время родной голос неподалёку: – Если бы знал, что ты захочешь потанцевать, не стал бы сразу нести к барной стойке, – ухмыльнулся Минхо, приблизившись к ним. Брюнетка рядом заинтересованно переводила взгляд с одного на другого. – Будь мы на танцоле, ты бы не познакомился с этой милой девушкой, – удивительно, как при всём своём незавидном положении Хёнджин находил в себе воли улыбнуться. Крис легонько сжал его талию, и Хёнджин вернул своё внимание ему. Вопросы явственно мерцали в его глазах. – Ой, забыл представить. Чан, это Минхо. Мой друг, – последнее слово Хёнджин выделил иной интонацией. Действие дешёвое для него же. Закружившись вихрем, Минхо наткнулся на него ударом в плечо, натягивая на лицо такую улыбку, какой одаривал нахальных или глупых людей, и, отчеканив каждый слог, произнёс: – Самый близкий и лучший друг. Минхо даже представить не может, как тремя словами выпотрошил всё живое в Хёнджине за считанные секунды. Чего бы не стоило, собственные озвученные слова были бы куда более мягче, чем слышать от человека, в которого невзаимно влюблён. – Вы так красиво смотритесь, – разорвав стремительно натягивающее напряжение, вдруг голос подаёт уже спутница Минхо, обращая на себя три пары глаз. Хёнджин находил в ней сходство с зайцем Джуди из «Зверополиса» из-за больших выразительных глаз. Почему эдакая красавица оказалась именно здесь и именно с Минхо? Хотелось к этому добавить «мы также красиво трахаемся», но «красиво» ни черта не было уместным – красиво можно только любить, а любовь для Хёнджина безобразна в любом обличии. Тем не менее он на подобное высказывание лишь коротко фыркнул, бросил последний взгляд на Минхо, который, поджав губы, от чего-то мрачно хмурил брови, и заговорил уже с Чаном: – Какие у тебя планы на вечер, Крис? Хёнджина неприятно щекотало от чужого осязаемого взгляда. – Планировал посиделку с друзьями, но, если ты предложишь что-то интересное, не откажусь, – в полутьме черты лица Чана стали острее, Хёнджин сказал бы, обворожительнее, что позволил себе задержаться на его лице долгим взглядом, словно пытался запомнить каждую деталь. Из большего и интересного, что Хёнджин мог предложить ему – ночной разговор где-нибудь возле реки. Первоначальные намерения, с которыми он наступил как авангард в бою, стремительно испарились вместе с уверенностью продолжить эту затею. Ему банально хотелось где-нибудь перетерпеть собственный шторм противоречивых чувств, если не великодушием, то хоть смирением принять свой личностный провал, подготовиться к надвигающему будущему, чтобы было не испытать ту боль, какая поджидала за горизонтом, а затем жить мирной жизни с соулмейтом – звучит не так уж плохо, как представлял месяц назад. Что ж, у Хёнджина всё же есть право предложить то, что ему по душе. В конце концов разговоры будут поинтереснее секса. – Я сейчас вполне свободен, так что могу… В этот раз крепкая, почти что болезненная хватка на предплечье не даёт ему договорить. – Хёнджинни, мы же хотели посмотреть фильм, – и вместо той брюнетки, которая уже растерянная стояла в сторонке, Хёнджин упал в объятия Минхо, когда тот резко дёрнул на себя. Его рука сразу же нашла место на пояснице, а щеку опалило горячим дыханием. Даже не удостоившись закончить вальс достойно, а потом только покинуть танцпол, не ставя в неловкое положение своего партнёра, Минхо скорчил лицо в лживой любезности, прежде чем утащит Хёнджина точно собакой на поводке в сторону выхода. Первые секунды Хёнджина изводило замешательством, затем стыдом за то, что сам пригласил человека и сам же оставил, хоть и не по своей вине, и последнее извергалось чуть ли не вулканом в нём – злость. Он бы предпочёл не вспоминать потерянность и разочарование, что мгновенно осело на лице Чана. – Да пусти же ты меня! – рявкнул Хёнджин, пытаясь высвободить руку от чужой, что с каждой попыткой сжимала сильнее, и упирался ногами в пол. Люди рядом как фишки домино оборачивались, учуяв предстоящий скандал. – Минхо, я сказал! В сменившейся красной подсветке Хёнджину не просто казалось – он видел, как из носа словно у дракона исходил густой дым, и не сомневается, что гнев, который гонял кровь в мозг у него, у Минхо множилось в бесконечность. Причина оставалась загадочной: либо правда были планы зависнуть в видеоигре, о которых Хёнджин знать не знал, что вызвало странную реакцию у Минхо; либо то, что он сбежал к другому парню, задело его самолюбие; либо так показывает свою неприязнь к Чану; либо же наскучило находиться в клубе, что совершенно глупым образом избавился от лишних людей. Либо он ревновал, что, конечно же, нисколько не соответствовало реальности. Хёнджин переживал за сохранность своего запястья, по-прежнему от него отбиваясь. Минхо шёл упрямо вперёд, толкая и проклиная мешающих на пути, и уже на невысокой лестнице у входной двери Хёнджин крепко вцепился за перила, что больно ударяется об неё коленом. Но Минхо будто не слышал абсолютно ничего, продолжал тянуть его как прилипшую на стол жвачку, чтобы отодрать с концами – и ему это удаётся, когда Хёнджин, потеряв равновесие, падает глухим стуком на землю. – Чёрт тебя дери, Минхо! – ладони и колени пламенно жечь, тогда как лодыжку пронзило невыносимой болью. – В тебя бес вселился?! Объяснишь может, что происходит? – Вставай, мы едем ко мне, – подгоняя, Минхо в нетерпении бросал взгляды в сторону парковки, где стоял его чёрная пантера. Хёнджину назло хотелось сидеть на земле – Минхо совсем охуел от вседозволенности. – Нет. Я пойду к Крису, а ты дальше развлекайся со своей куколкой, – Хёнджин надеется, что Минхо не разглядел в этом ревность. Тяжелый вздох с примесью усталости заколыхал ночной воздух. Компания девушек, пьяно хихикнув, прошли мимо, одна из них порывалась даже помочь встать, хоть и в его ситуации лучше бы помогла убежать отсюда, и неважно куда, лишь бы далеко от клуба, от Минхо. Сегодня от него исходит смертельная аура – зажжешь спичку не ближе чем метр, взорвёт. Холод каменных плит поднимался по телу легкими электрическими зарядами, заметно вытряхивая из него весь спесь, тем самым зарывает его еще глубоко, потому что заработать себе цистит или воспаление почек своим упрямством в радость Минхо делает из Хёнджина круглого дурака. – Мне тебя поднять или сам соизволишь встать? – если Хёнджин думает, что он хозяин ситуации, то Минхо следовало бы пойти в балет. Он был умнее, чтобы не отвечать на его глупые провокации, а его слова никогда не были пустым блефом. Поэтому в мгновенье подхватывает на руки, не давая шанса вырваться, прижимает к себе и размашистыми шагами направляется к своему мотоциклу, припаркованный ближе к выходу. Хёнджин краснеет не настолько от своего унизительного положения, насколько выводят из себя свисты обкуренных мужчин возле машин с выкрикиваниями «принцесска идёт отсасывать своей папочке, может, и нам поможешь?». Минхо, разумеется, это не волнует: ни одна мышца на лице даже не дрогнула, что Хёнджину едва удалось подавить в себе желание вписать ему локтем. Усаживая на мотоцикл, Минхо грубо бросает в него второй шлем и почти надевает свой, когда Хёнджин не выдерживает: – Если хочешь потрахаться, та брюнетка с радостью подставит тебе свою задницу. Сегодня я не в настроении. – Ничего такого не будет. Мы поедем ко мне. – Тогда зачем всё это? Прекрасно же проводили время, а вдруг вытворяешь такое. Что, блять, в твоей голове? Раздражённо цокнув, Минхо бросает шлем обратно на сиденье. – С этим, как там, Чаном хотел провести время, когда я рядом? Хёнджин возмущен до глубины души. Ну и хватает же наглости предъявлять претензии – ранили его, а жертва Минхо. – Я так понимаю, ты на минуточку забыл, как поддавался соблазнениям той девушки, и я уже успел подумать, что трахнетесь у меня на глазах, – горько усмехнувшись, Хёнджин уводит взгляд. Хёндей напротив выезжает на дорогу, и ему жутко хотелось прыгнуть в ее открытое заднее окно. – Ты со словами, блять, следи. Она всего лишь захотела познакомиться с моим одногруппником Чанбином, а ты поспешил свести меня с ней. – Ох, да, как же! Я же совсем ослеп, чтобы не увидеть, как ты с ней обжимался! Тебя не смущает, что знакомятся с твоим одногруппнком именно в клубе, тем более когда его самого нет? – А тебе не кажется странным говорить подобное, когда сам сосался с тем парнем?! Еще немного и Хёнджин улетит своей полыхающей яростью в космос. Думается ему, что подобный конец отношениям вполне себе разумным, хоть бы таким образом чувства немножечко остынут. – Что тогда мне предложишь сделать, когда забыл, чёрт побери, меня сразу же с её появлением? Почему ты обижаешься на меня, словно это я оставил на стороне как третье колесо? – горло начинает саднить досадой и разочарованием. Хёнджин поднял на него свои слезящиеся глаза и на грани шёпота произнёс: – Чан хотя бы был заинтересован мной, а ты легко смог заменить. И сразу же уронил взгляд на землю. Уже неважно, как тот отреагирует, что скажет, сделает – это истина, это его самый первый страх, не дающий ему покоя, это то, что должно случиться. Неопределенность лишь во времени, всё зависит от того, скоро ли чаша терпения наполнится его болью. Хёнджина не зря не покидали чувства какой-то обречённости с самой первой встречи и иррациональной безысходности, когда их простое «привет-пока» переросло в дружбу, а потом в пере- , словно он не мог избежать подобного исхода – куда бы не вела дорога, в любом случае приведёт туда же. Словно рождён быть временным пристанищем. Пока не появится соулмейт. И у него, и у Минхо. Как же Хёнджин ненавидит это слово. Сегодня почему-то дышалось легче. Запахло осенним дождём, поэтому было бы кощунством травить лёгкие сигаретным дымом. Переставляя ноги, игнорируя тупую боль в щиколотке, Хёнджин отчётливо слышал, как мелкие камешки скрежетали по асфальту. Может, если они так помолчат, всё разрешится само? – А ты? Капельки дождя постепенно оставляли тёмные пятнышки на пыльном асфальте. Хёнджину страшно смотреть на него - и без того обрубался на куски. У Минхо сейчас в глазах всё, но не привычное равнодушие. – Хёнджин, ты ведь точно также поступил. – Разве оно имеет для тебя значение? Шелест дождя резво увеличивается, и Хёнджину видится, что природа так его утешает, выключая как помехи телевизора навязчивые мысли, продолжающие методично стучать молотком по голове. Их выкорчевать уже не представляется возможным. Капельки воды отмывали его от всех тех грехов, которыми недавно увлёкся из-за своей оскорблённости и униженности – губы почти заледенели, не осталось следов чужих ладоней на теле, даже выветрилось чужое лицо, чужой взгляд, чужие слова из сознания. – Во всяком случае, когда объявятся наши соулмейты, наши… – Хёнджин неоднозначно двигает кистью за неимением дать чёткое определение, вставая с нагретого сидения и перенося большую часть своего веса на не больную ногу. – … отношения завершатся. Ничего уже не имеет смысла, как мне, так и тебе. Минхо пронзительно смотрит еще пару мгновений, пока, невесело ухмыльнувшись, отворачивается именно в тот момент, когда Хёнджин победил в себе трусость избегать зрительного контакта. – Как мы вообще докатались до такого? Мы почти становимся друг другу никем, хотя сейчас как раз должно быть наоборот, – к концу речи голос у Минхо срывается на шепот, а лицо принимает сложное выражение, будто бы его и вправду волнует не меньше всё то, что происходит и что натворили. – Какой черт возьми соулмейт, Хёнджин, когда мы говорим о нас? Или ты так намекаешь, что, не попытавшись побороться, отпустишь меня? Забудешь? Заменишь? Имеет ли Хёнджин право претендовать место в его сердце не в роли друга, а возлюбленного, если всё предопределено кем-то повыше людской суеты? Родственная душа на то и родственная – это иной уровень понимания, мышления, иной уровень привязанности, когда скрепляются души, а чувства станут едины в своей прозрачности. Это даже не годится в сравнение с тем, что выстраивают между собой два случайных человека на одной лишь любви. Хёнджин никогда не смог бы занять его место. Да и Минхо не нужны такие как Хёнджин. Уходя в себя, он совсем отказывается принимать действительность и то, как явственно преобразовываются эмоции на лице Минхо. Только когда на голову опускается что-то увесистое, а мир тускнеет на глазах, Хёнджин отмирает на моменте, посаженный обратно на мотоцикл с коротким «хватайся покрепче». Машинально обнимая поперек живота, Хёнджин кладёт голову на спину Минхо и крепко зажмуривает глаза, сдерживая накатывающие слёзы в отчаянном желании забыть последние два часа, причинившие больше боли, чем пережил за год. Хочет откатить время назад, чтобы стереть из чужой памяти собственные слова, о которых так жгуче жалеет. Всё же было лучше, когда молчал и терпел, как терпел закапывающую себя же безответную любовь – не в новинку же в конце концов. Сейчас, чувствуя под своими дрожащими в отсроченной истерике ладонями, какими каменными были мышцы Минхо в напряжении, Хёнджин позволяет себе наивно надеяться, что не направляются к его дому, чтобы оставить уже без надобности в одиночестве, словно откормленного кота обратно на помойку. Снова готов подстроиться, выломать часть себя, гнуться, если таким образом продлит иллюзию счастья хоть немножко. Важно лишь то, что Минхо продолжит держать его за руку, смотреть тепло, безобидно обнимать, говорить в порыве страсти «я тебя так люблю», «мой малыш Джинни», словно и вправду любит, словно он единственный для него. Мокрая одежда. Барабанные стуки по шлему. Ветер навстречу. Протяжные сигналы машин. Кислотно зелёные освещения. Ослепляющие фары. Холод, пробирающий до костей. Налево-вперед-налево-кольцо-снова налево. Тёмные фигуры людей. Голые деревья. Старые высотки. Хандра. Хандра. Хандра. Хандра. Мрачный двор. Карканье ворон. Заглушенный мотоцикл. Горящий бычок сигареты. Выцветшие скамьи. Тоскующий черный кот. Далёкий смех подростков. Слякоть. Грязные подошвы. Ускользающие взгляды. Тошнота. Усталость. Усталость. Усталость. Спящий охранник. Скрипучий дверь. Разводы на плитках пола. Оставленный в углу мусор. Горшок фикуса. Голубая доска объявлений. Серая кнопка лифта. Медленный перестук сердца. Подгибающие колени. Опустошение. Опустошение. Методичный скрежет. Холодный свет. Прямоугольное зеркало. Гнетущее молчание. Шум в ушах. Капли с одежды. Дрожание пальцев. Мокрая рубашка. Сухость во рту. Потерянность. Топот ног. Пьяный сосед. Мигание лампы. Звяк ключей. Перегоревшая лампа. Щелчок. Реальность плывёт перед глазами мутной рябью. Хёнджин крупно вздрогнул и отпрянул в сторону, когда Минхо аккуратно коснулся предплечья в приглашающем жесте, и чужое смятение при постепенном возвращении ощущения своего тела резко бьёт его по земле головой. Охваченный внезапной паникой, Хёнджин совсем не вспомнит, как так быстро они успели оказаться перед дверью квартиры Минхо. В последнее время это состояние стало почти что частью его нормального состояния – в один момент там, а потом тут. – Всё хорошо? – Минхо подходит ближе, придерживаясь расстояния в один шаг, и пытается заглянуть в глаза, когда он пытается отвести свои. – Хёнджин, не молчи. – В порядке, – сипит в ответ и, обходя его фигуру, поспешно, насколько позволяет травмированная нога, скрывается за стеной квартиры. Жалость и беспокойство сейчас ни к чему. Небольшим грохотом за спиной закрывается дверь и обратно щелкается замком, вновь вырывая Хёнджина из заповеди думы, когда он застывает безжизненной формой посреди тёмного коридора, сняв только ботинки. Мокрая одежда придавливала своей тяжестью к полу, будто не хотела пускать дальше непрошенного гостя. Смотрит вперёд, выхватывая из воспоминания что-то, что отдалённо напоминает об этом месте, который сейчас внезапно становится незнакомым, несмотря на то, что почти живёт здесь. Это нелепый сюр. – Хёнджин, посмотри на меня. И Хёнджин смотрит. С ожиданием, чтобы его ударили, да посильнее, потому что у него чердак едет. И Минхо смотрит, но не в его глаза, а куда-то за ними, дальше его мнимой невозмутимости, где клокочут страхи, слабости, его былое «я», забытое годами ранее. Ладонь, на удивление горячая, опускается на щеки, растирает слёзы, о которых Хёнджин почему-то не знает, как они прорвались наружу, и Минхо молчит пару-тройку мгновения, пока не заговаривает сморщено: – Прости, ты… Восемь букв еще даже не уложились в голове Хёнджина, когда Минхо вдавливает его спиной к стене сначала несдержанным поцелуем, а затем смыкающимися на пояснице руками, кажется, с намерением слить его со стеной, сделать неотшлифованным барельефом, или еще хуже – частью этого дома. Не давая ему и времени на раздумья, Минхо проникает в его рот языком, обшарпывая будто свои владения, и точно пытается откусить его губы, от которых ничего живого не остаются. Обычно такие махинации имели лишь дразнящий характер, а на данный момент из него вырывалось то, чего усмирял долгое время – толкованию Хёнджин не мог дать, пока едва удерживал себя на ватных ногах, одна из которых отдавала болезненной пульсацией, чтобы еще больше уязвлённый не опозориться. Слабо поспевает за чужим ритмом, из рта между перерывами вылетают неконтролируемые всхлипы, умело игнорируемые Минхо, и как тонущий на разбитом корабле вцепляется в его плечи, раздирая подушечки пальцев о его мокрый вязаный свитер. Боль внутри вспыхивала ярким пламенем на его коже ожогами в тех местах, которых касались губы, зубы, ладони Минхо: пуговицы у горла безбожно отлетели нетерпеливыми пальцами, рубашка беспорядочными складками собралась под рёбрами, металлическим холодом остужая разгоряченную кожу. Кусачие поцелуи на шее перекрывают кислород, когда Минхо впивается с особым желание истерзать. Если Минхо это удержит, то Хёнджин готов ему уступить. – Тот парень лучше меня целуется, Хёнджин-и? – с придыханием спрашивает Минхо и наверняка чувствует его сбивчивый пульс губами над яремной веной. – Где он еще тебя целовал? Здесь? Он проводит языком по линии челюсти, и Хёнджин, не выдерживая этого мучительного контакта, отводит голову набок и едва слышно всхлипывает – его бросает то в холод, то в жар, то ему запредельно хорошо, то невыносимо больно. Минхо и Чан – не те люди, которых Хёнджин бы в жизни стал сопоставлять. Чан как лёгкое головокружение, которое исчезнет сразу, как только сделаешь глоток воды. Минхо – это нечто поплоше; его опиат, подпитывающий организм ядом; раковая опухоль, поражающая нервную систему, органы до единой, мозг и его разум. – Где он тебя трогал? – уже в открытую рычит, шумно вдыхая воздух у оголенного плеча, и задирает еще выше его одежду, пока она не шлёпается на пол характерным звуком. – Как легко допустил ему такое? Продолжает разбирать Хёнджина на части, снимать слой за слоем, чтобы проникнуть за его рёбра и выхватить слабо бьющееся сердце себе, точно коллекционер на свой стенд с другими, разбитыми из-за него. Губы Минхо сталкиваются с кожей под ключицей, на которой чернильными линиями выведено его личное проклятие. Хёнджин ломко выгибается с хрипящим стоном, из последних сил пытается отодвинуться, когда Минхо вонзает зубы поверх этих надписей, кажется, чтобы оторвать часть плоти – Хёнджин тоже некогда пытался, для него это было позорным клеймом как лилии для преступников: царапал ногтями, лезвием, прижигал утюгом, но они будто бы назло становились всё ярче, чётче, насыщеннее. Смириться пришлось сразу же, потому что судьба уже кем-то написана на его лбу, и Минхо смотрел как-то странно отстранённо, читал вслух энное количество раз и даже произносил невзначай в разговоре, прекрасно осведомлённый о чужой ненависти к этим словам. – Что он шептал тебе на ухо? Ты думал, я не замечу? – его голос с каждым выдохом наполняется неясной Хёнджину яростью. Минхо продолжал что-то подобное бормотать без разбору, потому Хёнджин старался не придавать значение всему – это могло иметь столько же смысла, сколько в моменты апогея признавался в любви. Хёнджина подбрасывает вверх. Он прихватывает от неожиданности свитер ногтями и, едва двигая охватившей судорогой шеей, возвращает взгляд с потолка, что дыхание застревает в глотке мигом: Минхо, держа его на весу, оставляет вмятины своих ладоней на груди и, выстраивая путь вниз влажным языком, лижет соски так, как нравится Хёнджину, не останавливается на одном участке тела и губами смазывает волну мурашек на солнечном сплетении. Минхо знает о нём всё, как и Хёнджин – смогут ли после всего пройти на улице мимо словно незнакомцы? – Что ты там с ним планировал? – Хёнджин сдавливает его голову ближе, раззадоривая больше и больше, чтобы самому не отступить, пока не теряет сознание из-за его: – Ты не должен был смотреть на него. Ключица пылала огнём. В конвульсиях Хёнджин бьётся об стену, пинает пятками чужую поясницу в отчаянном желании чувствовать под ногами твёрдую почву, хоть и видится, что всё проваливается в беспросветную пропасть. Из живота поднимается несоразмерная ослабшему телу боль, хуже той, что чувствуешь при ампутации конечностей или кремации заживо – и то, и то Хёнджин ощущает в стократ. Минхо, ошеломлённый его агрессией, изучает его лицо пару секунд, пока не опускает на пол, прислоняя к стене. – Хёнджин, – в очередной раз зовёт в испуганной растерянности, с дрожью упирается ладонями в его колени, не зная, как поступить. – Боже… Я сделал тебе больно? Что болит? Мне скорую вызвать? Безумие без следов отступает стремительно, словно ничего и не было: разум проясняется, шум в ушах стихает, жжение на ключице прекращается, и Хёнджин, разлепляя веки, первым делом опускает туда голову. Метка исчезла. Остались только рубцы и шрамы от самоистязаний. Внутренности леденеют от осознания. Ох. Только не это. Вся злость на несправедливость жизни рассеялась. Лишь неприятие подобного рода несправедливости отбивает колокольню в сердце – двадцать пять лет жизни и в рабстве самобичевания находился из них семь, и всё ради чего? – Нет, – шепчет Хёнджин и язык моментально становится тяжелым. – Нет-нет-нет. Когда он одёргивается от чужих касаний и буравит Минхо неверящими глазами, тот отстраняется немедленно, словно укололся о смертельную иглу. – Невозможно… Ты не можешь быть моим соулмейтом. Язык был его вечным врагом. Если несмешные шутки, маты не к месту, случайно вырвавшиеся секреты были лишь каплей в море, то последние слова были излишне жестокими, что явственное отражение нашли в чужом лице. Едва ли Хёнджин прикусил язык, как болезненный стон разрывает пузырящуюся тишину квартиры – Минхо сжал пальцы у горловины футболки, оттягивал с таким отчаянием, словно она сдавливала удавкой шею, и зажмурился. Чужие потуги ужасают не меньше, и Хёнджин вовсе забывает о себе, в момент оказываясь рядом. Минхо снимает футболку и отбрасывает в сторону, что поражает неожиданностью: он даже в душной кладовке, весь потный, занимаясь сексом с полностью обнаженным Хёнджином, всегда оставался в верхней одежде. А теперь вот это. День вроде бы начинался уныло, туманно, а заканчивается драмой, которую обычно добавляют в пресловутых дешевых сериалах – у Хёнджина вся жизнь состоит из дешёвых сценариев бездарных режиссёров. Теперь уже под его ключицей медленно выцветала надпись. Прямо на глазах Хёнджина, который жалел об этих словах пятью секундой ранее. «Ты не можешь быть моим соулмейтом» Он должен был понять. Почему Минхо никогда не оголялся перед ним. Почему родственными душами не становятся абсолютно незнакомые люди. Почему такая метка была на собственных ключицах. Почему выстрадал подобные кошмары, которое привело к этому. У всего есть причина, а Хёнджин, сконцентрированный на своей задетой гордости и собственном бессилии изменить свое пророчество, не старался даже смотреть дальше вытянутой руки. Когда Хёнджин отрывает взгляд от чужого тела, уже вышедший из кратковременной агонии Минхо, глубоко дыша, глазами впивается в пол – они был пустыми и полными одновременно. Его также мутило от этой чудовищной правды. Хёнджина хватает лишь на один поверхностный вдох. Они, чёрт возьми, соулмейты. Родственные души. Предначертанные. Дезориентированный в пространстве Хёнджин медленно встаёт на ноги и уходит вглубь квартиры. Найти бы уголок, чтобы успокоиться и спрятаться ненадолго, но прекрасно понимает, что катастрофа его уже настигла. И не сегодня, а давно, когда осмелился полюбить по-настоящему. Ступая по темноте, Хёнджин нащупывает выключатель ванной комнаты в ту минуту, как Минхо зовёт за спиной ломким голосом. Сколько бы себя не убеждал, всё равно оказался не готовым ничему – проще было сигануть с пятнадцатого этажа и ничего не начинать. Хёнджин запирается в ванной, пока Минхо не нагнал его прежде, чем окончательно доведёт до сумасшествия – в этом Хёнджин и сам прекрасно справляется. Такое чувство, будто очутился ночью в лесу без какого-либо ориентира и освещения. Осталось только нападение какого-либо зверя, который разорвёт в клочья. Всё было куда лучше того, чего не хотел бы делать Хёнджин – это ведь так легко свалить всю ответственность решения на кого-то, а потом сделать выбор из предложенных «согласен/не согласен». Скатываясь на пол, собирая гармошкой коврик у ног, Хёнджин даёт волю слезам. В этот раз действительно зол на себя. Всё время. Всё время был в заложниках собственных мыслей, что даже физическое самоистязание и в подмётки не годились. Судьба находилась в его руках, но позволил своим глупым, безосновательно мучительным домыслам управлять ею, обвиняя Вселенную. Идиот. В какой-то момент задушенный всхлип оглушает ванную, и Хёнджин, закрывая лицо ладонями, плачет навзрыд, наплевав на то, что за дверью Минхо слышит его. Уже всё потеряло значение. Ему нужно выплеснуть свои эмоции и немного погоревать над упущенными годами, чтобы ясным сознанием собрать оставшуюся здравую часть мыслей, чтобы сделать собственный выбор, чтобы принять выбор Минхо. Глаза и щеки горят, а голову будто придавило потолком, что ощутимо тяжелеет в руках, поэтому опускает на колени, прижатые к груди. Ногтями скребет голые плечи в неумном желании снять с себя кожу. Стабильно думая о своём незавидном положении, Хёнджина преследовала тошнота к самому себе, как будто облили помоями с головы до ног. Трясётся и кашляет от нехватки воздуха. Прозрачные капли собираются небольшой лужицей на кафели между ног. Даже боль в лодыжке не чувствуется. Какова вероятность того, что сейчас Вселенная схлопнется? – Всё, прекрати, Хёнджин. Остановись, – прихлопывает по щекам в попытках прийти в себя. Хёнджин глубоко вдыхает воздух, больно застревающей в солнечном сплетении, что бьёт себя в грудь, словно оно покинет тело как случайно попавшая в лёгкие еда. – Да что же это такое… За весь день во рту не было ни одной капли воды, лишь безалкогольное мохито, и то не до конца выпитое, что организм даёт о себе знать: вся имеющая жидкость уходит на слёзы и в горле наступает хрустящая засуха. Не осознавая, как далеко отошёл в астрал, до Хёнджина только долетает чужой нуждающийся зов. Минхо звал его за дверью, кажется, бесчисленное количество раз, и это его полностью возвращает обратно на землю. – Хёнджин, пожалуйста, давай поговорим… По надувшимся в попытке заново запустить нормальное сердцебиение щекам растираются последние слёзы, и Хёнджин прижимается к двери одним ухом, так и не отыскав смелось выйти. – О чём? – спрашивает, что звучит до смешного глупо. Им необходимо поговорить обо всём, но хватит ли для этого одного дня? – Пожалуйста, выйти оттуда, чтобы мы могли сесть и спокойно поговорить, – он слышит, как голос Минхо приобретает сталь от последовавшего после долгого игнорирования ответа. – Убегать как прежде уже не получится. Хёнджин прочищает горло, прежде чем выдавить из себя слова, продолжающие царапаться на языке колючками: – Ты жалеешь? Хёнджин жалеет, что Минхо повстречался такой неуклюжий соулмейт. Будет вполне справедливо, если он так и скажет. – Нет. Но не говорит, заставляя его враз растеряться. Весь сценарий их гипотетических действий Минхо рушит одним словом. Нет? Или это подсознание так глумливо шепчет, нанося последние удары поддых. Тихий смех стрекочет за дверью, что Хёнджин с мечущим внутри беспокойством плотнее прижимается к двери. – Я нисколько не жалею об этом, Хёнджин-а. Даже рад, что так получилось. Сердце запускает тахикардию. После недолгой паузы, словно давал время своим словам высушить болото сомнений в чужой голове, Минхо заговорил вновь: – Потому что очень хотел, чтобы именно ты был моим. Моим. Щелчок. Хёнджина встречает разбитый в своей искренности Минхо. Слабо улыбающийся, с привычно мягким взглядом, покорно осевший на полу. Хёнджин даже не смел думать, что подобным образом Минхо хоть толику выглядел унизительным – скорее его нефальшивая решительность ломал все те стены, которыми Хёнджин выстроил неприступную крепость. Внутри кромсало от желания расчесать его спутанную челку пальцами и убрать назад, а потом стереть с его щек следы мокрой соли и охладить собственными губами. Минхо больше не походил на человека, который мог бы причинить ему боль – это был маленький ребёнок, терпеливо ожидающий свою часть внимания. Пол скрипит под ними, когда Хёнджин, так и не поднявшись на ноги, приползает на коленях и садится на расстоянии двух ударов сердца. Минхо тотчас берёт его ладонь в свою, чтобы, не отводя взгляд, продолжить свою речь, с концами разбивая карикатурную картину, в которой обитал Хёнджин последние годы: – Прозвучит глупо, но с самой первой встречи меня к тебе необъяснимо тянуло, даже когда случайно вылил на меня свою колу и обматерил, – смотря на то, как губы Минхо изгибаются в улыбке, Хёнджин не сдерживает свои, и в момент в голове врубаются все подробности той встречи, что сейчас предстает в совсем ином свете. – Я хотел быть настолько близко, насколько ты мог мне позволить, и в итоге случилось такое – ты предложил «выручать» друг друга время от времени, и я сказал себе, что это прекрасная возможность, может, ты почувствуешь того же, что я к тебе, ты ведь такое много читаешь, – он, остановив себя, смущенно опускает голову, а Хёнджину хочется обхватить его лицо ладонями, чтобы не переставал влюбленно смотреть. – О наших судьбах и дерьмовой концепции соулмейтов старался не думать. Есть множества людей, которые остались со своими любимыми даже после с ними встречи, и я лелеял надежду. Однако ты каждый раз давал мне знать, что подобное не наш случай. И после всего, что Хёнджин наговорил, натворил, отталкивал его от себя, чтобы не обжечься, не обмануться призрачными надеждами, Минхо ни на шаг не отступил, но также и не напирал – его один шаг то же, что и два шага назад Хёнджина. Понимая, что причиненный себе боль не сравнится с тем, что испытал Минхо, Хёнджин знает, что тысяча извинений не перечеркнёт и половины всего, но также чувствует обязанным сказать: – Прости… – он боялся, что ему больше не позволят коснуться себя, поэтому на короткий миг осмеливается прижаться одними лишь пальцами его ключицы, под которой ранее была надпись. Прежде чем заговорить вновь, Минхо скользит ладонью к локтю его поднятой руки, чтобы прочнее обхватить и поцеловать его запястье. – Я ревновал тебя к каждому незнакомому человеку, хоть это неправильно, и я даже… не имею на это право. Ужасно боялся, что кто-то произнесёт цитату, выведенное на твоём теле. – Если бы мы были чуть смелее, наверное, не пришлось бы столь долго страдать, но мироздание распорядилось так, чтобы это случилось сегодня, – улыбается Хёнджин, дрожа от его незатейливого жеста. – Хотя мы должны были быть немного честными друг с другом, а то от лучших друзей только одно название. – Лучшие друзья, которые трахаются периодически, прошу заметить, – ткнув пальцем в его щеку, смеётся Минхо и ловким движением переворачивает Хёнджина к себе спиной, чтобы прижать к груди. – Теперь кто мы? Ладони Хёнджина опускаются на чужие, покоящиеся переплетёнными на животе – и вправду кто? Они ведь даже толком не признались. – Соулмейты? Минхо кусает его за загривок, мыча почти что жалобно. – А что ты хочешь услышать ещё? – Тебе нечего больше сказать? – По-моему, это и так понятно. – Мне непонятно. Сердце грохочет где-то в ушах, отчаянно качая кислород в голову, пылающая одной лишь фразой, которую произносил только во время горьких рыданий в своей комнате, когда уже опустошенный приходил после секса у Минхо. Необходимость сказать сейчас, истинному адресату, вызывало в нём тошнотворное волнение – это же сколько чувств надо обнажить в груди, коих хоронил без почестей заживо, почти как себя. Но перед ним ведь Минхо, тоже обнажённый до костей, до бьющегося сердца, уязвлённый перед чужими глазами, так и источающий необъяснимую твёрдость. Он Минхо лю-ю-ю…бит? Это странно. Возбуждающе. И слишком интимно. – М-м-м? – почти мурлычет Минхо, тычась носом в нежное местечко за ухом Хёнджина. Его действие нисколько не успокаивает Хёнджина, и ему хочется отпрянуть и запереться обратно в ванной, но его план заведомо провальный – Минхо достаточно знает его, чтобы держать в крепких, чуть ли не удушающих объятиях. – Я могу сидеть так до утра, может и неделю, пока оба не умрём от голода. А то, что я слышу урчание из твоего живота, снижает шансы до единицы. Ты ничего с утра не ел? – Я был сыт своими ненужными мыслями. – А теперь выплюнь их обратно, и я приготовлю тебе нормальный ужин. На словах всегда просто, снова погружаясь в раздумья, говорит про себя Хёнджин и неопределенно ведёт плечом. С терпением-то Минхо они и вправду просидят так неделю. – Ладно, я иду готовить, – однако, кажется, терпения у них полностью иссякает, потому что Минхо живо поднимается на ноги и прежде чем зашагать в сторону кухни, треплет волосы Хёнджина и целует в макушку по привычке как своих котов. – Мистер Хван Хён–ябылегкоэтосделал–джин, советую не забивать голову всякой хернёй и забыть мои слова. Не было бы чувств, не было бы здесь тебя. Это всего лишь мой маленький каприз. – Но… – Сперва рамён, а потом остальное, – по-доброму цокает Минхо, грозя указательным пальцем как пистолетом, и исчезает за стеной кухни. Вопреки уговору Минхо Хёнджину отчаянно думается, и думается о том, что он и без того сильно всё откладывает – потом сделаю, потом скажу, потом вернусь, потом уйду… Потом, потом, потом… И вдруг умрёт где-нибудь, так и не купив любимый альбом, так и не сходив в новую кафешку, так и не повесив семейную фотографию, так и не позвонив маме и не сказав, как сильно скучает по ней. И вдруг умрёт где-нибудь, так и не признавшись Минхо. – То, что я чувствую к тебе, очень подозрительно похоже на желание жить с тобой до конца жизни, – Хёнджин удивляется неожиданно ровному голосу, когда произносит настолько смущающее откровение, что едва решается поднять глаза на Минхо, который, примёрзнув к полу, задерживает дыхание. – Поэтому тебе нужно хорошо позаботиться обо мне, чтобы я не передумал, – тянет с улыбкой, даже если знает, что ничто больше не заставит отрекаться от своей любви к этому человеку. Оказывается, что его любимую дораму не просто так растянули на шестнадцать серий – если бы герои умели говорить о своих чувствах без страха и домыслов, на третьей серии всё бы завершилось и не было бы лишних слёз, конфликтов, недопониманий, не было бы драмы и страданий. Ах да. Это же его жизнь. – Иди сюда, – спустя некоторое время зовёт Минхо и опускает нож на разделочную доску. Наверное, уловил в воздухе панику Хёнджина, который незаметно маленькими шагами отступал за порог кухни. – Позволь мне тебя поцеловать и сделать так, чтобы ты не передумал. И смотрит наконец большими искренними глазами, такими яркими и одновременно бездонно тёмными – в них теснится всё самое сокровенное, неиссякаемое, запредельное, не умещающее в одно предложение. И Хёнджин идёт, словно мотылёк, увидевший прекрасную свечку где-то вдали. – Если ты когда-нибудь засомневаешься в моей любви к тебе, то вспомни эту ночь, – его лоб ударяется о хёнджинов, а ладони прячут его холодные пальцы. – И о том, как сильно я хотел ударить того парня. – Хён! – наигранно измученно тянет Хёнджин, отпрянув. – Не смешно. – Вообще-то это правда! – обратно притягивая своего уже парня, усмехается Минхо. Ухмылка ему больше к лицу, чем собранные в тонкую линию губы. Целовать приятнее. – Но теперь ты мой. Даже вселенная одобрила. – Да уж, долго же она испытывала тебя, – и внезапно смутившись, словно сотни раз не был перед ним обнажённым, уязвлённым, отходит к столу. – Засервирую стол, рамён вот-вот будет готов. – Мило. Обожгусь ли, если трону твои уши, Хёнджин-а? – Перестань, – под его пристальным взглядом он точно расплавится маленькой уродливой лужицей на полу. Минхо следует прекращать говорить или Хёнджин не доживёт до своих долгих лет, коих обещал ему не так давно. – Не могу. Ты заставляешь меня быть слишком влюблённым, – Хёнджин чувствует его тепло спиной, хоть и не коснулись совсем. – Какой кошмар! Тогда я должен уйти, чтобы ты заткнулся. – Ни в коем случае, – на этот раз жар оплетает не только со спины, но и всё тело Хёнджина – ему срочно нужно засунуть голову в морозильник. – Переедешь ко мне? Не хочу выпускать тебя отсюда вообще. – Уже?! – Семи лет было мало? Обычно спустя столько времени делают предложение. – Мы семь лет дружили! – выпрямившись, Хёнджин с шипением бьёт Минхо за руку, лежащая на его животе. – Хочешь сказать, что все семь лет меня не любил? – Любил! – Минхо умеет ловко и бессовестно манипулировать, что легко выбивает признание у Хёнджина. Он прикусывает губы, когда чужой довольный смешок задевает шею. Туда же Минхо затем целует. – Я тебя тоже, – мягко шепчет и громко добавляет: – Думаю, рамён готов. Достанешь кимчи из холодильника?

***

– И всё же, тот парень лучше меня целуется? – Ну хён!