Жить ради смерти

— Да, Каракурт. Парень услышал, как за его спиной захлопнулась подъездная дверь. И следом словно гром среди ясного неба раздался голос: — Господина, отравили. Слова выстрелом отозвались где-то в груди Юнги. Парень быстро взял себя в руки и единственный вопрос, что его интересовал: — Кто? Кто его отравил? Из динамика послышался тяжёлый вздох. — Шестиглазый, ты же понимаешь, что отравил его кто-то свой. Юнги сжал свой телефон, но тут же расслабился понимая, что эмоции сейчас лишние. — Держи меня в курсе, как только узнаешь кто это сразу звони мне. Не дождавшись ответа, парень сбросил вызов, резко выдохнув он открыл подъезд. Несколько секунд перед тем, как зайти, хватило что бы вспомнить всё о нём. Февраль 1999 года Свет фонаря, словно золотая река, струился из окна, освещая маленький, но такой важный мир на подоконнике. Там, среди разноцветных кубиков и плюшевых зверей, стояла она – маленькая красная машинка. Ее лакированный бок отражал мягкий свет, а крошечные колеса казались готовыми к новым, захватывающим путешествиям. Для маленького Юнги эта машинка была не просто игрушкой. Она была мостом в мир, где папа был рядом, где его смех звучал так же звонко, как и его собственный. Подарок отца, сделанный в тот день, когда он обещал всегда быть рядом, даже когда его не будет. Но сегодня тишину детской комнаты разорвал не звонкий смех, а грохот, который, казалось, проникал сквозь стены, в самое сердце. Юнги проснулся. Его маленькое тело напряглось, а глаза, еще сонные, широко распахнулись. Звуки, доносившиеся из гостиной, были чужими, пугающими. Он тихонько, словно мышонок, сполз с кровати. Каждый шаг по прохладному полу был медленным, осторожным. Дверь в детскую была приоткрыта, и этот маленький зазор стал для него окном в мир взрослых, мир, который он еще не понимал, но который уже начинал его пугать. — Дорогая, Исыль! Послушай меня, пожалуйста! Я не хочу, чтобы она узнала, где вы живете, мне придется оставить вас! – Грубый мужской голос, полный отчаяния и какой-то странной решимости, ударился о стены гостиной и, казалось, пронзил маленькое сердце мальчика. "Папа больше не придет... Он оставит нас..." Мысль, холодная и острая, пронзила его. Папа, который всегда был рядом, который учил его строить башни из кубиков и запускать бумажные самолетики, папа, который подарил ему эту красную машинку, папа, который обещал никогда не уходить... — Сон Ун, почему ты не разведешься с ней?! Ты же сам говорил, что это брак по расчету! – Голос мамы, обычно такой ласковый и нежный, теперь дрожал, прерывался всхлипами. Юнги понял, что она плачет. "Мамочка..." Он хотел позвать ее, но слова застряли в горле. — Я не могу. Она беременна. Эти слова, произнесенные отцом, прозвучали как приговор. Затем последовал звук разбивающегося стекла, резкий, пугающий. — Уходи! И забудь нас! Видеть больше тебя не хочу! Мамин голос, полный боли и гнева, был последним, что услышал Юнги, прежде чем дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Мир вокруг Юнги на мгновение остановился. Затем, словно освободившись от невидимых пут, он выбежал из своей комнаты. Пелена слез, горячих и жгучих, застилала глаза, превращая знакомую комнату в размытое пятно. Он не видел, как мама, сгорбившись, стояла посреди гостиной, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он просто бросился к ней, обнял ее так крепко, как только мог, маленькими ручками, пытаясь удержать ее, удержать их мир, который, казалось, рушился на глазах. — Мамочка, я тебя никогда не оставлю! Не плачь, пожалуйста! Исыль вытерла слёзы руками, опускаясь на колени, обнимая в ответ сына. — Я знаю, Юнги! Знаю… Нежно проводя рукой по его светлым волосам, женщина мягко улыбнулась. — Я люблю тебя, сынок. Юнги уткнулся лицом в её плечо, вдыхая знакомый запах лаванды и ванили, который всегда успокаивал его. Запах мамы. Запах дома. Запах безопасности. Но сегодня даже он не мог полностью прогнать тревогу, поселившуюся в его маленьком сердечке. В его маленьком сердце, полном боли и непонимания, остался лишь один яркий, но теперь такой далекий огонек – воспоминание о красной машинке, подаренной папой, и надежда, что этот огонек никогда не погаснет. Март 2007 Rammstein - Ohne dich Светловолосая женщина лучезарно улыбалась всем присутствующим. Её фотография, обрамленная белыми хризантемами, казалось, излучала тепло и свет, даже в этой прохладной, наполненной скорбью зале. Венки, стройно выстроившиеся вдоль стойки, были подписаны именами тех, кто любил и ценил её – друзей, коллег, родных. А на коленях у светлоголового юноши, склонившегося над фотографией, стоял маленький, аккуратный венок. Слёзы текли реками по его щекам, горячие и неудержимые. Каждый всхлип вырывался из груди с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет его на части. Он пытался остановить их, сжимая кулаки, но они лишь сильнее обжигали кожу, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Мир вокруг сузился до этой фотографии, до этой боли, до этого ощущения пустоты, которая внезапно образовалась в его жизни. Резко на плечо юноши опустилась рука. Холодная, тяжелая. Юнги вздрогнул, но не поднял головы. Он знал этот прикосновение, знал этот запах дорогого парфюма, который всегда ассоциировался с чем-то чужим и неприятным. — Юнги, прими моё соболезнование. Голос. Голос, который он ненавидел всей душой. Голос человека, который был ему отцом, но никогда не был им. Человека, чье присутствие всегда было для него как заноза, как постоянное напоминание о том, чего у него никогда не было – настоящей семьи, настоящей любви. Услышав его, Юнги собрал всю свою ненависть, всю свою боль, всю свою обиду в один тугой кулак. Он поднял голову, и его глаза, полные слез и ярости, встретились с равнодушным взглядом отца. Резким движением, словно сбрасывая с себя невидимую грязь, он ударил. Удар пришелся в лицо. Несильный, но наполненный такой искренней, такой глубокой ненавистью, что мужчина отшатнулся. На его щеке остался красный след. — Это из-за тебя! – выкрикнул Юнги, его голос дрожал от переизбытка эмоций. – Это всё из-за тебя! Пошёл вон! Мужчина, отойдя от удара, медленно поднял голову. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, теперь казался немного растерянным, но в нем не было ни капли раскаяния. — Да, я виноват, - произнес он ровным голосом, словно констатируя факт. – Но я не могу уйти. Ты теперь под моей опекой. Я жду тебя в машине. Он не стал ждать ответа. Не стал смотреть на искаженное от боли и гнева лицо сына. Просто развернулся и, словно призрак, растворился в толпе скорбящих, оставляя Юнги одного. Юнги рухнул на колени. Пол казался твердым, реальным, единственным, что еще не растворилось в тумане его отчаяния. Кулаки с силой обрушились на холодную поверхность, пытаясь заглушить, перебить ту невыносимую боль, что разрывала его изнутри. Физическая боль, острая, жгучая, была лишь бледным отражением той душевной агонии, что терзала его. — Ненавижу тебя... НЕНАВИЖУ!!! СЛЫШИШЬ?! Крик вырвался из его груди, полный бессильной ярости, отчаяния и боли. Он кричал в пустоту, в стены комнаты, в самого себя. Он ненавидел отца за его внезапное появление, за его слова, за то, что он был частью этого кошмара. Он ненавидел мир за то, что он забрал его маму. Он ненавидел себя за то, что не мог ничего изменить. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с потом и пылью, которую он поднимал ударами кулаков. Каждый удар был криком души, мольбой о помощи, которая, казалось, никогда не придет. Он чувствовал себя потерянным, одиноким, брошенным на произвол судьбы. Белые хризантемы вокруг фотографии матери казались теперь такими же холодными и безжизненными, как и будущее, которое только что наступило. Август 2010 Тяжёлый взгляд был направлен на молодого мужчину в костюме светло-серого цвета. Каракурт, как его называли в узких кругах, стоял с невозмутимым выражением лица, но в глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на недоумение. Слова, произнесённые им, были сухими и деловыми, лишёнными всяких эмоций, как и подобает человеку его профессии. — Господин, Странствующий. Мы поймали его на складе, ваш сын был под наркотиками. Чон Юоонг прокапал его и снотворное, что я вколол уже подействовало. Сейчас он спит в своей комнате, но вы же понимаете, что его нужно отправить в центр для наркозависимых. Он уже не первый раз попадается нам в таком состоянии. Странствующий, чьё настоящее имя было известно лишь немногим, медленно поднял голову. Его лицо, обычно скрытое за маской спокойствия и контроля, сейчас отражало сложную гамму чувств. Он был человеком, привыкшим к власти, к тому, что его слово – закон. — Каракурт, я не могу так поступить, – голос его был низким, почти шепчущим, но в нём звучала сталь. – Сейчас идёт предвыборная гонка, и если обо всём станет известно, репортёры разорвут мою репутацию в пух и прах. Молодой мужчина удивлённо взглянул на своего босса. Он ожидал чего угодно – гнева, приказа, даже угрозы. Но не этого. Не страха перед общественным мнением, когда речь шла о жизни его собственного ребёнка. Но тут же взял себя в руки. Он был профессионалом, и его задача – выполнять приказы, а не анализировать мотивы. — Как прикажете действовать? – спросил он, возвращаясь к привычной деловой интонации. Странствующий медленно встал и подошёл к окну, отвернувшись от Каракурта. За стеклом простирался ночной город, мерцающий тысячами огней, словно живое существо. Он смотрел на него, но видел, казалось, совсем другое. Он видел годы, проведённые в погоне за властью, за успехом, за тем, чтобы стать "Странствующим", а не просто отцом. Мужчина сел в кресло, что было отвёрнуто в сторону окна, тяжело вздохнув. Звук этот был полон усталости, накопившейся за долгие годы. Он наклонил голову, и рука, сильная и уверенная в делах бизнеса, сейчас дрожала, когда он закрывал глаза. — Привяжите его к кровати по рукам и ногам, попроси служанку, что бы кормила и поила его сама, не отвязывая. Пусть в его комнате постоянно кто-то дежурит. Отвязывать только в туалет. И попроси Юоонга что бы колол его снотворным если тот будет орать. Сжав кулаки и взяв эмоции под контроль, Каракурт ответил только так как мог, а не как хотел бы. — Да, Господин. Выполнив все поручения, раздав все наставления он направился в комнату к Юнги. Массивная дубовая дверь не пропускала ни одного звука из комнаты. Мужчина оглянулся вокруг перед тем, как зайти, боясь, что его кто-то увидит. Быстро зайдя в комнату и закрыв за собой дверь, перед ним открылась картина. Молодой парень лежал на кровати свернувшись клубочком, до ушей Каракурта донеслись тихие всхлипы. Сердце Каракурта сжалось от такой картины, прикусив щёку изнутри, он почувствовал металлический привкус. Юнги, лежал на кровати, бледный, с потухшими глазами, и в его голосе звучала такая отчаянная мольба, что казалось, она может разорвать ткань реальности. — Мамочка... Не уходи... Останься со мной, пожалуйста… Каракурт закрыл глаза, пытаясь заглушить эхо этих слов, эхо боли, которую он сам когда-то испытывал. Но он не мог. Он не мог позволить Юнги утонуть в той же бездне, что чуть не поглотила его самого. — Прости меня, Юнги. Я не могу поступить по-другому. – прошептал он, и голос его был хриплым от невысказанных эмоций. Взяв всю свою волю в кулак, мужчина решительным шагом подошёл к шкафу. Его движения были резкими, почти механическими, словно он выполнял чужую, неотвратимую волю. Открыв дверцу, Каракурт начал искать простынь. Нашёл. И, не колеблясь, разорвал её на полоски. Каждый звук рвущейся ткани казался ему криком отчаяния. Каждый шаг, что он делал к кровати парня, отдавался болью и чувством несправедливости. Он видел, как дрожат тонкие руки Юнги, как сжимаются кулаки, словно пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Он знал, что сейчас причинит ему боль, но эта боль была необходима. Это была боль, которая должна была стать спасением. Аккуратно, стараясь не причинить лишних страданий, Каракурт взял ногу парня. Тонкая, почти прозрачная кожа, холодная на ощупь. Он завязал один конец ткани на щиколотке, а другой привязал к ножке кровати. Чувства беспомощности, смешанные с решимостью, не давали опомниться до тех пор, пока все конечности парня не были привязаны. Теперь Юнги был обездвижен, его тело, словно птица, пойманная в сеть, не могло вырваться. Каракурт отступил, сел в самый дальний угол комнаты, где тени сгущались, скрывая его лицо. Он смотрел на Юнги, на его беспокойные движения, на тихие стоны, вырывающиеся из его груди. Он ждал. Ждал, когда Юнги проснётся, когда его сознание вернётся, и он увидит, что произошло. — Я обещаю, Юнги, – прошептал он, обращаясь к спящему парню, – когда ты избавишься от зависимости и будешь трезв, я расскажу тебе, как твой отец поступил с тобой. Ты узнаешь правду. И тогда, возможно, ты поймёшь, почему я сделал это сегодня. В тишине комнаты, нарушаемой лишь неровным дыханием Юнги и тихим скрипом кровати, Каракурт чувствовал себя одновременно палачом и спасителем. Он знал, что эта ночь будет долгой. Но он также знал, что это единственный путь. Путь к свободе, даже если она начинается с невидимых пут. Сейчас Проходя мимо ряда почтовых ящиков, парень машинально бросил взгляд на свой. И тут же остановился. Его ящик, обычно пустой или заполненный лишь рекламными буклетами, сегодня не был таким. Что-то лежало внутри. Любопытство взяло верх над усталостью. Хосок подошел ближе, сердце его забилось чуть быстрее от предвкушения. Он открыл дверцу. К его ногам тут же упала связка ключей. Хосок нагнулся, чтобы поднять их, и тут его взгляд упал на содержимое ящика. Там, среди пожелтевших бумаг, лежал чёрный конверт. Сердце забилось еще сильнее. Что это? От кого? Он протянул руку, чтобы достать письмо, как вдруг за спиной раздался щелчок. Дверь подъезда открылась. Хосок резко выпрямился, инстинктивно подняв ключи и захлопнув дверцу ящика. — Спасибо, Тэ, что бы я без тебя делал... – пробормотал он. Но когда он повернул голову, чтобы посмотреть в сторону двери, его глаза встретились с глазами Юнги. И в этот момент мир Хосока перевернулся. Взгляд Юнги был не просто холодным, он был наполнен таким гневом и отвращением, что казалось, будто он проходит сквозь Хосока, оставляя за собой выжженную пустоту. Этот взгляд, словно ледяная стрела, пронзил его насквозь, начиная свой путь из самой глубины души Юнги. Холодок страха, острый и пронизывающий, пробежал по всему телу Хосока, оставляя после себя лишь россыпь мурашек, танцующих на его коже. Что-то было не так. И этот взгляд Юнги говорил ему об этом громче любых слов. — Юнги? Как только Хосок окликнул его, светловолосый парень встряхнул головой будто избавляясь от назойливого видения. — Эй! Ты чего здесь стоишь? Разве я не отдал тебе ключи? Поведение Юнги несколько смутило, но подавать видимость Хо не стал. — Я просто заметил, что в почтовом ящике что-то лежит, но как только я его открыл, из него упали мои ключи. Видимо это Тэ позаботился, возможно он подумал, что я могу вернуться ночью. Юнги подошёл почти вплотную к Хосоку, заставляя того прижаться к стене. — Ну раз тебе моя помощь уже не нужна, то не мог бы ты вернуть мои ключи? Смущённый таким поведением, Хосок протянул руку, на которой лежали ключи Юнги. Утончённые пальцы, словно невесомые перышки, провели след от его запястья по ладони, вызывая бурю непонятных, но таких волнующих эмоций. Сердце Хосока забилось чаще, дыхание стало поверхностным. Он чувствовал, как по его телу разливается тепло, а щеки, кажется, вот-вот вспыхнут ярким румянцем. Но как только его взгляд опустился вниз, а пальцы, дрожащие от неожиданности, добрались до прохладных металлических ключей, он почувствовал лёгкое, едва уловимое касание на своих губах. Это было так внезапно, так нежно, что все мысли, роившиеся в его голове на миг, исчезли, словно их смыло волной. Время будто застыло, остановившись в этом одном, невероятном моменте. Виновник, что сделал это с ним, тихо прошептал, его голос был низким и бархатным, словно шелк, скользящий по коже: — Я напишу тебе сегодня… Он ушёл, оставив после себя лишь лёгкий аромат парфюма и ощущение невесомости. Хосок, стоя на ватных ногах, потерялся в своих мыслях, пытаясь осмыслить произошедшее. Его губы всё ещё ощущали фантомное прикосновение, а в груди разливалось странное, но приятное смятение. — Что это было… — прошептал он сам себе, его голос дрожал от недоумения и чего-то ещё, чего он пока не мог определить. Это было слишком неожиданно, слишком интимно, слишком… прекрасно. И теперь, когда Юнги ушёл, оставив его наедине с этим вихрем чувств, Хосок не знал, что делать дальше. Он просто стоял, пытаясь удержать ускользающую реальность. Спустя минуту, парень, отойдя от шока, вспомнил о ящике и, открыв его. Сердце Хосока забилось быстрее, словно пойманная птица Он осторожно взял конверт. Черная бумага была гладкой и прохладной на ощупь. Рисунок солнца, такой простой, но такой яркий, казался насмешкой над его растерянностью. Белая ручка выделялась на темном фоне, словно крошечная звезда на ночном небе. Он вернулся в свою квартиру, все еще сжимая конверт в руке. Ключи, которые он так и не успел вставить в замок, выпали из его пальцев и с тихим звоном упали на пол. Хосок даже не заметил. Он прошел на кухню, поставил чайник и, наконец, сел за стол, положив конверт перед собой. Солнце. Почему солнце? Хосок всегда любил солнце. Оно ассоциировалось у него с теплом, светом и надеждой. Но этот рисунок, оставленный неизвестным, казался чем-то большим, чем просто символ. Это было послание. Послание, которое он должен был разгадать. Он провел пальцем по контуру нарисованного солнца. Казалось, что оно излучает едва уловимое тепло. Хосок закрыл глаза, пытаясь уловить хоть какой-то намек, хоть какую-то подсказку. Но в голове была лишь пустота, нарушаемая лишь стуком его собственного сердца. Время шло. Чайник закипел, но Хосок не обратил на это внимания. Он был полностью поглощен конвертом и загадкой, которую он таил. Он перевернул его, надеясь найти хоть какую-то надпись, имя, что угодно. Но ничего. Только этот маленький, белый рисунок.