Девять жизней. Судьбы

***

      Утро следующего дня встретило Люмин не солнечными зайчиками на подушке и не пением птиц за окном, а глухим, тяжёлым стуком задвигаемой щеколды. Её заперли в комнате. Просто. Без объяснений. Без лишних слов. Любимый брат, тот самый, кто ещё неделю назад подкладывал ей под подушку засахаренные фрукты и позволял называть себя «невыносимым занудой», поставил её перед фактом короткой запиской, переданной через дежурного офицера: «До отъезда ты никуда не выйдешь. Даже в собственный сад». Люмин прочитала эти строки трижды, словно надеялась, что при следующем прочтении они превратятся в неудачную шутку. Но нет. Бумага оставалась бумагой, чернила — чернилами, а каждое слово — маленьким железным прутом клетки, которая захлопнулась перед её носом. Сначала была истерика. Она кричала — так, что, наверное, слышали даже в кухонных подвалах. Стучала в дверь кулаками, пока костяшки не покраснели и не начали саднить. Требовала брата — немедленно, сию же секунду, пусть только посмеет не прийти. Грозилась разбить окно и выпрыгнуть, и сама не знала, всерьёз или просто от бессилия. Ничего не помогло. За дверью молчали. Тяжело, непробиваемо, как стена. Иногда слышались приглушённые голоса стражников — они переговаривались о чём-то своём, скучающим тоном, будто запертая принцесса была для них всего лишь очередной рутинной сменой. Люмин опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной резной створке. Слёзы высохли так же быстро, как и появились, оставив только солёный привкус на губах и давящую пустоту в груди. Что такого случилось? Она перебирала в голове последние дни, как чётки: покушение, разговор с братом, объявление о помолвке, банкет… терраса. Поцелуй. Воспоминание обожгло изнутри, и Люмин зажмурилась, прикусив губу до боли. Неужели он узнал? Кто-то донёс? Или… или Итэр и так всё знал? С самого начала? Она снова попыталась поговорить с ним — уже спокойно, без криков, через всё тех же стражников. Просила, умоляла, обещала вести себя хорошо, только пусть брат придёт и объяснит, почему он так с ней поступает. Почему тот, кто всегда любил и защищал, вдруг превратился в тюремщика. Ответ пришёл сухой, как пепел: «Его Высочество не желает вас видеть и слышать». Ни объяснений. Ни сожалений. Ни даже притворной братской ласки. Люмин стояла теперь у окна, единственного места в комнате, откуда открывался хотя бы намёк на свободу. За стеклом простирался сад, её любимый сад, где ещё неделю назад она смеялась и бегала босиком по росе. Сейчас дорожки патрулировали незнакомые стражники — Итэр приставил людей даже под окна. Тотальный контроль. Каждый её шаг, каждое движение — под наблюдением. Она провела ладонью по холодному стеклу и почувствовала, как пальцы оставляют мутные следы на идеально чистой поверхности. В отражении мелькнуло её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом. Она не узнавала себя. А её ли это брат? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. — Ваше Высочество. Голос раздался совсем близко — тихий, обеспокоенный, до боли знакомый. Люмин не обернулась. Она знала, что он подошёл беззвучно — как всегда, даже дверь не скрипнула, либо же она просто перестала прислушиваться к чему-либо вообще. Скарамучча был единственным, кому ещё разрешали входить к ней — наверное, потому что Итэр доверял ему, как верной собаке, которая не укусит руку, даже если очень захочется. — Да? — Её голос прозвучал глухо, безжизненно. Одно короткое слово, лишённое всяких эмоций, как у той самой куклы, которой она так боялась когда-то стать. — Ужин доставлен. Подавать? Скарамучча стоял в двух шагах позади неё. Она чувствовала его присутствие — тепло, которое он излучал, едва уловимый запах кожи и металла. Но сейчас даже это не заставляло её сердце биться чаще. Внутри была только пустота. — Нет, я не голодна. Она даже не пошевелилась. Не повернула головы, не отвела взгляд от окна. Стояла, как изваяние, как призрак в собственном платье — бледная, осунувшаяся, с запавшими щеками и покрасневшими, сухими глазами, в которых давно не осталось слёз. За два дня она почти ничего не ела. Служанки ставили подносы, а уносили их нетронутыми. Люмин не чувствовала голода — только тупую, ноющую тяжесть где-то в солнечном сплетении, которая делала каждый вдох усилием. — Ваше Высочество, — голос Скарамуччи стал ещё тише, в нём проскользнуло что-то, похожее на боль. — Вам нужно есть. — Зачем? — Она произнесла это так спокойно, так буднично, словно спрашивала о погоде. — Чтобы быть красивой невестой к сроку? Чтобы на мне платье сидело идеально? Чтобы мой жених не разочаровался? Она наконец повернулась — медленно, как заводной механизм, у которого кончается пружина. В её глазах не было ни гнева, ни отчаяния, только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость девятнадцатилетней девочки, которую загнали в угол и отобрали последнее право — право на выбор. — Он не придет, — сказал Скарамучча тихо, и это было не вопросом. Он знал, о ком она говорит. — Я уже поняла, — Люмин отвернулась обратно к окну. — Мой брат… — она запнулась, подбирая слово, — нет. Наследный принц дал понять, что теперь моё мнение ничего не значит. Как и мои чувства. Как и… Девушка не договорила. Повисла тишина тяжёлая, подобно свинцу. Скарамучча стоял неподвижно, сжимая поднос с остывающим ужином. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки заходили под кожей. Он смотрел на её спину — на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань платья, на то, как она обхватила себя руками, словно пыталась удержать осколки самой себя от распада. Он хотел сказать что-то. Что угодно. Что они что-нибудь придумают. Что он не позволит. Что он вытащит её отсюда, к чёрту всех принцев и женихов. Но он молчал. Потому что за дверью стояла стража. Потому что под окнами ходили патрули. Потому что каждый его шаг отслеживался, каждое слово могло быть передано Итэру. И потому что он не знал, как спасти ту, кто с каждым часом становилась всё прозрачнее, всё тише, всё ближе к тому, чтобы окончательно исчезнуть. — Я оставлю поднос на столике, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но в конце чуть дрогнул. — Хотя бы глоток воды, Ваше Высочество. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» вышло почти неслышным, почти умоляющим. Люмин не ответила. Принцесса смотрела в окно, на сад, который стал для неё теперь таким же недосягаемым, как её собственные мечты. И где-то глубоко внутри, там, где ещё теплился маленький, отчаянный огонёк — она думала: «Сколько ещё я смогу так стоять? День? Два? Неделю? И когда я перестану чувствовать вообще?» Люмин ломалась на глазах, за пару дней из девушки, напоминающей солнечный лучик, она стала блеклой версией себя

***

      Еда на подносе так и осталась нетронутой. Горячее остыло, превратившись в неаппетитную плёнку. Хлеб зачерствел по краям. Даже графин с водой стоял всё так же полон — гладкая поверхность неподвижной влаги не была нарушена ни единым глотком. Будто принцесса не просто не прикасалась к еде, а пыталась доказать самой себе, что может существовать на одном воздухе — спёртом и тяжёлом, который давил на плечи клеткой под названием «спальня». Люмин сидела на полу. В углу. Забившись туда, как загнанный зверь, который больше не пытается вырваться, потому что понял: все пути отрезаны. Она прижала колени к груди, обхватив их тонкими, побелевшими руками, и спрятала лицо — так, что были видны только макушка и спутанные, давно не причёсанные волосы, рассыпавшиеся по плечам мутным золотым водопадом. И молчала. Истерики прошли. На смену им пришла та страшная, глубокая тишина, в которой человек теряет себя. Она перестала даже отвечать на вопросы Скарамуччи — как бы он ни старался её разговорить, какую бы тему ни пробовал задеть. Принцесса просто сидела и смотрела в одну точку, будто внутри неё что-то оборвалось, и теперь осколки медленно оседали на дно. Скарамучча знал: принцесса не из робкого десятка. Он видел её смелой, дерзкой, готовой спорить с братом до хрипоты и отстаивать своё мнение даже перед советом — той самой неуёмной Люмин, она умела бороться. Но сейчас она была сломлена. Не потому, что проиграла. А потому, что тот, кто нанёс удар, оказался самым близким человеком. И даже беспокойство слуг, которые вполголоса переговаривались за дверью и передавали записки распорядителю, не заставило принца Итэра навестить сестру. Он так и не пришёл. Ни на следующий день, ни на третий. Он просто стёр её из своего расписания, как неудобную строчку, которую легче вычеркнуть, чем исправлять. «Да и что бы это изменило?» — думал Скарамучча, глядя на сжавшийся в углу комочек платья и волос. Если бы принц явился сейчас, Люмин бы не расплакалась. Не упала бы в ноги с мольбами. Наоборот — она бы взъелась, начала выяснять отношения на повышенных тонах, швырять в брата первыми попавшимися предметами и выкрикивать такие слова, от которых даже стены покраснели бы. И тогда беды точно не миновать. Итэр взбешённый — страшнее любой тюрьмы. Телохранитель вздохнул — глубоко, на всю грудь, будто пытался выдохнуть собственное бессилие. Медленно, не делая резких движений, он опустился на колени перед принцессой, а затем — сел на пол. Рядом с ней, на тот же самый холодный паркет, чтобы быть на одном уровне. Чтобы она не чувствовала себя маленькой и затравленной. Чтобы знала: он не смотрит на неё сверху вниз, не оценивает, не судит. — Ваше Высочество, — сказал он тихо, почти шёпотом. Его пальцы коснулись её плеча — почти невесомо, как перо. Легли на тонкую ткань домашнего платья, задержались на мгновение, передавая тепло, которого так не хватало в этой ледяной комнате. Люмин не отреагировала. Ни вздрагивания. Ни поворота головы. Ни даже короткого выдоха, который мог бы выдать, что она слышит. Тогда Скарамучча не стал говорить больше. Он просто сел рядом — придвинулся вплотную, бок к боку, так, что ткань их одежд соприкоснулась, а его плечо оказалось прямо под её щекой, будто ждало её всё это время. Он знал: в такие моменты слова не помогают. Они становятся лишним шумом, ещё одной тяжестью, которую нужно нести. Лучше просто быть рядом. Молчать вместе. Дышать в одном ритме. Некоторое время Люмин сидела неподвижно. Казалось, она даже перестала дышать, так глубоко ушла в себя, в ту тёмную тишину, куда никто не мог добраться. А затем — медленно, осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли он, если она сделает это движение, — она подняла голову. И положила её на его плечо. Закрыла глаза. Её веки дрогнули, а длинные ресницы легли на бледные щёки, и она выдохнула — первый настоящий выдох за последние часы. Тяжёлый, ломаный, с едва слышным всхлипом где-то в горле. Она прижалась к нему всем телом доверчиво, отчаянно, как тонущий к спасательному кругу, и позволила себе наконец перестать быть принцессой. Просто девушкой. Уставшей до костей. — Я не понимаю, почему всё произошло так резко, — голос её сорвался, стал охрипшим от слёз, которых уже не осталось. Только пустота, в которой эхом отдавались слова. Тихие, хрупкие, предназначенные только для него одного. — Я так не хочу этого… Она не уточнила, чего именно — свадьбы, заточения, предательства брата, этой жизни, где её чувства не имеют веса. Не нужно было уточнять. Скарамучча понимал всё без слов. Он не обнял её в ответ — не посмел, зная, что за дверью чужие уши, а каждое движение может быть истолковано против неё. Но он позволил себе чуть склонить голову, коснувшись виском её макушки, и остался сидеть так — неподвижно, надёжно, как скала, о которую разбиваются волны. — Я знаю, — ответил он шёпотом. — Я знаю, Ваше Высочество. И они сидели так в тишине, в углу запертой комнаты, пока за окном медленно опускался вечер и тени удлинялись, поглощая последние отблески солнца. Двое людей, которым не позволено быть вместе, но которые всё равно нашли способ быть рядом — хотя бы в этой тени, хотя бы в этой тишине, хотя бы в этот короткий миг, принадлежащий только им. За дверью послышался отдаляющийся топот, кажется, стража ушла на пересменку, однако наружний засвов все еще оставался на месте. Даже в таком удобном случае Люмин не сможет покинуть комнату. — Скара, — вдруг позвала Люмин его сокращённым именем, которое она позволяла себе только в самые сокровенные моменты, когда никто не слышал. Он взглянул на неё. В её золотых глазах, покрасневших от слез, но вдруг вспыхнувших странным, пугающим огнём — он прочитал что-то такое, от чего сердце пропустило удар. Девушка резко встала. Ноги подкосились, затекли от долгого сидения на холодном полу, и она покачнулась, едва не упав. Скарамучча инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать, но она уже выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Он встал следом, стараясь уловить, о чём она думает. Выражение её лица изменилось, исчезла та обречённая пустота, сменившись чем-то решительным, почти безумным. Люмин завела руки за спину. Послышался скрип шнуровки на корсете домашнего платья — резкий, нетерпеливый, словно она рвала узелки. — Я сейчас же выйду, — быстро опомнился Скарамучча, отводя взгляд и делая шаг назад к двери. Он уже привык, что в культуре их страны принцессы носили наряды с глубокими вырезами и открытой спиной, — это было нормой, частью традиции, и он видел её в таких платьях сотни раз. Но когда она снимала его сама, когда делала это перед ним, наедине, в тишине запертой комнаты — это было совсем другое. Слишком личное. Слишком опасное. — Нет, — голос Люмин прозвучал твёрже, чем он ожидал. Она сделала стремительный шаг к нему, быстрее, чем он успел среагировать, и её ладони сомкнулись на его щеках, горячие, чуть влажные, дрожащие. — Я не хочу доставаться ему. Не хочу. Она не дала ему ни мгновения на раздумья. Потянулась отчаянно, как в последний раз, и прижалась губами к его губам. Скарамучча опешил. В первое мгновение его тело окаменело. Он не мог двинуться, не мог дышать, не мог думать — только чувствовал, как мягкость её губ давит на его, как запах её волос, её кожи, её отчаяния заполняет всё пространство вокруг. Вкус её губ был солоноватым, от высохших слёз, и таким родным, что у него закружилась голова. Нет, ему не был противен этот поцелуй. Наоборот — он не мог перестать думать о том, как ему это понравилось тогда, на террасе. Он мечтал повторить. Хотел ещё раз ощутить вкус её губ на своих, почувствовать, как её пальцы запутываются в его волосах, как она прижимается к нему всем телом. Он хотел этого так сильно, что кажых час жил с этим желанием, стиснув зубы и сжимая руки в кулаки. Но он не смел просить. Не смел намекать. Потому что знал — если позволит себе хотя бы крошечную слабость, то уже не сможет остановиться. И сейчас она целовала его. Так отчаянно, так требовательно, прижимаясь всем телом, обнажённая спина под его пальцами казалась огнём. Но Скарамучча знал: это было продиктовано не искренними чувствами. Не тем, что она выбрала его. А лишь желанием насолить брату. Сделать так, чтобы свадьба не состоялась. Испортить себя для жениха, обесценить тот союз, который так дорог Итэру. Она использовала его. Как орудие. Как способ сбежать. И от этого осознания в груди разрасталась тупая, ноющая боль. — Ваше Высочество, — он коснулся её плеч, пытаясь мягко отстранить, хотя каждый нерв его тела кричал об обратном. — Это не прав... Она не дала ему договорить. Люмин снова прижалась к нему, и на этот раз поцелуй был глубже, настойчивее, горячее. Она прикусила его нижнюю губу — едва ощутимо, но достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь. И Скарамучча сломался. Пальцы, всё ещё лежащие на её плечах, сжались — до боли, до будущих синяков, которые останутся на её бледной коже завтра утром. Он притянул её к себе так резко, что она охнула ему в губы, и ответил, наконец ответил. Этот поцелуй был другим. Не нежным, не благоговейным, как на террасе. В нём смешались все те долгие дни молчания. Он целовал её с отчаянной нежностью, проводя ладонями по оголённой спине, чувствуя каждый позвонок под тонкой кожей. В его голове билась одна-единственная мысль: ещё секунда, и я остановлюсь. Ещё мгновение, и я отстранюсь. Ещё один вдох, и я вспомню, кто я и кто она. Но чем больше проходило времени, тем меньше он мог себя контролировать. Его руки скользнули ниже, к талии, пальцы впились в тонкую ткань, которая уже почти не скрывала ничего. Он чувствовал, как её сердце бьётся о его грудь — быстро, сбивчиво, в унисон с его собственным. Чувствовал, как она дрожит в его руках, и не мог понять, от холода или от желания. — Ваше Высочество… — выдохнул он в её губы, и голос его сорвался на хрип. Она не ответила. Только прижалась ещё крепче, запуская пальцы в его волосы, и он почувствовал, как её колени подогнулись, и она повисла на нём, полностью доверившись его рукам. Внутри него шла война. Разум кричал: оттолкни её, сейчас же, пока не поздно, это смерть для вас обоих. Сердце же, которое он так долго прятал за маской безразличия, — шептало: держи её. Не отпускай. Ты любишь её, и она, возможно, тоже. Хотя бы в эту секунду. Он провёл пальцами по её плечу, спуская оставшуюся ткань платья, и почувствовал, как она выдохнула его имя — тихо, почти беззвучно, но так, что это эхом разнеслось по комнате. — Скара… И тогда он понял: назад пути нет. Сейчас, здесь, в этой запертой комнате, где никто не увидит и не узнает, — он принадлежит ей. Полностью. Без остатка. Даже если завтра его казнят. Даже если она утром возненавидит себя за это. Даже если это был всего лишь отчаянный жест — он не мог остановиться. Он подхватил её на руки, легко, словно она ничего не весила, и, не отрываясь от её губ, сделал шаг, другой, к кровати. Она обвила руками его шею, прижимаясь, шепча что-то бессвязное, и в этом шёпоте слышалась вся её боль, одиночество, страх — и крошечная, почти угасающая надежда, что сейчас, здесь, она хотя бы на время перестанет быть принцессой. И когда он осторожно опустил её на покрывало, нависая сверху, когда её пальцы потянулись к пуговицам его одежды, а его губы коснулись её ключицы, — оба знали, что это неправильно. Но это было по-настоящему. — Ваше Высочество… — прошептал он в последний раз, заглядывая в её глаза, и в его голосе слышалась мольба. Не остановиться. А подтвердить. Она посмотрела на него — ясно, прямо, без тени сомнения — и ответила: — Люмин. Просто Люмин. Сегодня я хочу быть просто Люмин, с тобой, — и её пальцы накрыли его ладонь, сжимая. — Пожалуйста. И он сдался. Полностью. Безвозвратно. За окном опускалась ночь, а в запертой комнате принцессы двое людей, которым не суждено быть вместе, наконец перестали притворяться, что не хотят этого. — Нет. Слово упало между ними, как лезвие. Холодное. Острое. Беспощадное. Скарамучча резко остановился, замер над ней, и Люмин почувствовала, как его пальцы, только что скользившие по её плечам, вдруг напряглись, окаменели. Он отстранился рывком, словно обжёгся, и сел, выпрямляясь, как струна, натянутая до предела. — Я не могу так, Ваше Высочество. Голос его был глухим, сдавленным. Он не смотрел на неё. Отвернулся, уставившись куда-то в стену, и Люмин видела, как ходит желвак на его скуле — резко, судорожно. Он встал с кровати. Быстро, почти грубо, словно спасаясь от чего-то, что могло его погубить. От спины его — прямой, напряжённой, с побелевшими костяшками пальцев, сжатых в кулаки у бёдер, — веяло холодом, которого не было секунду назад. Люмин медленно села. Шелест ткани разорвал тишину, она натянула тонкое одеяло, укрываясь, пряча себя от его взгляда, хотя он и так не смотрел. Пальцы её дрожали, когда она запахивала край у груди, чувствуя, как внутри всё обрывается. Падает в пустоту. Она потеряла его. Последний шанс. Последнюю ниточку, которая держала её на плаву. Взгляд Люмин опустел. Золотые глаза, ещё минуту назад горевшие отчаянным огнём, теперь потухли, как свеча, которую задули жестоким ветром. В них не осталось ни слёз, ни злости, ни надежды, только серая, безжизненная тишина. — Вы не хотите этого, — сказал Скарамучча, не поворачиваясь. Голос его звучал ровно, но в конце дрогнул, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Вы хотите навредить брату. Вы хотите разрушить помолвку. Но вы не хотите меня. Люмин молчала. Она смотрела на его спину — широкую, сильную, такую родную и такую недосягаемую сейчас, и не могла вымолвить ни слова. Он повернулся. Осторожно, словно боялся, что она рассыплется от одного его взгляда. И посмотрел на неё долго, тяжело, с той болью, которую она не замечала всё это время. — Я люблю вас, — сказал он тихо, и в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — По-настоящему. Не потому, что вы принцесса, а потому что вы — Люмин. Та, которая сбегает посреди ночи в город. Та, которая кормит бездомных кошек и ругается, когда я слишком долго молчу. Я люблю вас уже так сильно, что забыл, каково это — не любить. Он сделал шаг к ней, но не приблизился, остановился на полпути. — Поэтому я не могу так. Не могу позволить вам использовать себя, чтобы сбежать. Не могу стать вашим оружием против брата. Если вы когда-нибудь захотите меня — по-настоящему, не в отчаянии, не в гневе, — я буду здесь. Я всегда буду здесь. Но не так. Не в день, когда вы ненавидите весь мир и себя в том числе. Люмин подняла на него глаза. В них мелькнула тень — слабая, почти угасшая, но всё же. Она хотела что-то сказать. Возразить. Обвинить его в трусости, в предательстве, в том, что он оставляет её одну в этой клетке. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она знала это. Знала с самого начала. И в глубине души, где всё ещё теплилась та самая, настоящая Люмин, она была благодарна ему за то, что он не позволил ей упасть на самое дно. — Уходи, — прошептала она. Голос был пустым, безжизненным. — Пожалуйста. Уходи. Скарамучча смотрел на неё мгновение. Слишком долгое. Слишком болезненное. А затем медленно, словно ему отрывали часть себя, — он кивнул. Развернулся. Направился к двери. — Я принесу вам новый ужин, — сказал он, уже взявшись за ручку. — Пожалуйста, поешьте. Ради меня. Телохранитель не обернулся, постучал пару раз о дверь, чтобы дежурившие стражники, которые уже успели смениться, открыли. И когда дверь за ним закрылась, в комнате воцарилась такая тишина, что Люмин слышала, как стучит её собственное сердце — медленно, тяжело, словно у него тоже кончались силы. Принцесса сидела на кровати, закутанная в одеяло, глядя в одну точку на стене. Плечи её дрожали, но слёз не было — не осталось. Только пустота. Глубокая и холодная, что забирает всё тепло. «Я люблю вас, — звучало в голове. — По-настоящему.» Она зажмурилась, сжав ткань одеяла так, что побелели костяшки. И в этой тишине, в одиночестве своей клетки, она впервые за долгие дни позволила себе признаться самой себе: она тоже любила его. Не как принцесса телохранителя. Не как оружие против брата. А как Люмин — Скарамуччу. Но было слишком поздно. Слишком много стен. Слишком много чужой воли. И она просто сидела и ждала, когда мир за окном перестанет существовать. За дверью Скарамучча стоял, прижавшись спиной к холодной стене, зажмурившись и сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Где-то в груди разрывалось что-то важное, и он не мог понять — то ли сердце, то ли та тонкая грань, за которой он перестал быть просто телохранителем.

***

      Скарамучча вернулся через час. Ровно через час, как и обещал, — ни минутой позже, ни секундой раньше. В руках поднос с дымящейся едой, накрытый льняной салфеткой. На лице привычная маска безразличия, которая, впрочем, не могла скрыть ни запавших глаз, ни той едва заметной дрожи в пальцах, когда он ставил поднос на столик у окна. Он молча расставлял приборы, поправляя салфетки, передвигая тарелки с той механической тщательностью, которая обычно означала, что внутри него всё кипит, но наружу он не позволяет выплеснуться ни единой эмоции. Движения его были точными, почти резкими, и в то же время осторожными, будто он боялся разбить что-то хрупкое, оставшееся между ними. Люмин всё так же сидела на кровати, закутанная в одеяло. Она не смотрела на него, она смотрела в окно, на тёмное небо, усеянное редкими звёздами. И думала. Думала о том, как оказалась в этой клетке. О том, что брат стал чужим. О том, что жизнь, которую ей навязывают, не её жизнь. И о том, что у неё ещё есть голос. Есть руки. Есть ноги, которые могут бежать. Скарамучча поставил последнюю тарелку, выпрямился и уже собрался отступить к двери, как вдруг тишину разорвал её голос. — Давай сбежим. Он замер. Рука, уже коснувшаяся спинки стула, так и осталась висеть в воздухе. Люмин медленно повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде больше не было той затравленной пустоты, которую он видел всего час назад. Не было ни тусклой обречённости, ни мольбы. В глазах золотых, внимательных, внезапно зажглась стальная искра, которая делала её настоящей принцессой, которую он знал и любил. — Давай сбежим, — повторила она твёрже, и голос её больше не звучал тихо. В нём появилась решимость. Жёсткая, холодная, как клинок, который она больше не боялась обнажить. — Я знаю все тайные ходы этого замка. Я смогу уйти, если ты мне поможешь, — она медленно встала с кровати, сбрасывая одеяло. Под ним — распахнутое домашнее платье, которое она так и не застегнула до конца. — Я знаю подземный ход из старого погреба в восточной башне, он ведёт прямо за городские стены, к реке. Оттуда — старый город. А за ним — другие земли. Скарамучча смотрел на неё, и в его глазах читалась буря. Удивление, страх, надежда и отчаяние — всё смешалось в одно, и он не знал, чему позволить вырваться наружу. — Ваше Высочество, — начал он осторожно, подбирая слова, — вас найдут сразу же. Принц Итэр не оставит это просто так. Вы не успеете пересечь город — стражу поднимут в ту же минуту, ворота закроют, каждый переулок будет обыскан. — Успею, — ответила Люмин без тени сомнения. Она шагнула к нему, босиком, по холодному полу, но не дрожа, не ежась. — Я знаю, как уйти незамеченной. Я изучала эти ходы, когда мне было двенадцать, и брат не хотел брать меня на охоту. Я тогда обиделась и решила, что если он не хочет меня слышать, я уйду сама. И я бы ушла, если бы не... Она запнулась. Воспоминания о прошлом, о другом брате, о другой жизни — на мгновение заслонили реальность. — Неважно. Я знаю пути, которые не знает стража. Знаю, где стены тоньше, где можно перелезть, кому можно заплатить. Я принцесса, Скара. Я никогда не была просто украшением. Меня учили не только танцам и этикету — меня учили выживать. Она подошла к нему вплотную. Теперь её разделяло с ним меньше шага — настолько, что он чувствовал тепло её тела, запах кожи, смешанный с едва уловимым ароматом лаванды. — Я не прошу тебя убивать или воевать. Я не прошу рисковать собой, если ты не хочешь. — Голос её стал тише, но не слабее. — Я прошу только помочь мне уйти. Открыть пару дверей, отвести взгляд стражи на пару минут. Остальное я сделаю сама. Скарамучча смотрел на неё, и в груди его боролись долг, страх и то самое чувство, что делало его слабым и сильным одновременно. — А если я скажу "нет"? — спросил он тихо. Не проверяя — просто пытаясь понять, насколько она серьезна. Люмин улыбнулась — впервые за много дней, и улыбка эта была похожа на лезвие, тонкое и острое. В ней не было тепла, но была сталь. Та самая сталь, которую он так любил в ней и которой так боялся. — Тогда я пойду одна. И, возможно, меня поймают. Но я хотя бы попытаюсь. Буду знать, что сделала всё, что могла, — она сделала паузу, заглядывая ему в глаза, в самую глубину, туда, где прятались все его страхи и желания. — Я не хочу умирать, танцуя свадебный вальс с мужчиной, которого не люблю. Лучше умереть на свободе. Она сказала это просто, без пафоса, без театральных жестов, но в голосе её звучала такая уверенность, такая непоколебимая решимость, что у Скарамуччи перехватило дыхание. Он знал: она не шутит. Она действительно готова бежать одна, без плана, без оружия, без защиты. Просто потому, что иначе — хуже, чем смерть. Телохранитель молчал долго. Так долго, что каждая секунда превращалась в вечность, а тишина в комнате становилась тяжелее свинца. Люмин смотрела на него, и в её золотых глазах мелькала надежда — хрупкая, как тонкий лёд, готовая треснуть от любого неосторожного слова. А затем он медленно выдохнул, опустил голову, и его плечи поникли так, словно он нёс на себе тяжесть всего мира. — Я не смогу вам помочь, Ваше Высочество, — сказал он тихо, почти неслышно. Слова упали в тишину, как камни в колодец, — глухо, безвозвратно. Скарамучча закрыл глаза. Не хотел видеть её разочарования. Не хотел видеть, как гаснет тот огонь, который только что зажёгся в её взгляде. Не хотел быть тем, кто её ломает — снова, уже в который раз. — Почему? — Голос Люмин стал тихим. Слишком тихим. В нём не было злости — только непонимание, смешанное с болью, которая уже начала разъедать края её решимости. — Ты сказал, что любишь меня. — Люблю, — подтвердил он в то же мгновение, даже не поколебавшись. Слово вырвалось само, без раздумий, без страха, честное до хрипоты. — Люблю и именно поэтому не хочу, чтобы вы вечно жили в бегах, Ваше Высочество. Вы заслуживаете лучшего. Люмин смотрела на него широко открытыми глазами. В них мелькнуло что-то — удивление, боль, отчаяние. — Зачахнуть в том королевстве? — переспросила она, и в голосе её прорезалась горечь. — Отличное будущее, так держать. Она резко опустилась на кровать, не села, а именно упала, всем телом, словно ноги перестали её держать. И ударила кулаком по мягкой подушке слабо, беспомощно, по-детски. — Иди в бездну! — выкрикнула она, и в голосе её наконец прорвалась злость. — Просто иди в бездну, черт возьми! Первая подушка взлетела в воздух и ударила его в грудь — мягко, почти неощутимо, но он принял удар, не шевельнувшись. — Ты говоришь, что любишь, но бросаешь меня! — вторая подушка просвистела у его плеча. — Ты говоришь, что заботишься, но оставляешь умирать! — третья ударила его в лицо, и он даже не моргнул. — Ты — трус! — четвёртая, пятая, шестая — все подушки, что были на кровати, полетели в него одна за другой. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, позволяя ей выплеснуть всю ту боль, которую она копила днями, неделями, годами. — Ты боишься! Боишься Итэра! Боишься потерять своё место! Боишься, что тебя казнят! А я? А я, Скара? Меня ты не боишься потерять?! Подушки закончились. Она стояла перед ним, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и мокрыми от слёз щеками, которых она даже не заметила. Грудь её вздымалась, руки дрожали. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя, а ты... Слова застряли в горле. Скарамучча смотрел на неё — на девушку, которая только что швыряла в него подушками, которая плакала и кричала, которая была такой живой, такой настоящей, такой отчаянно любимой. Он видел в ней не принцессу, не пешку в чужой игре, а ту единственную, ради которой готов был умереть. Но именно поэтому он не мог позволить ей сбежать. — Я не боюсь за себя, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я боюсь за вас. Если мы сбежим, Итэр найдёт нас. Он найдёт вас и вернёт обратно. Но меня он убьёт. И тогда вы останетесь совсем одна, без защиты, без поддержки, в чужой стране, с чужими людьми. Я не могу этого допустить. Люмин замерла. Гнев медленно угасал, уступая место чему-то другому — холодному осознанию, от которого становилось трудно дышать. Он шагнул к ней. Осторожно, как к дикому зверьку, которого боится спугнуть. — Я люблю вас, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Поэтому я не могу позволить вам разрушить свою жизнь. Я не могу стать причиной вашей гибели. Если есть хоть один шанс, что вы будете в безопасности, живы, сыты и под крышей, — я выберу его. Даже если это будет означать, что я потеряю вас навсегда. Он протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, невесомо, словно прощаясь. — Я не могу дать вам свободу, — прошептал он. — Но я могу дать вам жизнь. Даже если вы будете ненавидеть меня за это. Люмин смотрела на него, и слёзы текли по её щекам беззвучно, без рыданий, без всхлипов. Просто текли, как вода по стеклу. — Ты не даёшь мне выбора, — сказала она тихо. — Потому что выбор, который вы хотите сделать, убьёт вас, — ответил он. Она закрыла глаза. И когда открыла их снова — в них больше не было гнева. Только печаль. Такая глубокая, бесконечная печаль, которая бывает у людей, которые сдались окончательно. — Уйди, — сказала она. — Пожалуйста. Просто уйди. Скарамучча убрал руку, кивнул — один раз, коротко, — и развернулся к двери. На пороге он остановился. Не обернулся. — Я буду ждать вас завтра утром с завтраком, — сказал он в пустоту. — И каждый день после. Пока вы не решите, что хотите жить. Он вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, который стал звуком её окончательного одиночества. Люмин стояла посреди комнаты, окружённая разбросанными подушками, с мокрым лицом и пустыми глазами. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не надежда даже, а сама способность надеяться. Она опустилась на колени, прямо на холодный пол, обхватила себя руками и замерла. И где-то за дверью стоял мужчина, который любил её настолько сильно, что не мог позволить ей быть счастливой с ним.

***

      В этот день пустыня молчала. Не было привычной песчаной бури, не было злого ветра, который обычно выл среди руин, сбивая с ног и засыпая глаза колючим песком. Природа словно затаила дыхание. Небо, как никогда ясное, было усеяно звёздами — тысячами, миллионами холодных огней, которые смотрели на землю с равнодушным величием. Луна стояла высоко, полная, круглая, заливая дюны серебристым светом, превращая бескрайние пески в застывшее море. Руины древней крепости, давно забытой людьми, прятались в тени огромного бархана. Внутри, среди обломков колонн и осыпавшихся стен, горел костёр — небольшой, почти незаметный снаружи, но достаточный, чтобы освещать лица тех, кто собрался вокруг. — Я принёс вести, — вошедший не стал ждать приветствий, заговорил сразу же, стряхивая песок с плаща. Голос его эхом разнёсся под сводами разрушенного зала, где когда-то гремели пиры и звучали песни. Сейчас здесь были только тени, шёпот и запах старого камня. — Что, опять принц что-то чудит? — Одна из теней отделилась от стены, шагнув в круг света. Мужчина, чьи глаза опасно сверкнули красным в отсветах пламени, усмехнулся криво, с той особенной язвительностью, которая рождается только у людей, давно потерявших веру в добро. — Или снова принцесса? Опять её истерики? Слухи говорят, она уже несколько дней не выходит из своей комнаты, даже любимый сад заброшен. Вокруг раздались приглушённые смешки. Кто-то хмыкнул, кто-то одобрительно качнул головой. — Нет, — вошедший покачал головой, и смех мгновенно стих. В его голосе послышалась странная, настороженная нотка. — Я принёс нечто более ценное. Мне известны тайные ходы в замок. Те самые, что ведут напрямую туда. К принцессе. К принцу. К сердцу дворца. Повисла тишина. Глаза красноглазого мужчины сузились, и в них заплясали отблески пламени, делая и без того зловещий взгляд почти демоническим. — Прекрасно, — протянул он медленно, смакуя каждую букву. — Очень хорошо. Не придётся придумывать обход, не придётся терять людей на штурме стен. Мы войдём прямо в их спальни, пока они будут спать. Он засмеялся — низко, хрипло, с той зловещей радостью, которая не сулит ничего хорошего. Его смех подхватили остальные — сначала один, потом другой, а затем весь круг зашумел, заговорил, зашептался в предвкушении. Кто-то хлопал товарища по плечу, кто-то уже начал рисовать на песке схему замка, кто-то проверял оружие, блеснувшее в свете костра. Но красноглазый, отсмеявшись, вдруг замер и посмотрел на вошедшего — долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом. — Ты хорошо постарался, Скарамучча, — сказал он, и имя это упало в тишину, как камень в воду, расходясь холодными кругами.