Испивая чашу яда

      После первой одержанной и триумфальной победы Ёритомо устроил роскошное празднество по этому поводу. По всей Камакуре разлетелись слухи о доблестных подвигах Минамото-но Ёсицунэ, молодом полководце, что хитростью и смекалкой одолевал бывалых воинов Тайра. Несмотря на юный возраст и малый боевой опыт, Куро показал себя умелым воином, восхитительным стратегом и отличным командиром. Молва быстро расходилась среди народа, и многие едва ли не с благоговеяньем в голосе произносили благородное имя Ёсицунэ, восхваляя его словно великого бога войны — Хатимана.       Ёритомо был так зол, в первую очередь на самого себя, ведь практически всё время, что длилась война Гемпей, вынужден оставаться в штаб-квартире. Народ, конечно же, считал, что подвиги на поле брани куда почётнее, чем заключение политических союзов, отдача распоряжений, тщательное продумывание законов и реформ, а так же налаживание экономических отношений с другими территориями, не повластными контролю Тайра.       Будущий сёгун никогда бы не посмел признаться в этом вслух, но в глубине души он завидовал младшему брату. В Куро сочетались все те черты, которых не было у Ёритомо. Доблесть, азартный дух и чистота души Ёсицунэ пленили сердца людей куда сильнее, чем внешняя отстранённость, постоянная рассудительность и жестокость, с которой отдавал бездушные приказы старший сын Ёситомо.       Сводный младший брат, этот благородный юноша, оказался словно кость, застрявшая в горле; он не давал будущему правителю сёгуната спать спокойно. Ёритомо, будучи слишком подозрительным ко всем, потому как в раннем детстве воочию лицезрел гибель отца, прекрасно знал, что нынешние проблемы клана Тайра лежат в постыдном решении Киемори оставить в живых сыновей предателя.       Поэтому сам Ёритомо никому не доверял и никогда не верил в так называемую «преданность» Ёсицунэ. Чего стоило столь умелому воину взять и повернуть клинок в сторону того, кого ещё вчера звал своим хозяином, вонзить меч в беззащитную спину Ёритомо тогда, когда он совсем этого не ожидает. Параноидальные мысли вновь и вновь мучали правителя Камакуры, бурля внутри вместе с завистью к растущей популярности Куро.       Куро, в отличие от него, был свободным самураем. Власть Ёритомо всегда зависела от кого-то; раньше его протеже был отец Ходзё Масако, Токимаса, теперь же победы, одержанные на фронту, в основном стали заслугой его младших братьев, особенно — Ёсицунэ.       Куро был похож на дикого пса, столь же неугомонный и вольный. Стоило приручить его подобно зверю или же избавиться в случае непослушания. Пока война Гемпей была в самом разгаре, Ёритомо не смел убирать с шахматной доски ни одной важной фигуры, потому как без них, как без оплота, точно не сможет взойти на Олимп, чтобы управлять всей Японией. Каждый из них, Нориёри, Ёсицунэ, Масако и остальные, — все они важные столпы, на которых держалась его власть. Лишись он их в момент, когда ополчение ещё не до конца вытеснило воинов Тайра, Минамото в одночасье проиграет. Прямо сейчас стоило прибегнуть к другой тактике. Он усыпит бдительность Ёсицунэ, пленит его сладкими речами о братстве и долге их роду, а уже затем, закрепив власть в Камакуре, будет решать, как лучше поступить с этим Цербером.       После бурной попойки все разошлись по своим покоям. Во время празднества гостям было разрешено оставаться в резиденции Минамото, поэтому в этот день стало весьма шумно. Прислуга унесла последние пиалы с сакэ. Сам Еритомо сидел в полураспахнутом кимоно на циновке и полупьяным взглядом изучал лицо сводного брата, оставшегося наедине с ним.       Куро оказался таким, каким его описывали сплетники; молодой черноволосый юноша, чья красота была сравнима с самыми желанными и элитными куртизанками. Тени от свеч отплясывали на стенах, ещё и мягко ложась на идеальную гладкую и алебастровую кожу Ёсицунэ. Яркие красные глаза, в которых горели огни азарта и живости, казались пленительнее самого терпкого вина. Припухлые покусанные в кровь губы были слегка розоватого оттенка.       Ёритомо почувствовал, как животный голод, никак не связанный с потребностью в пище, медленно пробуждался в нём. Он смотрел на Куро, задерживаясь на длинной шее младшего брата, на его ключице и выпирающем кадыке, а затем опустил взгляд ниже, прослеживая путь к длинным пальцам, предназначенным для того, чтобы играть на флейте, но никак не рубить людей мечом.       Ёсицунэ был удивительно женственен и привлекателен. Если бы Ёритомо не знал, что это его сводный брат, доблестно проявивший себя на войне против самых свирепых воинов, то подумал бы, что к нему подослали очаровательную наложницу.       — Куро, — сухой голос Ёритомо растопил накалённую тишиной атмосферу между ними, — ты славно справился.       Глаза младшего брата, прежде замутнённые пеленой алкоголя, широко распахнулись, пока он смотрел на Ёритомо. Куро поменял положение тела, и длинные шёлковистые рукава роскошного парадного кимоно волочились по татами, пока он не положил ладони на собственные колени. Ёсицунэ, прежде задумчивый и отстранённый, озарился искренней неподдельной радостью, а восхищение братом, кружившее в его голове, читалось в каждой черте лица. От столь бурной реакции сводного брата на пустую похвалу Ёритомо не сдержал усмешки. Сколь наивен этот юноша, если предполагал, что хоть слово, сказанное им, когда-то было произнесено без выгоды для себя.       — Я рад слышать такие слова от тебя, брат, — склонив голову в почтении, Куро с улыбкой на лице смотрел на Ёритомо. Его нежный голос трепетал от раздражающего лебезения; будущий сёгун терпеть не мог, когда другие заискивались перед ним. Он не верил никому, кроме себя, и тем более не доверял тем, кто пытался изображать из себя преданного пса. Лишь на секунду Ёритомо позволил себе гневаться, затем обуздал пламенные эмоции, глядя на растерянного Ёсицунэ, чьи щёки раскраснелись.       — Не стоит формальностей. Мы ведь не чужие, — Ёритомо поднялся с места. Его тяжёлые шаги приковали внимание младшего брата. Куро завороженно смотрел на него со смесью озадаченности и восхищения. Присев на корточки, Ёритомо коснулся ладонью мягкой щеки Куро, огладив её шершавыми от мозолей кончиками пальцев. — Куро, ты хорошо мне служишь. Я ценю твою преданность.       — Брат, я так счастлив это слышать! — лицо Ёсицунэ просияло, когда он прильнул ближе, словно котёнок, ласкающийся о тёплые руки хозяина.       И это был воин. Воин, что держал в страхе армию Тайра. Младший брат, чья популярность обогнала его собственную. Бастард, рождённый от связи их отца со служанкой.       Ёритомо подавил отвращение, растущее в нём от ласковых побуждений Куро, и вместо этого сосредоточился на опьяняющем чувстве власти, которое пробуждалось с мыслью о том, что перед ним сейчас пресмыкался столь умелый и красивый воин. Повалив сводного брата на циновки, Ёритомо зарылся пальцами в гладкие как бархат слегка короткие чёрные волосы, сильно одёрнув голову Куро назад и побуждая того смотреть ему в лицо.       — Ты верен лишь мне. И никому больше. Ясно? Поклянись. Сейчас же, — командный тон Ёритомо вызвал в младшем брате тихий вздох. Руки Ёсицунэ, утопающие в широких рукавах лилового кимоно, мягко коснулись груди правителя Камакуры. Проследив пальцем дорожку до пояса Ёритомо, Куро потянул за него, распахнув одежду будущего сёгуна.       — Я уже поклялся в верности клану, когда получал присягу, брат, — тихо произнёс Куро. Ёритомо же, не оценив сей дерзости, наклонился к младшему брату, яростно вовлекая того в поцелуй и смешивая их языки воедино во властном почти животном рвении. То были вовсе не нежные чувства, совсем не страсть, а всего лишь утверждение господства. Ёритомо упивался собственной властью, когда послушное тело Куро отзывалось на его прикосновения мягкими стонами и тихими вздохами. Сколь бурным Ёсицунэ был в бою, столь же нежным оказался в постели. Иначе как же объяснить его отзывчивые порывы, полностью лишённые голодной страсти.       Куро раскраснелся словно юная девица, позволяя неистово целовать себя. Руки Ёритомо свободно исследовали тонкий стан под слоями кимоно. Только сейчас будущий правитель сёгуната приметил, каким же стройным был сводный братишка. И это великий воин, удостоенных почёта? Сдержав насмешку, Ёритомо отстранился от поцелуя.       — Поклянись в верности не клану, а мне, Куро, — томно произнёс Ёритомо притворно-сладким голосом, которым привык говорить с Масако в постели. Проведя языком по нижней губе, Ёсицунэ сглотнул ком, скопившийся в горле. В его красных глазах горела жажда — жажда близости — и Ёритомо не мог насытиться тем, что причиной этому бурному оттенку в винном коктейле был он и только он.       — Я, Генкуро Ёсицунэ, клянусь в верности моему единственному сёгуну, Минамото-но Ёритомо. Если когда-нибудь я нарушу данную клятву, клянусь вспороть себе живот в ту же секунду. И да проклянут меня боги, если я посмею усомниться в твоей власти, — несмотря на распалённость, Куро, ёрзая под ним, говорил эти слова с воодушевлением и такой искренностью, что Ёритомо снова стало смешно.       Они настолько разные, будто бы не рождены от одного отца. Ёсицунэ был ловким, сообразительным и храбрым мальчиком, но до глупости наивным; Ёритомо же в противовес ему холоден, расчётлив, жесток и прагматичен. Именно таким должен быть сёгун. Грязная кровь служанки виднелась в Куро невооружённым взглядом, пусть он и казался неотразимо красивым словно благородный принц.       — Вот так, Куро. Будь верен мне, и я дам тебе всё, что пожелаешь, — Еритомо отстранился прочь, вновь жадно пробежавшись глазами по контурам стройного тела Ёсицунэ. — Ты был в постели с мужчиной до сего дня?       Вопрос, повисший в воздухе, заставил Куро отвернуться. Прикрыв винные глаза, он закусил губу, огладив рукав кимоно Ёритомо кончиками пальцев.       — Нет, никогда. Я, как и ты, предпочитаю брать, а не отдавать.       Сухая усмешка изогнула тонкие губы Ёритомо. Этот великий самурай, благочестивый монах прежде и желанный спутник в постели, целиком и полностью отдался в объятия Ёритомо. Ёсицунэ покорился ему, признал власть Ёритомо над ним, а ведь будущему сёгуну даже не пришлось ничего для этого делать. Подчёркивая собственное самолюбие, Ёритомо потянулся к поясу на кимоно Куро, развязав его и откинув прочь, распахнул одежду, наслаждаясь созерцанием алебастровой кожи сводного брата, постепенно раздевая его, оглаживая худые плечи, торс и плоский живот.       Против воли в Ёритомо росло желание. Уязвимость и податливость Куро только подстёгивало его к дальнейшим действиям. Удерживая Ёсицунэ за плечи, будущий сёгун нагнулся к нему, очертив языком контур подбородка, оставляя за собой дорожку слюны до шеи, затем и до ключицы. Выцеловывая мягкую как бархат кожу Куро, Ёритомо сдавленно прорычал от удовольствия, потому что сладкие и тихие стоны сводного брата сводили с ума, заставляли позабыть о хладнокровии разума и чувстве контроля. Самое главное — Ёритомо был желанным — и он тоже хотел пометить Куро своим.       Мягкие поцелуи перешли в бурные засосы. Ёритомо оставлял на шее Ёсицунэ отчётливые синюшные следы, желая проявить их как можно ярче. Чтобы все вокруг знали, кому принадлежал этот красивый и необузданный дикий зверь. Затем, до боли сжав плечи Ёсицунэ, Ёритомо впился в его шею зубами, нарочно прокусывая кожу до крови. С губ Куро слетел томный стон, боль смешалась в нём с наслаждением. Он прильнул к будущему сёгуну ближе, покорно зарываясь носом в ворот кимоно Ёритомо, что насквозь пропах сакэ, сохраняя на ткани лёгкий аромат благовоний и чуть ощутимый телесный мускус.       — Даже в самых смелых мечтах я не мог представить… — Куро говорил, пытаясь отдышаться, периодически его голос ломался тихим стоном или рваным вздохом, но он всё продолжал, — …не мог представить себя таким желанным в твоих объятиях.       Ёритомо, внутренне раздражаясь от этого акта привязанности, прикусил шею Куро ещё раз, побуждая его замолчать. Затем, отстранившись, Ёритомо раздел сводного брата догола и, властно ухватив за ягодицы, устроился между его бёдрами.       — Замолчи. Говори только тогда, когда я тебя об этом попрошу. Ясно?       Ёритомо не терпел привязанностей. Во время бурных утех с Масако он всякий раз отстранялся. Это был скорее физиологический акт, предназначенный для продолжения рода, чем желание слиться в возлюбленной воедино. Будущий сёгун не позволял себе слабости, поэтому считал, что даже в постели должен контролировать партнера, не отпуская бразд правления ни на секунду.       Куро лишь кивнул, теснясь к нему поближе. Чёрные волосы спутались, бледная кожа усеялась капельками пота, едва заметно поблескивали слёзы в уголках глаз. Протянув Ёсицунэ два пальца, Ёритомо тихо прошептал:       — Открой рот, Куро.       Послушно выполнив приказ старшего брата, Ёсицунэ приоткрыл рот. Ёритомо невольно простонал, когда жар дыхания окатил его кожу, а чужой язык медленно покрывал палец тягучей тёплой слюной. Казалось, для Куро отдельным удовольствием было вот так смаковать пальцы будущего сёгуна, потому как он делал это особо тщательно, с удовольствием проводя языком от подушечки к каждому суставу.       Ёритомо на секунду задумался о том, какой пылкий минет мог бы дать ему этот страстный любовник, и невольно ухмыльнулся. Куро будет принадлежать ему каждым сантиметром своего тела, будет служить ему во всех отношениях до скончания времен, а если вздумает предать однажды, — тогда Ёритомо сделает всё, чтобы заполучить его голову в качестве трофея.       Вынув пальцы из его рта, Ёритомо опустил одну руку вниз, другой же уцепился за затылок Куро, вплетая пальцы в послушные волосы и страстно накрывая его губы своими. Он медленно ввёл внутрь первый палец. Ёсицунэ простонал в поцелуй. Судорожно вцепившись в Ёритомо, сводный брат откинул голову назад, предоставляя будущему сёгуну просторы бледной шеи.       Ёритомо нагнулся к нему, выцеловывая нежную кожу, скользя по ней языком и не забывая разрабатывать Куро при этом. Всё больше он заводился, думая о том, что никто на свете больше не прикоснётся к этой красивой и талантливой грязнокровке, именующей себя его братом. Огонь собственничества вместе со злорадным чувством власти кружили голову.       Ёритомо внезапно вспомнил о том громадном монахе, преданном псе Ёсицунэ, который по слухам часто был рядом с его сводным братом. Раздражение запульсировало в венах. Ёритомо всадил пальцы как можно глубже, прорабатывая Куро, который, задыхаясь, глухо стонал и бесстыдно шептал «брат» снова и снова, так ни разу не назвав его по имени.       — Сколько раз ты вот так прогибался под своим слугой? — голос Ёритомо повысился на октаву. Адреналин бил в крови, когда он углублял пальцы в сладкую точку Ёсицунэ. Кусая губы, раскрасневшись словно в приступе лихорадки, Куро бурно стонал, отзываясь на прикосновения. Его чёрные волосы спутались, прилипли к вспотевшему лбу. В красных словно сама кровь глазах появился оттенок обиды и даже намёк на слёзы, когда он услышал столь дерзкую клевету в свой адрес.       — Я-я н-никогда… Бэнкей предан мне, н-но мы не…       Ёритомо всадил пальцы с особым остервенением. Желваки заходили на лице будущего сегуна, от гнева он плотно стиснул челюсти, хотя не до конца понимал причины для столь противоречивых эмоций, бередящих душу. Адреналин растекался жаром в крови, сердце бешено заходилось, когда он, вынув пальцы, задушил Куро мучительным поцелуем, пылким и страстным, словно хотел навсегда пометить каждый дюйм этого развратного и привлекательного тела под ним.       Ёритомо окончательно потерял контроль. Ревность, кружащая голову и подогретая выпитым сакэ, заставила его беситься от того, с какой теплотой Ёсицунэ произнёс имя этого грубого монаха. Ёритомо с трудом сдерживался, чтобы не убить Куро прямо на месте. Стоило лишь всадить меч ему в горло, и эти связки больше не смогут так дерзко вымолвить чужое имя с подобной привязанностью.       Отстранившись и подавив в себе порыв кипящего гнева, Ёритомо устроился между его бёдер поудобнее, войдя внутрь всего лишь кончиком раскалённого возбуждением члена.       Всё тело Куро задрожало под ним, напряглось словно натянутая струна; болезненное проникновение вытянуло из него мучительное хныканье. Словно девственная дева он был неприятно тугим, сдавливая Ёритомо своими горячими стенками. Будущий сёгун, не жалея сводного брата, дёрнулся бедрами вперёд, проталкиваясь вглубь напряжённого тела. Тиски вызвали в нём желание как можно быстрее сломать преграду, хотя Ёритомо, безусловно, тоже ощутил неприятную боль от этого.       Куро стоило расслабиться. Они не смогут далеко продвинуться, если младший брат будет вот так сжиматься под ним.       Испытывая отвращение к собственным действиям, но побуждая себя их острой необходимостью, Ёритомо провел ладонью по щеке Ёсицунэ, убирая с его лица налипшие чёрные пряди, затем нагнулся, оставив лёгкий как перышко джентельменский поцелуй на высоком лбе Куро.       — Расслабься. Дыши спокойно. Ты слишком напряжён.       Его рука пробежалась кончиками пальцев по контуру подбородка Ёсицунэ, затем, плавно и почти невесомо поднявшись вверх, остановилось у припухлых губ сводного брата. Ёритомо огладил их подушечкой пальца, а после слегка надавил. Куро машинально приоткрыл рот, издав тихий вздох, а Ёритомо улыбнулся, прочертив дугу языком по ушной раковине. Затем будущий сёгун прикусил мочку Ёсицунэ, тем временем другой рукой огладив его плоскую грудь и прокрутив сосок.       — Расслабься, Куро. Я не наврежу тебе.       «По крайней мере сегодня».       Жестокая ухмылка цинично замерла на устах Ёритомо, когда он увидел, что младший брат медленно успокаивался, нормализовывал дыхание. Чёрные длинные ресницы Куро затрепетали. Он с жалким скулежом потянулся к Ёритомо, затем, уцепившись за его плечи и обхватив ногами со спины, привлек ближе. Преграда, что раньше казалась неприступной, слегка ослабла, пропуская Ёритомо внутрь.       Лик сводного брата сводил с ума. Эти чёрные как смоль волосы, мягкие тёмные ресницы, винные глаза, алебастровая кожа, чуть розовые губы, и щёки, обрамлённые пламенным румянцем. Ёсицунэ был в полном беспорядке, но таким красивым и дьявольски обаятельным, какой никогда не была его верная жена, Масако. Говорят, что в горах Ёсицунэ тренировался с самими Тенгу, и будущий сёгун мог себе это представить.       С животным рыком Ёритомо протолкнутся внутрь, заполняя собой Куро. Громкий пошлый стон слетел с губ его сводного брата. Он пытался нормализовать рваное дыхание, глотая воздух ртом. Не дав тому привыкнуть, Ёритомо стал двигаться внутри, сначала отстраняясь прочь, затем вновь продвигаясь в тонкие стенки Ёсицунэ. Желание излиться в Куро, пометить собой всюду, выжечь раскалённым углём клеймо собственного имени на хрупких плечах и спине, бурно подогревали в Ёритомо страсть.       Будущий сёгун и не заметил, как наплевал на то, как себя чувствовал его младший братишка. Вновь и вновь вколачиваясь в него, он почувствовал, как собственное тело содрогнулось в конвульсиях, когда мышцы сократились. Облегчение пришло вместе с теплом, которым наполнилось нутро Куро.       Вытащив из него теперь уже вялый орган, Ёритомо уселся на циновки рядом с судорожно дышавшим младшим братишкой. Глядя на Ёсицунэ, что был как в дурмане после их развратной первой ночи, будущий сёгун почувствовал прилив самодовольства. Только что под ним прогнулась не очередная пешка, а всеми любимый воин, почитаемый народом.       Самолюбие Ёритомо было удовлетворено, и он поднялся с места, небрежно накинув на себя кимоно. Спешно запахнув его, правитель Камакуры повязал пояс, а затем, не удостоив Ёсицунэ прощальным взглядом, молча покинул гостевую комнату.