Жить ради смерти

Тошнота подкатывала к горлу с каждой секундой всё быстрее несмотря на то, что Мин Юнги не ел ничего со вчерашнего дня. Пустой желудок лишь усиливал это ощущение, словно внутренности выворачивались наизнанку. Его руки тряслись, мешая открыть дверь в квартиру. Каждый нерв, казалось, был натянут до предела, готовый порваться. Собрав всю волю, Юнги перехватил свою дрожащую руку другой, пытаясь остановить непроизвольные движения, которые выдавали его состояние с головой. Спустя несколько секунд, когда ключ наконец повернулся в замке, его тело судорожно содрогалось. Он бросился к унитазу, не успев даже снять обувь, и извергал из себя остатки непереваренной пищи, словно тело пыталось избавиться от чего-то чужеродного, отравляющего. Каждый спазм был мучителен, но одновременно приносил кратковременное облегчение. Как только рвотные позывы прекратились, оставив его обессиленным и дрожащим, Юнги встал с колен. Он направился в ванную, по пути снимая с себя вещи, словно они были пропитаны чем-то липким и отвратительным. Каждый предмет одежды, падающий на пол, казался символом чего-то, от чего он хотел избавиться. Включив горячую воду, он залез в кабину душа, подставляя лицо под струю воды. Горячая вода обжигала кожу, но он не обращал внимания. Он смывал с себя не только пот и грязь, но и остатки самоконтроля, которые так отчаянно пытался сохранить. Капли воды стекали по бледной коже, оставляя после себя влажный след, словно слезы, которые он не мог или не хотел проливать. Мысли уносили его всё дальше в прошлое, в тот самый момент, который не покидал его голову ни на миг. Он видел его снова и снова, чувствовал его снова и снова. Юнги сел на пол душевой кабины, чувствуя, как холод плитки проникает сквозь тонкую кожу. Через несколько секунд он свернулся в клубок, обхватив колени руками, пытаясь спрятаться от самого себя, от воспоминаний, от реальности. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец смешались с водой, стекающей по его лицу. Его сознание до сих пор считало его: грязным, отвратительным, испорченным. Мин Юнги – использованный. И это клеймо, казалось, въелось в его кожу, в его душу, и никакая вода, никакая чистота не могли его смыть. Он был сломан, и в этот момент, под струями горячей воды, он чувствовал себя лишь осколком того, кем был раньше. Август Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в плотных шторах, настойчиво касались век светловолосого подростка. Утро. Очередное утро, которое приносило не облегчение, а лишь напоминание о бесконечной ночи. Руки и ноги Юнги, туго привязанные к кровати, затекли до полного онемения. Единственным, кто мог подарить ему короткие, жалкие минуты свободы, был господин Чон Юоонг. Он же был его тюремщиком, его врачом, его единственным собеседником. Юоонг следил за каждым вздохом Юнги, за каждым судорожным движением, за каждым стоном, вырывающимся из его пересохшего горла. Он кормил его с ложки, словно младенца, устанавливал капельницы, которые должны были облегчить муки, но лишь продлевали их. Две недели. Две недели ада, каждая ночь которого была наполнена истошными криками боли. Мышцы сводило невыносимыми спазмами, конечности выворачивало так, будто их пытались сломать. Каждую ночь Юнги молил о смерти, о конце этому бесконечному страданию. Но Юоонг сидел рядом, его рука успокаивающе гладила взмокшие волосы, а голос, тихий и мягкий, шептал: "Это скоро закончится, просто потерпи." И после каждого приступа, когда тело Юнги, измученное, но еще живое, начинало медленно приходить в себя, Юоонг заботливо вытирал пот с его лица. Когда острые края боли немного сглаживались, Юоонг начинал рассказывать. Истории из своей жизни, словно пытаясь отвлечь Юнги от его собственного кошмара. Он говорил о своем сыне, о непоседливом Хоби, которого ласково так называл, что в голосе звучала нежность. Рассказывал о своей жене, красавице, которую он долго и упорно добивался. Говорил о прошлом, о жизни до того, как он стал работать на отца Юнги. Отец. Он был лишь тенью, призраком, который никогда не появлялся. Юоонг объяснял его отсутствие "нехваткой времени", ссылаясь на предвыборную гонку и разработку "новых наркотических средств". Каждый раз, когда Юнги слышал про наркотики, его губы растягивались в горькой усмешке. Ведь в доме его отца, в этом золоченом склепе, находился его собственный сын, который употреблял каждый день с момента переезда. Ирония судьбы, или, скорее, жестокая насмешка. Юнги закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Солнечный свет, который еще недавно казался таким невинным, теперь ощущался как насмешка. Он был пленником, заложником обстоятельств, которые он не мог ни понять, ни изменить. И единственным, кто держал ключи от его клетки, был человек, который одновременно причинял ему невыносимую боль и проявлял странную, извращенную заботу. Утро наступило. И вместе с ним пришла новая порция мучений. Юнги не понимал. Не понимал, почему Пак Сон Ун продолжает этим заниматься. Неужели этого мало, чтобы остановиться? Неужели он не видит последствий употребления своими глазами, глазами своего сына? Каждая мысль об отце взращивала в нём ненависть больше прежней, больше, чем он мог её в себе удержать. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была тупой, привычной, но сейчас она казалась единственным якорем в бушующем море отчаяния. Он чувствовал, как внутри него нарастает что-то тёмное, что-то, что грозило поглотить его целиком. Внезапно, Юнги повернул голову в сторону двери, откуда начали доноситься громкие звуки. Голос Каракурта, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал надтреснуто, полный тревоги. — Господин, вы куда? Постойте, вам нужно отдохнуть. Не стоит идти к нему в таком состоянии! Голос Каракурта звучал всё громче и эхом ударялся об стены коридора. Юнги знал, что Каракурт имел в виду. Он знал, что отец снова в таком состоянии. И каждый раз это было как удар под дых. — Заткнись! И пошёл вон отсюда! Я сам в праве решать, что мне делать! Дверь в комнату Юнги резко распахнулась и ударилась об стену с такой силой, что Юнги вздрогнул. В проёме появился силуэт отца. Мужчина в нетрезвом состоянии прошёл внутрь, шатаясь из стороны в сторону, словно корабль, потерявший управление. Его глаза были мутными, взгляд блуждал, не фокусируясь ни на чём. Развернувшись, он закрыл за собой дверь и запер её изнутри ключом, что был у него в руке. Звук щелчка прозвучал в тишине комнаты как приговор. Юнги замер, чувствуя, как холод пробегает по спине. Он знал, что сейчас будет. Шатаясь, отец подошёл к кровати сына. Его дыхание было тяжёлым, с примесью алкоголя и чего-то ещё, чего-то горького и отталкивающего. Он остановился у края кровати, его тень накрыла Юнги, словно саван. — Ну что малолетний наркоман, добился своего?! Подросток взгляну на мужчину оценивающим взглядом, понимая, что его отец неплохо так нажрался. Помятая одежда, грязные ботинки, пошатывающееся тело, помятое лицо. — Ты о чём? Не понимающе взглянул Юнги. Мужчина достал из кармана пиджака белый конверт, а следом несколько фотографий. На фото был изображён Юнги в компании дилера, что отдавал ему пакетик с разноцветными капсулами, на следующей фотографии Юнги закидывался этими капсулами в подворотне. На третьем фото подросток целовался с парнем на вид старше его. Мужчина убрал фотографии обратно в конверт, сел на стул возле кровати и достал серебряный портсигар. — Вчера перед пресс-конференцией ко мне подошёл журналист Сон Ун открыл портсигар и достал из него сигарету марки "Treasurer", Юнги периодически воровал их что бы понять за что отец тратит такие бабки на обычные сигареты. А потом он понял, что для отца эти дорогие сигареты, дорогие машины, дорогие вещи — означало чувство власти, всё это в Юнги вызывало презрение. — Он протянул мне конверт и стикер с сумой 50 миллионов вон. Сказав при этом что ждёт перевод в течение пяти минут. Мужчина подкурил сигарету и выпустил дым в потолок, он поднял конверт на уровне своего лица и поджёг его край. — Смотри Юнги, я сжигаю 50 миллионов вон, которые ты сейчас отработаешь. Конверт летит на мраморный пол вместе с сигаретой, отец резким движением встаёт, скидывая с себя пиджак и смотрит хищным взглядом в сторону подростка. Юнги, понимая что сейчас произойдёт пытается вырвать руки, но это не помогает. Из-за ломки его покинули силы. — Ты так похож на свою мать, эти глаза, волосы. Сон Ун провёл рукой по волосам подростка, заставляя его дрожать и покрываться мурашками. Страх в глазах Юнги только заводил отца. Мужчина сел на кровать парня, пальцами он коснулся шеи и почувствовав дрожь, облизнулся, положив другую руку на пах подростка. — Пожалуйста, не надо... Слёзы скатывались по щекам Юнги, одна за одной, Сон Ун сел между ног своего сына и начал целовать его шею спускаясь ниже к грудной клетке. Страх и чувство беспомощности овладел Юнги, кричать бесполезно этот старый пидарас закрыл дверь, ему никто не поможет. Подросток услышал звук расстёгивающейся молнии и оцепенел, он не мог пошевелить даже пальцем. Отец спустил с него шорты вместе с нижним бельём и без промедления, без подготовки вошёл. Боль Это всё что чувствовал Юнги на тот момент, слёзы уже текли рекой. Мужчина сдавливал его бёдра до синяков и вбивался в тело подростка с особой жестокостью. Кровь от разрывов стекала на простыни, которую так бережно застилал Чон Юоонг. Опустошённые глаза смотрели в потолок, и каждое движение отдавалось в голове мыслью. За что? Это длилось не долго, но для Юнги прошла целая вечность. Отец вышел из него и вытер сперму о бедро сына, даже не посмотрев на него он оделся и вышел из комнаты бросив напоследок: — Ты больше ничего не должен. Radio Company - drowning Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, эхом отразившись от стен комнаты. Едва только звук затих, как в помещение ворвались Каракурт и Юонг. Их взгляды мгновенно упали на полуобнаженного подростка, привязанного к кровати. Юонг замер, прижав ладонь ко рту, его глаза расширились от шока. Каракурт, не теряя ни секунды, бросился к кровати. Его пальцы ловко орудовали, распутывая веревки, которые сковывали парня. — Сейчас, Юнги... сейчас мы тебе поможем... потерпи еще немного, – шептал он, его голос был напряженным, но полным решимости. Как только последняя веревка была развязана, Каракурт жестом подозвал к себе Чона. Юонг, отойдя от первого потрясения, тут же подбежал. — Бери его за руки, а я за ноги. Нужно отмыть его от всего этого пиздеца! – приказал Каракурт, его взгляд был жестким, но в нем читалась забота. Подняв Юнги, они осторожно понесли его в ванную комнату. Посадив его в душевую кабину, Каракурт включил воду. Холодные струи обрушились на парня, смывая грязь и отчаяние. Каракурт взял мочалку и принялся бережно, но настойчиво отмывать его. — Чон, не стой столбом! Поменяй постельное и приготовь сменную одежду! – скомандовал он, не отрывая взгляда от Юнги, чье тело дрожало под напором воды и пережитого. Юоонг смотрел на подростка, на его израненное тело, на потухший взгляд, и в его груди поднималась волна такой ярости, что он непроизвольно сжал кулаки с такой силой, что ногти впились ему в кожу ладони. — Я его убью! – прорычал он, разворачиваясь и направляясь на выход. Но прежде, чем он успел выйти из комнаты, его за руку поймал Каракурт. — Стой, придурок! Хочешь жизни себя лишить?! Хочешь больше сына не увидеть! О себе подумай! – его голос был на грани срыва. Юоонг резко развернулся, и с размаху ударил Каракурта в лицо. — Он монстр! Ты предлагаешь остаться в стороне?! Этот мальчик хоть что-то сделал такого, за что с ним так можно было обойтись?! – каждое слово доносилось до Юнги, словно эхо, и оставалось с ним на всю жизнь. — Эта тварь не должна жить! Каракурт... Разве у тебя нет сердца? Разве ты такой же, как и он?! – кричал Юоонг, его голос дрожал от невыносимой боли и гнева. Каракурт вытер кровь с лица тыльной стороной руки. Его глаза горели решимостью, но в них читалась и глубокая усталость. — Я не монстр... Но сейчас ты только себе навредишь. Помочь мы можем только если отмоем его, переоденем. Ты вколешь успокоительные, а завтра на отчёте я скажу, что с ним всё в порядке и зависимости больше никакой нет. Попрошу его отдать мне, под предлогом помощи в распространении. Думаю, после победы на выборах он его отпустит. Юоонг смотрел на Каракурта, на его окровавленное лицо, на его слова, которые звучали как приговор, но в то же время как единственный шанс. Он понимал, что сейчас не время для мести. Сейчас время для спасения. И он знал, что Каракурт, несмотря на свою внешнюю жесткость, был единственным, кто мог ему помочь. Каракурт посмотрел на пол, где среди осколков стекла и окурка сигареты лежал наполовину сожженный конверт. Его края были черными, обугленными, словно он пытался сгореть вместе с той болью, что оно принесло. — У тебя нет знакомых, что могут приютить его на время? – голос Каракурта был низким, но в нем звучала сталь. – Не бесплатно, конечно. Немного успокоившись, Юоонг, чьи плечи все еще подрагивали от пережитого, задумался. Его взгляд блуждал по комнате, словно ища выход из этого кошмара. — Да, есть, – наконец произнес он, его голос был хриплым. – Семья Чон. Они должны помочь с кровом. Они… они всегда помогали. – В его словах прозвучала надежда, хрупкая, как и тот почти сожженный конверт. Внезапно, пронзительный крик оглушил их на секунду. Он был полон такой невыносимой боли, что казалось, стены комнаты готовы были треснуть. Оклемавшись первым, Каракурт бросился в ванную. Юнги стоял под душем, вода лилась на него холодным потоком, но он не чувствовал ее. Он стирал свою кожу в кровь мочалкой, крича. Кричал надрывно, со всей силы, с болью, которая, казалось, вырывалась из самой глубины его существа. Каждый крик был отголоском того, что он пережил, того, что было написано в этом проклятом конверте. Каракурт вырвал у него из рук мочалку, бросив ее на пол. Он обнял Юнги со всей силой, что у него была, прижимая его к себе, словно пытаясь защитить от всего мира. Он ждал, пока Юнги успокоится, пока его крики не превратятся в тихие всхлипы. Затем он осторожно усадил его на пол, не переставая обнимать, чувствуя, как дрожит его тело. — Мы отмстим ему, – прошептал Каракурт, его голос был полон решимости. –Я тебе это обещаю. Юнги, слышишь!? Мы его убьём... Только подожди немного. "Убить..." Юнги поднял глаза на Каракурта. В его глазах, еще недавно полных отчаяния, теперь горел огонь. Огонь, который отражал обещание, данное Каракуртом. Огонь, который мог сжечь все на своем пути. Юнги поднял глаза на Каракурта. Его взгляд, обычно острый и полный вызова, сейчас был мутным, словно затянутым пеленой боли. Слова вырвались из его груди сдавленным шепотом, полным отчаяния: —Каракурт, я грязный... я отвратительный... я использованный? Как только подросток произнёс последнее слово, мир в его глазах потемнел. Тело, измученное и опустошенное, поддалось слабости, и он провалился в бездну. Когда Юнги пришел в себя, он почувствовал мягкость чистого постельного белья и легкий запах мыла. Его тело было чистым, словно смыли не только грязь, но и всю тяжесть пережитого. Рядом, на полу, сидел Каракурт. Его силуэт был четко очерчен в тусклом свете комнаты, а в руке дымилась сигарета. Он смотрел на уцелевшее фото, где дилер, с циничной улыбкой, протягивал Юнги пакет с наркотой. Юоонг аккуратно провёл рукой по спутанным волосам Юнги, его прикосновение было неожиданно нежным. —Теперь ты будешь в безопасности, – прозвучал его голос. – Ты будешь жить в хорошей семье до совершеннолетия. Юнги не ответил. Он просто смотрел на Каракурта, пытаясь осмыслить его слова. В глазах Каракурта, обычно скрывающих безразличие или холодную расчетливость, сейчас мелькнуло что-то похожее на усталость и, возможно, даже сожаление. Каракурт затянулся сигаретой, выпуская кольцо дыма, которое медленно растворялось в воздухе. — Ким Сокджин, интересно. – пробормотал он себе под нос, словно пробуя имя на вкус. В этом имени, казалось, таилась какая-то история, какая-то связь, которую Юнги пока не мог понять. Юнги закрыл глаза, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело. Он был чист. Он был в безопасности. Но в глубине души, под слоем облегчения, оставалась рана.    Вечер окутал город липкой, душной пеленой. Небо, обычно усыпанное звездами, сегодня было затянуто серыми тучами, словно предвещая бурю. Именно в такой атмосфере Каракурт, чье имя шепталось с опаской в темных переулках, нашёл свою цель. Дилер, юный и нервный, прижатый к холодной, обшарпанной стене подворотни клуба, дрожал, как осиновый лист. Каракурт, чьи глаза горели холодным огнем, словно яд, выплевывал слова, каждое из которых было острым, как лезвие. — Кто!? Кто тебя подкупил? Что ты продал наркоту сыну Странствующего!? Отвечай, сука! Перепуганный паренек, чье лицо было бледным от страха, заикаясь, пролепетал: — Стр… Странс… Странствующий… Слова, словно удар хлыста, пронзили Каракурта. Он отпустил дилера, но его кулак с глухим стуком врезался в стену рядом с головой парня. Трещины поползли по кирпичу, отражая ярость, бушевавшую внутри Каракурта. — Уебан! Он продумывал это, как только Юнги появился в его доме. Похотливая тварь! В его голосе звучала горечь и отвращение. Он знал, что Странствующий, этот старый, изворотливый паук, давно вынашивал свои планы. И теперь, когда Юнги, его Юнги, оказался в его власти, он решил нанести удар. Каракурт уже собирался уходить, его шаги были тяжелыми и решительными, но он остановился. Обернувшись, он посмотрел на дилера, который все еще стоял, прислонившись к стене, пытаясь отдышаться. — Никому ничего не говори, — прошипел Каракурт, его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — И в ближайшее время я поставлю тебя в главенствующих. Будешь Крестовик. Дилер, чье имя было Джин, поклонился, его спина выпрямилась, а страх в глазах сменился чем-то иным – смесью облегчения и новой, опасной надежды. — Спасибо, господин. Каракурт молча кивнул и растворился в темноте подворотни, оставив Джина наедине с его новой ролью и тяжестью обещания. Вечер продолжал сгущаться, и в воздухе витал запах опасности, предвещая грядущую схватку. Странствующий получил свой ход, но Каракурт не собирался сдаваться. Он был ядом, который медленно, но верно, проникал в самые темные уголки этого города, и теперь он был готов выпустить его на свободу. Сейчас Холодная вода смывала с кожи не только пот и усталость, но и призрачные образы, что настойчиво терзали сознание. Юнги выключил душ, оставив в ванной комнате лишь пар и тишину, которая, казалось, была еще более оглушительной, чем шум воды. Он накинул на себя мягкий халат, чувствуя, как ткань приглушает дрожь, пробежавшую по телу. Воспоминания, словно осколки разбитого зеркала, ранили острыми краями, отражая то, чего он так отчаянно пытался избежать. Коридор был завален вещами – одежда, брошенная в спешке, книги, раскрытые на случайных страницах, все это создавало хаос, отражающий внутреннее смятение. Юнги пробирался сквозь этот беспорядок, его взгляд скользил по предметам, пытаясь найти источник назойливого звука. Телефон. Он лежал где-то среди разбросанных вещей, его настойчивый звонок прорывался сквозь пелену воспоминаний, вырывая Юнги из плена прошлого. Экран телефона, освещенный тусклым светом, горел ярким, вызывающим именем. И это имя, словно удар под дых, вызвало лишь одну, всепоглощающую мысль: УБИТЬ. Не было ни удивления, ни страха, ни даже гнева в чистом виде. Была лишь холодная, кристальная ясность намерения. Это имя было синонимом боли, предательства и утраты. Это имя было якорем, который тянул его на дно, и теперь, когда оно снова появилось, Юнги почувствовал, как в нем пробуждается нечто древнее, первобытное. Он нашел телефон, его пальцы дрожали, когда он взял его в руки. Экран все еще светился, имя пульсировало, как рана. Юнги не ответил. Он не собирался говорить. Он просто смотрел на него, позволяя этой одной мысли, этой единственной цели, заполнить собой все пространство. Воспоминания, которые только что терзали его, теперь обрели новый смысл. Они стали топливом для этой холодной решимости. Каждый образ, каждая боль, каждое слово – все это складывалось в единый, неоспоримый приговор. Он знал, что это не просто телефонный звонок. Это было приглашение. Приглашение вернуться туда, где все началось. Туда, где была боль. И Юнги, вырванный из оцепенения, чувствовал, как в нем просыпается хищник. Он не знал, что скажет или сделает, когда этот звонок наконец прекратится. Но одно он знал точно: этот звонок не был концом. Это было начало. Начало чего-то темного и неизбежного. И имя на экране было лишь первым шагом на этом пути. Пути, который вел к одному единственному исходу. УБИТЬ.