"Заблудшая овца" (Минамото-но Ёритомо/Минамото-но 'Куро' Ёсицунэ)
27 декабря 2024 г., 17:51
В тот яркий день вся Камакура цвела нежным розовым оттенком. Сакура, раскинувшая ветви в саду резиденции Минамото, роняла лепестки на землю, усеивая её нежным покрывалом. Ёсицунэ любовался этим пейзажем, радовавшим глаз. Протянув руку, ещё совсем молодой самурай вгляделся в чистое небо. Ни единого облачка, будто на холст разлили яркую акварель. Лишь бездонная синяя пустошь, через слои которой едва ли продирались солнечные лучи.
Созерцание сакуры укоренилось в традиции японцев издавна, ещё с эпохи Хэйан, когда простые лекари, выдававшие себя за колдунов, осели при императорском дворе. Сейчас же воинская слава полностью перекрыла собой суеверия, бродившие в знатных кругах раньше. С зарождением первого самурайства люди стали прагматичнее, постепенно лишаясь откровенно глупых предрассудков. Всё больше так называемые «оммедзи» отходили на второй план, и власть перешла в руки тех, кто мог рационально управлять страной.
Однако не было в этом ничего странного — всего лишь смещение акцентов. Знатные роды Гейдзи и Хэйке положили начало противоборству двух воинствующих кланов, положивших глаз на власть в Японии. Постепенно император стал ценить военные достижения самураев куда больше, чем чудеса придворных лекарей и прочих колдунов. Незаметно, но грубая сила фехтовальщиков вытеснила остальные кланы, лишив их былых славы и влияния. Такова была грустная, но между тем объективная реальность. Времена в Японии менялись, а эпоха Хэайн погрязла в застое и медленно увядала на глазах, приближая страну к скорым переменам.
Ёсицунэ опустил руку вниз. Кимоно, в которое он сегодня был одет, было весьма роскошным, совсем не в духе привычной простой самурайской одежде, которую он привык носить каждый день. Многослойность ничуть не давила, ткань струилась по телу, казалась воздушной и лёгкой. В целом праздничное одеяние мало чем походило на кимоно, из-за обилия шёлка скорее напоминая ханьфу. Раньше он носил такую одежду во время служб в храме. Расположения простого народа проще добиться, если стараться выглядеть благородно и аристократично. Между тем Ёсицунэ был непритязателен к выбору гардероба, носил то, что удобно и практично. Но это совсем не значило, что ему иногда не хотелось выглядеть красиво. Тем более, в день рождения брата.
В раздумьях Ёсицунэ не заметил, как на веранду кто-то вышел. Лишь услышав шаги, он, обернувшись, поднял голову, с любопытством посмотрев, кто же нарушил его покой. И, каково же удивление, что это был старший брат, одетый в простое чёрное кимоно, будто бы это не он сегодня отмечал столь важный день в своей жизни.
Ёсицунэ оглядел статную фигуру сёгуна беглым взглядом. Тёмно-каштановые длинные волосы Ёритомо были повязаны в высокий хвост, за пазухой как всегда красовался верный меч, который, как Ёсицунэ всегда казалось, тот не выпускал из рук ни на секунду. Наверное, старший брат и спал с ним в обнимку, потому что никому не доверял, всегда везде ища подвох.
— Доброе утро, ни-сама. Тебе хорошо спалось?
Ёсицунэ обернулся к нему, с легкой улыбкой глядя на то, как старший брат посмотрел на него в ответ уставшим и холодным взглядом. В серых глазах, несмотря на раннее время суток, читалась лёгкая туманная дымка. Скорее всего, Ёритомо снова провёл бессонную ночь, разбираясь с внутренними проблемами клана и обдумывая тактику для следующего хода против клана Тайра.
— … не задавай таких глупых вопросов, если сам видишь, Куро.
Ёритомо издал тяжёлый вздох. Усевшись рядом, он машинально положил руку на рукоять меча, пробегаясь пальцами по гравировке. Ёсицунэ легко выловил нервозность, клубами витающую вокруг старшего брата. Он был внимательным молодым человеком и хорошо считывал настроение окружающих.
— Возникли какие-то проблемы, ни-сама? — вкрадчиво поинтересовался Ёсицунэ, едва нагнувшись, чтобы заглянуть в лицо Ёритомо.
Под глазами старшего брата пролегали глубокие синяки от усталости. Бессонные ночи с каждым днём делали его всё мрачнее и отчужденнее. Хотелось бы сделать что-то и облегчить бремя главы клана, но, как простой самурай, Ёсицунэ мог лишь пообещать хорошо тренироваться и доблестно воевать во имя семьи Минамото, не больше.
— Верно. Проблемы с поставкой провизии в Камакуру, если быть точнее. Люди негодуют, поэтому приходится искать обходные пути, чтобы наладить транзит, — Ёритомо мрачно произнёс это, глубоко вздохнув.
Кажется, клан Тайра не медлили, раз перекрывали маршруты, нарушая логистику продовольствия и тем самым оставляя жителей Камакуры без еды. Блокада врага — один из лучших способов, чтобы вымучить врага и ослабить его оборону. Каждый день старшему брату приходилось разбираться с подобными выпадами врага, между тем не забывая заниматься и внутренним управлением на территориях, находящихся под юрисдикцией Минамото.
— Что насчёт влияния отца госпожи Масако? Неужели Тайра перекупили феодала на наших землях, переманив его на свою сторону?
Ёсицунэ не верил своим ушам. Восток был полностью под контролем клана Минамото, но кто-то из так называемых «товарищей» решил перейти на сторону врага, тем самым всадив им нож в спину? Это действительно был подлый манёвр. Ёсицунэ очень бы хотелось узнать, что такого могли предложить сволочи Тайра, раз мелкий чиновник не побоялись выступить против власти Ёритомо.
— К сожалению, на данный момент земли, с которых осуществлялась перевозка большая часть провизии, заняты войсками Тайра. Теперь нам нужно искать обходные пути, — голос Ёритомо был холодным и острым как нож. Он не только выверено рубил правду о ситуации, в которой они застряли, но и относился к ней беспристрастно, словно ничуть не обеспокоенный возникшими проблемами. Однако Ёсицунэ прекрасно знал, что всё это лишь фасад; напускное желание показаться окружающим хладнокровным и жёстким, чтобы никто не смог разглядеть его уязвимых мест.
— Как насчет того, чтобы послать туда наши войска? Если нужно, я могу возглавить отряд и…!
— Куро. Сейчас же замолчи!
Энтузиазм Ёсицунэ быстро сник, как только на него повысили голос, будто окатив ведром ледяной воды. Серые глаза старшего брата поблёскивали сталью, а в суровых чертах, несвойственных возрасту, была какая-то жёсткость, словно его мышцы уже давно одеревенели, полностью перенапряжённые с годами постоянного стресса.
— Ты раздражаешь, — Ёритомо сузил глаза, глядя на Куро, после чего глубоко вздохнул, продолжив уже ровным тоном, — мы не можем всякий раз прибегать к силе. Тем более не сейчас, когда армия ещё не до конца сформирована. Рисковать людьми и отправлять их на передовую ради такого пустяка — расточительное решение. Враг поймёт, где наша слабость. И ещё… вероломная война на осаждённых землях может вызвать панику у простого народа. Сейчас, когда мы готовимся к следующему шагу, нельзя привлекать к себе внимание. Я думал, что, как полководцу, такие вещи должны быть понятны тебе и без моих объяснений.
Ёсицунэ кивнул, мысленно обругав себя за столь дерзкий порыв. Брат был абсолютно прав, логично рассуждая. Провинившийся феодал, предавший их семью, не повод бросать армию на передовую в разгар подготовки к войне. Однако так говорила сухая логика, но не собственная гордость, уязвлённая хладнокровием старшего брата. Очередное день рождения Ёритомо омрачено политическим положением клана. Кажется, даже в столь важный праздник сёгун совсем не мог расслабиться, и это сильно печалило Ёсицунэ.
— Ты прав, ни-сама. Я поддался сиюминутному порыву и сказал глупость
Молодой самурай мягко улыбнулся, оперевшись руками о дощатый пол веранды. Солнечные лучи ярко палили в залитом лазурью небе, слегка жгли глаза. Ёсицунэ прищурился, наблюдая за тем, как в саду кружили и танцевали опадающие лепестки сакуры. Пахло свежей зеленью и цветущей вишней. Сладкий аромат ласкал обоняние, а присутствие брата вызывало в душе молодого человека лёгкий трепет.
Ёритомо привычно молчал, отстранённо наблюдая за пейзажем. Кажется, он вышел подышать свежим воздухом только для того, чтобы немного отвлечься от бумажной волокиты и постоянных дум. Глубокие мимические морщины рассекали его переносицу, а хмурое стоическое выражение не сменялось ни на секунду. Хоть раз в жизни Ёсицунэ хотел бы увидеть, как старший брат искренне улыбается, однако за те недолгие годы, что знал его, ни разу не видел даже слабой радости в его глазах.
— Ёритомо! Я везде ищу тебя! Пришли гости, и нам нужно встретить их должным образом.
Женский голос раздался за спиной следом за стремительно приближающимися шагами. Ёсицунэ повернулся, сразу же узнав обладательницу этого дерзкого тона.
Волевая и сильная, эта женщина была достойной партией для его брата. Ходжо Масако собственной персоной сейчас смотрела на мужа с высоты собственного роста, ожидая, когда он соизволит обратить на неё хоть какое-то внимание. В суровом взгляде серо-зелёных глаз читалось недовольство поведением мужа. Её каштановые волосы были уложены в высокую причёску и аккуратно заколоты несколькими шпильками с цветами. Две особенно длинных прядей прикрывали лицо, между тем не загораживая обзор. Столь гармонично смотрелось на ней и темно-зеленое кимоно, которое так и струилось по аккуратной фигуре, подчёркивая достоинства, но не слишком привлекая к ним внимание. В царственном образе читалась грация и самодовольство. Как же гармонично она смотрелась напару с Ёритомо, когда он поднялся с места, поравнявшись с ней в полный рост. Ёсицунэ подавил в себе растущее чувство зависти и слабо улыбнулся, наблюдая за ними.
— Хорошо. Пошли, — холодным тоном Ёритомо поставил точку на едва не начавшихся причитаниях жены, тут же повернувшись к Ёсицунэ. — Куро, отобедай с нами. Обсудим за столом текущую ситуацию и продумаем, что будем делать дальше.
***
После долгих и унылых разговоров за столом Ёритомо вышел встречать гостей, которые пришли в резиденцию Минамото следом за гостившим здесь тестем. Сейчас же сёгун без энтузиазма принимал подарки, слушая громкие речи, льющиеся из уст советников. Ёсицунэ чувствовал себя лишним на этом параде лицемерия. Он привык к компании менее знатных людей. Например, простых самураев или монахов. Найти подход к искренним людям куда проще, чем добиться расположения феодалов, что были замудрены постоянной лестью и политическими интригами. Когда поток желающих встретиться с будущим сегуном, наконец, закончился, стукнул уже полудень. Масако принимала дары вместе с мужем и теперь активно обсуждала с Ёритомо, куда лучше пристроить полученные презенты. — Отдай эту ткань портным. Пускай пошьют тебе новое кимоно, — холодно отрезал Ёритомо, когда жена с особым интересом разглядывала лощеную ткань. Глубинный цвет лазури переливался на свету, играл со зрительным восприятием целыми оттенками синего. Местами слишком тёмные, иногда глубокий и насыщенные, они олицетворяли собой холст, насквозь залитый красками одинакового спектра. — Удивительно чистый цвет! И ткань тоже высочайшего качества! Масако хлопотала вокруг неё, разглядывая ту со всех сторон словно драгоценный камень. Ёритомо только хмыкнул в ответ на её восторг, но комментировать никак не стал, поэтому женщина, приметив полное равнодушие со стороны мужа, принялась донимать расспросами Ёсицунэ. — Ну, Ёсицунэ, а ты что думаешь? Хорошее выйдет парадное кимоно из такого материала? Ткань не слишком простая? — Нет, госпожа Масако. Я думаю, что кимоно получится красивым и праздничным, — мягкий тенор Ёсицунэ привлёк внимание старшего брата. Ёритомо отчего-то смерил молодого самурая долгим и многозначным взглядом, после чего снова отвернулся, безынтересно копаясь в докладах, принесённых верными вассалами Минамото. — Правда? — весело пропела Масако, затем тихонько усмехнулась, продемонстрировав ткань мужу. — Смотри, Ёритомо, в следующем году я порадую тебя роскошным кимоно во-от такого цвета! Ёсицунэ услышал тихий вздох, который потонул в шумных стенах комнаты. С приходом мая в Камакуре было жарко и душно, а запах пыли вперемешку с цветочной пыльцой, тянущейся из коридора, щекотал ноздри, легко провоцируя у домочадцев аллергию. — Послушай, Масако. Перестань болтать попусту и дай мне сосредоточиться на работе, — пробубнив это, Ёритомо сжал переносицу, раздражённо потирая её. Казалось, он пытался сфокусировать зрение, которое рассредоточилось из-за постоянного перенапряжения глаз. — Даже в день рождения отвлечься не можешь. Вот зануда, — фыркнув, женщина тут же отвлеклась, теперь принявшись разглядывать особенный набор лаковой посуды, которую не грех было поставить на полочку в комнату для чайных церемоний. Ёсицунэ с интересом разглядывал узнаваемый стиль маки-э; посуда, покрытая чёрным лаком и расписанная лёгкими золотыми брызгами разных форм, привлекала взгляд. Самурай легко улыбнулся, наблюдая за тем, как Масако вышла из комнаты, аккуратно сдвинув сёдзи в сторону и выскользнув в пустующий коридор. Настала удушающая тишина. Когда Масако покинула комнату, атмосфера в воздухе стала давящей и напряжённой. Ёсицунэ тихонько присел в угол, доставая из картонной коробки каллиграфические свитки и гравюры, написанные лучшими мастерами Камакуры. Развернув один, он с энтузиазмом рассматривал каждый штрих, наблюдая за тем, как выверенно и точно каллиграфом воссоздавались отчётливые контуры слова «Доблесть». Ёсицунэ помнил, как, живя при храме, и сам старательно выводил иероглифы. Сам процесс каллиграфического письма был сложен и трудоёмок. Он требовал усердия, прилежности, но, что самое главное, усидчивости. Японский язык был лёгок на слух, но сложен в нюансах письма. Обилие иероглифов и их значений иногда путало, особенно в самых азах, когда Ёсицунэ ещё только начинал изучать язык в свои шесть лет. — …почему эти олухи не могут справиться с налогами сами? Неужели нельзя никак уладить это без моего вмешательства? Ёритомо отбросил очередное прошение, которое наверняка получил от своих вассалов недавно. Жалобами феодалов полнился весь рабочий кабинет главы восточных земель. Кажется, что самураи, пользуясь полученными привилегиями, наглели, забывая своё место. Они писали Ёритомо о бездействии местных чиновников, разжаловали некоторых из них без видимой причины. Те же в свою очередь подавали встречные жалобы, побуждая главу Камакуры разобраться с самоуправством вассалов. То же самое было и с крестьянами. Феодалы сетовали на то, что народ не платил налоги, в свою же очередь до Ёритомо доходили слухи, что налог на землю незаконно повышался и бедным людям попросту нечем было платить. — Ни-сама, снова возникли внутренние неразберихи? — поинтересовался Ёсицунэ, свернув свиток и положив его обратно в коробку. Подойдя к Ёритомо, он аккуратно опустился на циновки рядом, тихонько заглядывая ему за плечо и усмехнувшись. — Кто на этот раз недоволен? Ремесленники? Купцы…? Ёритомо бросил на него резкий взгляд, не видя ничего смешного в систематическом самоуправстве и царившей вокруг анархии. Мало того, что они со всех сторон обложены влиянием Тайра, так ещё и вот такая «знать» раз за разом подрывала доверие народа. Будущий сёгун с трудом сдерживал порыв, чтобы не поувольнять добрую половину из них тотчас. — Как же надоели! Просто бесполезные, все до единого. Ёритомо снова тяжело вздохнул и выбросил бумаги из рук на татами. Ёсицунэ проследил, как он нервно закусил губу, кажется о чём-то напряжённо размышляя. Всеми силами старший брат пытался соблюдать баланс между угождением верным самураям, служащим под его началом, и обеспечением приемлемого уровня жизни для простых людей. Ёсицунэ знал, что политика — непростое дело, но видеть своего сёгуна вот таким раздосадованным каждый раз чертовски утомляло. Он искренне переживал, что однажды Ёритомо попросту умрёт от постоянных переработок. Моральное истощение сильно влияло на организм, и за то время, что Ёсицунэ его помнил, старший брат очень сильно сдал, ощутимо похудев. — Ни-сама, тебе нужен отдых. Отложи все дела на завтра. Ёсицунэ заботливо коснулся его плеч, успокаивающе постучав по ним ладонями. Его холодные пальцы невесомо огладили напряжённые мышцы старшего брата, вызывая в нём едва слышный глубокий вздох, чуть похожий на стон. — Куро, оставь меня… чёрт… Старший брат невольно выругался, когда Ёсицунэ оказался у него за спиной и чуть сильнее сдавил плечо. Рука сёгуна невольно вздрогнула, будто то был непроизвольный тик из-за хронического перенапряжения. Ёсицунэ пробежался пальцами по открытой шее старшего брата, убрал его волосы, завязанные в высокий хвост вперёд, после чего прошёлся лёгкими постукиваниями ребром ладони по границе от шеи до лопаток. — И как часто ты оказываешь такие услуги, Куро? — хрипло произнёс Ёритомо, когда Ёсицунэ мягкими движениями продолжал разминать его уставшие плечи. Длинные шелковистые рукава слегка щекотали кожу, скользили по ней, подгибая ткань к локтю. Закончив с процедурой, Ёсицунэ пробежался пальцами по руке Ёритомо и затем нагнулся к нему, зарываясь носом в длинные волосы старшего брата, пахнувшие нежной камелией и отдающие нотками книжной пыли. — Иногда приходится делать массаж в полевых условиях. Знаешь же, как руки затекают, когда часами приходится махать мечом, — шутливо объяснившись, Ёсицунэ, ничуть не смущённый вопросом, отпрянул, заметив, как старший брат заметно расслабился под его заботливыми ухаживаниями. — И какими ещё делами вам приходится заниматься в полевых условиях, а, Куро? Слышал самураи не гнушаются мужеложства, когда под их боком не лежит красивая куртизанка, — цинично высказался Ёритомо, смерив его холодным взглядом. Между тем Ёсицунэ тут же опешил, машинально приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но, прикусив губу, решил промолчать, потому как брату нравилось всякий раз выводить его на эмоции, принуждая реагировать соответствующе. Самураю надоело всякий раз повторять одно и то же, поэтому, устав от излишней подозрительности брата, он поднялся с колен, предпринимая попытку уйти прочь. — Стой, где стоишь, Куро. Ледяной тон Ёритомо пригвоздил его к месту. Циничный и сухой, он прошёлся эхом в голове, словно пронизав спицей каждый нерв. Ёсицунэ почувствовал, как его ловко ухватили за рукав. Ёритомо притянул Куро к себе, заставляя вновь присесть рядом. Серые глаза старшего брата пристально выглядывались в его собственные, алые. Словно пытаясь влезть под кожу, прочитать душу через стекло радужки, Ёритомо, не отрывая от него взгляда, магнетически произнёс очередное обвинение, резанувшее сердце похуже ножа: — И прекрати ходить по злачным местам. Ты позоришь наш клан, посещая публичные дома. Ёсицунэ вновь не нашёлся, что сказать. Сколь лицемерен был брат, когда открыто говорил ему перестать искать удовольствия на стороне, когда сам имел под боком преданную супругу, от которой скрывал их непростые отношения?! — Ни-сама, я прошу прощения за дерзость, но ты не в праве диктовать мне, куда и зачем ходить в свободное от клановых обязанностей время, — Ёсицунэ выговорил это строго, не без укора. Потянув рукав на себя, он попытался выскользнуть из хвата старшего брата, однако Ёритомо лишь вероломно сжал его руку, теперь уже сцепив за запястье. — Ты забываешься, Куро, — предупреждающе произнёс Ёритомо, практически не размыкая челюстей. Его черты лица изошлись морщинами, что старили его порядком пяти лет. Ёсицунэ удивлённо наблюдал за этой резкой переменой в брате. Одно лишь слово непослушания вызвало в душе Ёритомо вихрь самых противоречивых чувств. Ревность, клубившая в чертогах серых глаз, была очевидна, но сколь сильно она льстила Ёсицунэ, столь же сильно раздражала. Старший брат был несправедлив, эгоистичен в поступках и суждениях, и самурай устал терпеть такое отношение к себе. — Просто не вмешивайся в мою личную жизнь. Я обещал служить верой и правдой, и я выполняю свой долг с честью и достоинством, как и подобает воину клана Минамото, — отчеканив это, Ёсицунэ резко выдернул руку, побуждая старшего брата отпустить его. Сердце колотилось в груди, потому как он редко давал себе право голоса. Феодальная система правления налагала большие ограничения на тех, кто был ниже на ступень в сложной пирамиде. И пусть Ёсицунэ был почётным вассалом, он всё же не имел права напрямую противостоять указам своего сёгуна. Однако старший брат переступал черту — черту, отделявшую долг перед кланом и собственным эгоистичным побуждением. Ёсицунэ резко развернулся, чтобы уйти прочь из комнаты брата. Сейчас не хотелось видеть никого, потому что такое отношение снова и снова ранило в самое больное. Старший брат прекрасно понимал, что хотел контролировать каждый шаг Куро, не дозволяя ему того же. И ладно бы это казалось только наград, достижений и поле боя, однако в последнее время тирания медленно укоренилась и в более личные аспекты его жизни. Прежде чем он сумел выйти, Ёритомо остановил его за локоть, подтолкнув к стене. Нависнув над ним, он приставил руку возле головы Ёсицунэ, наклоняясь ближе и молча пожирая его взглядом. — Ты забываешься, Куро. Если я сказал тебе перестать ходить в Кабуки-те, значит ты должен меня послушать. Я ясно выражаюсь? Или ты хочешь, чтобы твою ненаглядную Годзэн с позором вышвырнули из публичного дома? Ты не можешь связывать чистое имя Минамото с подобной грязью, — на лице Ёритомо заиграли желваки, когда он ядовито выпаливал эти гневные слова одно за другим. — Наш отец совершил ошибку, спутавшись с куртизанкой и обесчестив клан на долгие десятилетия. Токива Годзэн не только опорочила его имя, но ещё и продалась псам Тайра. Я не позволю тебе пойти по его стопам. Ёритомо слабо улыбнулся, увидев полную растерянность на лице Ёсицунэ. Протянув руку, старший брат коснулся лица молодого самурая, пробежавшись по щеке шершавыми кончиками пальцев. Мягко убирая чёрные пряди с его лица, Ёритомо захватил молодого самурая за затылок и, прильнув ближе, страстно поцеловал. Ёсицунэ, не ожидав такого напора, промычал в поцелуй, пытаясь оттолкнуть сёгуна от себя, но затем обмяк, перестав сопротивляться и позволяя Ёритомо ревностно изучать его рот языком. Они жадно исследовали друг друга, начисто позабыв о конфликте. Ёсицунэ поддался вперёд, уцепившись за плечи брата, и прикрыл глаза, полностью отключаясь от мира. Не осталось ничего, кроме приятных ощущений, вызывающих трепещущие бабочки в солнечном сплетении. Ёсицунэ умел любить трепетно, нежно, без остатка, даря себя полностью и вкладываясь в чувства так, словно в мире больше не оставалось ничего, кроме них. Он отдавал свою привязанность леди Шидзуке, осыпал её 8комплиментами, дарил внимание и заботу. Она была для него ценным завоеванием, преданным другом и нежным цветком, о котором стоило заботиться. Рядом с Ёритомо Ёсицунэ чувствовал себя совсем по-другому; он был таким слабым, откровенным и нуждающимся. Старший брат всецело топил его целой лавиной противоречивых эмоций, и Ёсицунэ тянулся к этой буре, назревавшей в душе, хотя и понимал, что это неправильно, гадко и деструктивно. Однако, когда руки старшего брата так свободно бродили по телу, а Ёсицунэ мог чувствовать его тепло, вдыхать запах, растворяться в нём без остатка… невольно, но стойкий самурай терял голову, напрочь забывая о своей гордости. Ёритомо отстранился. Теперь взгляд старшего брата стал мягким, полным привязанности, скрытой за внешним фасадом безразличия. Он наклонился к Ёсицунэ, нежно поцеловав его в лоб и тяжело дыша при этом. — Пожалуйста, прислушайся ко мне, Куро. Я правда забочусь о вас с Масако и не хочу, чтобы ты повторил судьбу отца. Ты можешь верить этой женщине, но где доказательства, что она не предаст тебя? — Ни-сама… Все слова, возражения, которые Ёсицунэ приберёг на всякий случай, испарились из головы. Сознание очистилось, стало таким же пустым как нирвана, к которой так тянулись буддисты. Это было непередаваемое чувство, такое, что у него мир уходил из-под ног. Все проблемы в миг обесценились, перестали иметь значение, потому что каждая клеточка тела Ёсицунэ была поглощена его старшим братом. Он был переполнен запахом Ёритомо, его теплом, голосом, заботой, страстной одержимостью и грубостью. Ёсицунэ просто хотел раствориться в его объятиях и не приходить в себя, слиться в одну маленькую вселенную и больше не обретать идентичность. Но Ёритомо резко отстранился, разрушив настроение. Глядя на раскрасневшееся лицо Куро, старший брат властно надавил ему на плечо, интимно пробежавшись лёгкими как пёрышко касаниями по шёлку праздничного кимоно, затем опустился до ладони Ёсицунэ, переплетая их пальцы и другой рукой оглаживая мягкие волосы самурая. — Масако может зайти сюда с минуты на минуту. Давай дождёмся вечера. Я приду к тебе в комнату сегодня ночью. Голос Ёритомо, больше похожий на шёпот, прозвучал скользко и интимно. В его взгляде, замутнённом примитивной похотью, читалось желание, и Куро едва сдерживался, чтобы не ответить на этот порыв страсти ответным пылким порывом. С трудом отстранившись, Ёритомо поправил кимоно, откашлявшись в кулак, после чего слегка хрипло произнёс: — Помоги ей с уборкой, Куро. У меня много работы, так что прошу вас обоих не отвлекать меня.***
— Что думаешь? Тебе нравится у нас гостить? Вот такой вопрос Ёсицунэ услышал от госпожи Масако, когда они вместе пили чай в комнате для чайных церемоний. Женщина пригласила его вместе скоротать время, и молодой самурай не смог отказаться, зная, какой же настырной могла быть жена старшего брата. Честно говоря, Куро было неловко даже смотреть на неё. Масако относилась к нему тепло, почти как к сыну, и мысль о том, что они оба скрывали от неё подобные отношения, сильно давило на чувство вины Ёсицунэ. Удивительно, но старшего брата, казалось, этот факт совсем не беспокоил. — Вы очень любезны, раз позволили мне остаться в резиденции так надолго. Я всё равно ничем не могу помочь старшему брату прямо сейчас, поэтому иногда мне кажется, что я только мешаюсь. — Кто так сказал? — Масако смерила его удивлённым взглядом, после чего, аккуратно поставив пиалу на колени, мягко продолжила. — Это неправда, Ёсицунэ. С тех пор, как ты гостишь у нас, Ёритомо немного оживился. Раньше его было не оторвать от работы, поэтому он целые дни просиживал в своём кабинете, но сейчас даже приходит спать в свою спальню, представляешь? Я думаю это потому, что мы оба поддерживаем его, пусть и со стороны! Бодрый тон жены Ёритомо заставил что-то внутри перевернуться. Сердце издало болезненный удар в груди, и Ёсицунэ нервно постучал пальцем по пиале, напряжённо думая. Словно обуза, он продолжал коротать дни под началом брата, паразитируя на их доброте и между тем разрушая и без того хрупкий брат, основанный совсем не на любви. Молодому самураю было стыдно не только за обман, но и за собственное бездействие. Ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы доказать, что он полезен и достоин остаться здесь подольше. Хоть что-то, лишь бы облегчить ношу любимого брата… — Кстати, до нас дошли весьма дурные слухи, — начала Масако ровным тоном, прикрыв глаза, — в отличие от Ёритомо, я совсем не осуждаю походов в кабуки-те. Однако слухи о твоём разгульном поведении подрывают репутацию моего мужа. Связь вассала с куртизанкой не должна афишироваться во всеуслышание. Поэтому, прошу тебя, Ёсицунэ, закончи свои преступные отношения с Сидзукой Годзэн, пока мой муж не усомнился в твоей лояльности и не разжаловал тебя в звании. Ёсицунэ ничего не ответил, опустив взгляд на собственные ладони. Он несильно сжал пиалу в руках, издав тяжёлый вздох, и досчитал до десяти. Негодование не проходило, как бы он не пытался убедить себя в том, что спокоен. Одна мысль о разлуке с Сидзукой вызвала в груди целый шквал противоречий. В особо бессонные ночи Ёсицунэ как раненый лев искал в её объятиях желанного успокоения, и расставание с ней принесла бы ему жгучую боль и неудовлетворение. Сидзука была утончённой и нежной, словно хрупкий цветок, который можно было как лелеять, так и легко сорвать. Ёсицунэ хотел смотреть на неё целую вечность, нежно прикасаться к ней и укрывать от целого мира в своих объятиях. Однако, кроме внешней красоты, Сидука была на удивление харизматична и мягка, поэтому снискала популярность среди других самураев. И эти слухи, скорее всего, стали ходить по округе из-за неудовлетворённых поклонников, которые хотели поскорее избавиться от конкурента к сердцу элитной куртизанки, заняв почётное место фаворита вместо Ёсицунэ. — Хорошо, если ты не можешь расстаться с ней, то хотя бы не делай ваши встречи такими явными. В первую очередь ты воин клана Минамото, уже потом — верный любовник. Пожалуйста, не забывай об этом, когда решишь вновь предать доверие моего мужа. Допив чай, Масако аккуратно поднялась с колен и ушла прочь, оставив Ёсицунэ наедине со своими мыслями.***
Поздней ночью Ёсицунэ не спалось. Он какое-то время простоял во дворе, задумчиво глядя в усеянное звёздами тёмное небо над головой. Плеяды светились словно мириады ярких огоньков, а оранжевая почти красная полная луна мрачным диском отражала солнечный свет. Мысли самурая были глубже, чем ночная мгла. Мрачные и скорбные, они влияли на настроение, с каждой секундой делая его всё печальнее и печальнее. Связь Ёсицунэ с леди Сидзукой была для старшего брата как кость в горле; хотелось верить, что всё это было во благо репутации клана, однако молодой самурай не был так наивен, прекрасно понимая, что за его претензиями стоят более эгоистичные мотивы — в первую очередь предвзятое отношение к куртизанкам и во вторую — чувство собственничества. Быть может, даже то, что брат предложил пожить здесь какое-то время, было следствием его ревности, потому что, скитаясь в окрестностях подле Камакуры, Ёсицунэ нередко проводил время с другими самураями, с которыми успел построить доверительные отношения. Все больше резиденция Минамото напоминала тюремную камеру, ограничившую его свободу, а братские объятия — кандалы, в которые молодой самурай позволил заковать себя почти добровольно. Ёсицунэ тяжело вздохнул, когда в лёгкие проник приятный бриз. Он слегка щекотил ноздри, а цветочная пыльца, попавшая в нос, заставила молодого самурая тихонько чихнуть. Созерцательная атмосфера меланхолии была нарушена, и Куро решил вернуться в комнату. Как только он покинул территорию двора и расстелил футон, решив уже ложиться в постель, то услышал, как тишину с мерным тиканьем часов нарушил глухой звук сдвинувшихся с места сёдзи. В проёме показалась статная фигура старшего брата. Зайдя в комнату Ёсицунэ, он прикрыл за собой двери и прошёл внутрь, напряжённо глядя на младшего брата. В серых глазах читалась усталость и какой-то проблеск стальной самоуверенности. В строгих чертах сёгуна виднелся стоицизм, который мешал прочитать что-нибудь на его беспристрастном лице. Ёсицунэ хотел было нарушить тишину, чтобы спросить, откуда госпожа Масако узнала об этих слухах, однако не успел. Ёритомо стремительно приблизился ближе и, грубо схватив за плечи, неистово поцеловал, утягивая младшего брата на футон. Когда они оба рухнули на матрас, Ёритомо оторвался от его губ, изучающе скользя поцелуями по нежной как бархат коже Куро. Сёгун выцеловывал его мягкие щеки, скользил языком по контуру подбородка, ласкал тонкую кожу шеи и слегка прикусывал её, вызывая в Куро вымученные слабые стоны. Невольно молодой самурай уцепился за плечи старшего брата, откинув голову на мягкие подушки. Ногти Ёсицунэ несильно впились в ткань кимоно партнёра, а разум почти отключился, полностью поддавшись ласкам. Но между тем сегодняшний разговор то и дело маячил в памяти, мешая полностью расслабиться. Резко остановив Ёритомо, Куро с трудом нашёл в себе силы, чтобы отстраниться. — Скажи, это ты рассказал госпоже Масако о слухах? Вопрос прозвучал слабо, слегка неуверенно. Ёритомо, нависнувший над ним сверху, нахмурил брови, раздраженно цыкнув в ответ на столь дерзкое обвинение. — Масако в курсе всех государственных дел. Моя жена — ценный политический союзник, Куро. Поэтому больше не спрашивай такие глупости. Иначе я серьёзно разозлюсь. Ёритомо завалился на бок, улёгшись на футоне поудобнее, и притянул к себе Куро, крепко сцепив его в объятия со спины. — Честно говоря, я тебя совсем не понимаю, — холодно продолжил вещать Ёритомо, когда его пальцы ласково скользили от макушки до затылка Ёсицунэ, — я дал тебе всё, что нужно, чтобы жить, ни в чём не нуждаясь. Твоя служба клану принесла тебе славу, почести и любовь народа, но ты снова и снова создаёшь проблемы. Разбойничество, применение силы в случаях, когда карать должен закон, посещение публичных домов и даже роман с куртизанкой… Как мой вассал, ты ведёшь себя недостойно, и однажды вынудишь меня принять крайние меры. В первую очередь я не твой брат, не любовник. Ёритомо отстранился. Его рука плавно опустилась к шее Ёсицунэ, слегка сдавив её. — В первую очередь я сёгун. На моих плечах лежит будущее государства, его процветание и стабильность. Поэтому я не могу позволить своим верным подданным продолжать самовольствовать. Понимаешь? Твои отношения с Годзэн — мимолетная прихоть, но она влияет на мою репутацию и на репутацию клана в народе. Веди себя хорошо, и я буду любить тебя так, как никто никогда не любил. Продолжай препятствовать мне, и узнаешь, что такое справедливое наказание. Так что перестань мне перечить, Куро. Ёритомо придвинул его к себе, приподняв за подбородок, и подарил целомудренный поцелуй. Невольно самурай расслабился под мягкими прикосновениями старшего брата, позволив тому потянуться к атласному поясу и развязать его, отбросив прочь. Между тем руки Ёритомо заскользили с его плеч до груди, плавно и невесомо, словно он рисовал узоры на чистом холсте. Путаясь в кимоно, Ёритомо медленно раздевал Ёсицунэ, слой за слоем, распахнув одежду на груди и стянув рукава с плеч до изгиба локтя. Молодой самурай невольно смутился, когда заметил, как брат пожирал взглядом его алебастровую кожу, оглаживал пресс, спустившись до живота и затем вновь поднимаясь вверх до груди. Когда пальцы Ёритомо слегка ущипнули его за чувствительный сосок, Ёсицунэ издал томный вздох, невольно поддавшись вперёд. Эти руки умело дарили что-то среднее между лаской и приятной слабой болью. Куро постепенно стал подсаживаться на эти эмоциональные качели. Ёритомо усмехнулся в ответ на такую предсказуемую реакцию, после чего нагнулся, укусив его за плечо и сомкнув зубы на нежной коже как можно сильнее. Ёсицунэ захныкал, когда боль вперемешку с наслаждением пронизали его нервы. Машинально он теснился к старшему брату всё ближе и ближе, предоставляя его власти каждый сантиметр своего тела. Однако сёгун внезапно отстранился, перевернулся сбоку на спину и тихо прошептал: — Оседлай меня, Куро. Предложение брата было таким смущающим, интимным и неожиданным, что Куро на секунду потерял дар речи. Тяжёлый вздох утонул во тьме, освещённой мрачным светом луны, что лился со двора в комнату. — Ни-сама, я тебя правильно услышал? Ты хочешь, чтобы я…? Ёсицунэ не смог закончить фразу. Раздражённый, Ёритомо утянул его за локоть, привлекая к себе поближе и побуждая устроиться у себя на коленях. Молодой самурай несмело забрался на него, нависнув сверху и с трудом разглядев то, что Ёритомо нагло усмехался над этим зрелищем. — Вот так. А теперь расслабься. Проинструктировав Куро, Ёритомо протянул руки, сжимая его за ягодицы и устраивая на себе поудобнее. Ёсицунэ был напряжён словно струна. Невольно прикусив губу, он заёрзал, отчётливо ощущая, как возбуждённый член брата ощутимо давил на его внутреннюю сторону бедра, сейчас приоткрытую из-за распахнутого кимоно. Молодой самурай утопал в длинных рукавах его многослойной одежды. Те, будучи стянутыми до локтей, волочились шелками по кровати, превращая Ёсицунэ в безвольную куклу без рук. Ахнув, он вновь простонал, когда Ёритомо посильнее стиснул его ягодицы, посильнее вдавливая в себя. — Ни-сама, это… уже слишком… Ёсицунэ хотелось провалиться под землю от испытанного стыда. Обычно Ёритомо предпочитал брать его активнее, нависая сверху и беря процесс под свой контроль, а иногда вовсе грубо вдавливая лицом в подушку, невзирая на личные ощущения Куро. Но сегодня был особенно ласков и интимен, позволяя молодому самураю насладиться каждым прикосновением. — Тш. Не шуми так. Масако думает, что я ещё в кабинете, так что веди себя потише. Упоминание госпожи Масако сделало Ёсицунэ хмурее. Он невольно подумал о том, как сильные руки старшего брата ласкали эту красивую женщину, как его губы точно с такой же страстью прижимались совсем к другому человеку. От воображённой картины молодому самураю стало дурно, и это наверняка проявилось на его лице, потому как Ёритомо поднял руку, проведя пальцем по припухлой губе Ёсицунэ и слегка давя на неё. — Знаешь, о чём я всегда думаю, пока сплю с тобой вот так? — Ёритомо задал этот вопрос так, словно это был будничный интерес к погоде. — Я смотрю на твоё лицо и жалею, что ты родился моим братом. Нет… если честно, мне слегка прискорбно, что ты не женщина. Потому что никто, кроме тебя, не разжигал во мне такой страсти как ты, Куро. Даже моя собственная жена. Ёсицунэ не знал, как реагировать на это замечание. В одно время он испытывал стыд и вину, хотя прекрасно знал, что подобным чувствам не было рационального объяснения, в другое — эйфорию от того, что старший брат признался, насколько присутствие Куро влияет на него. — Достань масло. Разработай себя для меня, — тихо произнёс Ёритомо. Он отпустил Ёсицунэ, дав ему волю делать всё самому. Между тем молодой самурай почувствовал, как разочарование заклокотало в груди; прикосновения, вызывающие у него мурашки по коже, исчезли, оставляя за собой дикое неудовлетворение. Ёсицунэ, ничего не сказав, потянулся за флаконом, который привычно оставлял под подушкой на ночь, просто на всякий случай. Старший брат систематически навещал его больше, чем раз в неделю, и отдавать ему долг таким образом стало для Ёсицунэ чем-то само себе разумеющимся. Лишь иногда он задумывался, насколько же это было неправильным, однако здравый смысл тут же выключался, как только он снова таял в желанных прикосновениях сёгуна. Стекло слегка холодило кожу. Ёсицунэ открыл крышку, щедро смазал пальцы маслом, после чего приподнялся, привстав с колен Ёритомо и убирая длинные полы распахнутого кимоно. Издав тяжёлый вздох, молодой самурай с трудом снял с себя фундоси, после чего прошёлся пальцами по внутренней стороне бедра, лишь затем медленно вводя их внутрь себя с громким стоном. Ёритомо смотрел за всем процессом с интересом, хотя в приглушённом лунном свете Ёсицунэ едва ли хорошо мог разглядеть его лицо. Разрабатывать самого себя было унизительно и стыдно. Ёсицунэ никогда не занимался таким раньше, но прекрасно знал, насколько Ёритомо любил эксперименты, поэтому не сопротивлялся. С последним вздохом он прикусил губу, чувствуя, что даже этого было достаточно для того, чтобы кончить. — …ни-сама… зачем ты…? Ёсицунэ хотел было пожаловаться на то, что его заставляли делать такие вещи, хотя он и сам не особенно сопротивлялся, тогда как он приметил, что Ёритомо уже лениво развязал с себя оби, стягивая хакама до уровня колен. Отчего-то Ёритомо не любил обнажаться полностью, предпочитая занятия любовью в одежде. Может потому, что старший брат не хотел быть уязвимым перед кем-то даже в такой интимной обстановке. Протянув руку, Ёритомо ласково коснулся его запястья, вновь притягивая к себе и в этот раз зарываясь руками в его волосы, властно поцеловал, усаживая Ёсицунэ обратно на колени. Расслабив его вот так, сёгун оторвался от поцелуя и прошептал: — Сегодня инициатива на тебе, Куро. Не заставляй меня ждать. Куро поёрзал, затем позволил себе сесть на возбуждённый член брата в своём темпе. Масло помогало стенкам скользить, улучшая трение, а то, что Ёсицунэ глубоко дышал, позволило ему расслабиться, и на этот раз Ёритомо оказался внутри него куда быстрее. Переполненный ощущениями, заполненный до краев, молодой самурай едва сдержал тяжёлый вздох. Опираясь руками о футон, Куро стал медленно двигаться на нём, глубоко дыша, вновь поднимаясь и опускаясь, чтобы вдоволь заполнить себя теплом старшего брата. — Ты… черт, Куро… Выругавшись, когда стало не хватать ощущений, Ёритомо зафиксировал ладони на талии Ёсицунэ, побуждая его продолжать чуть быстрее. — Давай, я буду направлять тебя. Твой темп невыносимо медленный, поэтому терпи. С поддержкой Ёритомо едва ли стало легче. Брат был слишком нетерпелив, поэтому всё время подгонял его. Ёсицунэ чувствовал себя переполненным и выбившимся из сил. Чёрные пряди прилипли ко лбу, а с уголков губ стекала едва заметная дорожка слюны. Ощущений было слишком много, а доминирующая позиция ничуть не смягчала уязвимость. При мысли, что старший брат сейчас свободно лицезрел его развратное раскрасневшееся лицо, Ёсицунэ хотелось совершить сеппуку прямо на месте. Опускаясь на него и насаживаясь вновь и вновь, Куро медленно терял голову, полностью отдаваясь во власть этих ощущений. Старший брат же, раньше удерживающий его за талию, медленно спустился к худым ягодицам, сильно сжав и оставляя на них явный след, который затем скорее всего превратится в синяк. — …ни-сама… н-ни-сама… я больше…! Шепча что-то бессвязное, Ёсицунэ чувствовал, как медленно подходил к кульминации. Он непроизвольно излился прямо на грудь старшему брату, пачкая его оливковую кожу своим семенем. — Ты такой чувствительный, Куро, — с усмешкой подметил Ёритомо, сдержав очередной вздох, когда Ёсицунэ снова полностью опустился на него, — поверить не могу… мы занимаемся этим уже почти два года… тогда… почему ты всё ещё такой тугой…? Смущающие комментарии и насмешливое выражение его сёгуна, смешанное с томными вздохами, сводили Ёсицунэ с ума. Его сознание плыло от передоза ощущений; от старшего брата исходил запах мускуса, смешанный с тонким слоем книжной пыли. Когда Ёсицунэ в очередной раз позволил себе опуститься на него целиком, Ёритомо, поддавшись бедрами вперёд, с последним рывком кончил внутрь. Их тяжелое дыхание сбивчиво смешалось в один грязный тандем. Ёсицунэ поджал губы, чувствуя, как старший брат заполнял собой всё его нутро. Это было таким прекрасным и переполняющим дух ощущением, будто бы они сплелись воедино, на несколько секунд соединились вместе, став единым целым. Их близость продлилось целую вечность и между тем всего лишь один миг. Ёсицунэ не успел понять, как уже лежал на футоне рядом с братом, который тут же поднялся с места, принявшись одеваться. Обиженный и в меру ущемлённый его отчуждением, Ёсицунэ протянул руку, коснувшись тыльной стороны ладони своего сёгуна и любовника в одном лице. — Ты уже уходишь? Слабый тоскующий голос мог бы убедить любого, но не старшего брата. Тихо убрав его руку, Ёритомо закончил надевать хакама, запахнув кимоно и повязав оби на место. — Пойду в спальню. Масако что-нибудь заподозрит, если пробуду здесь слишком долго, — Ёритомо ещё раз потянулся к нему, проведя рукой по щеке Ёсицунэ и оставляя на его губах целомудренный поцелуй. — Спокойной ночи, Куро. Увидимся завтра. И… просто забудь о связи с этой женщиной ради меня. Хорошо? Молодой самурай не нашёл, что ответить на этот вопрос. Старшему брату, казалось, ответа и не требовалось. Это было сухое предупреждение, облечённое в мягкую форму. Ёсицунэ откинулся на мягкие подушки, прикрывая лицо рукой. Глаза щипало из-за подкатывающих к ним слёз. Он слышал, как сёдзи глухо сдвинулись, и Ёритомо покинул его покои. Тишина оставила за собой лишь стрекот цикад, слышимый со двора, и ритмичное тиканье часов, играющее фоновым шумом на периферии сознания. Ёсицунэ вновь чувствовал себя использованным, ненужным и выброшенным. Отчуждение брата было таким же невыносимым, как и его ультиматум, выдвинутым в адрес его отношений с леди Сидзукой. Связь с Ёритомо была невыносимой, принося лишь боль, разочарование и неоправданные надежды, но между тем молодой самурай всё равно всей душой и сердцем стремился к нему, хотел быть рядом вопреки, а не благодаря. Иногда Ёсицунэ всерьёз сомневался, а правильно ли поступил, когда решил тренироваться для того, чтобы стать самураем. Правильно ли то, что он ступил на тропу войны, ослушавшись желания матушки. А ведь частично она была права. Противостояние с кланом Тайра подвергало Ёсицунэ каждодневной опасности. Его могли легко убить на войне, зарезать в подворотне, оклеветать и уничтожить. И всё же он здесь, рядом со сводным старшим братом, презиравшим его мать до глубины души. Презиравшим женщину, что отдала честь и достоинство во благо спасения своих детей. Не предал ли её доверие Ёсицунэ, когда свернул на кривую дорожку и выбрал вечную войну вместо мирного служения? Предал или нет, — сейчас это уже совсем неважно. Сожалеть поздно, и теперь долг Ёсицунэ пойти за своим сёгуном до самого конца. В ад или рай, — покажет только время.
