Испивая чашу яда

      В тёмном лесу где-то в северных землях Ошу бывший полководец, теперь лишённый титула и званий, сидел возле разожжённого в ночи костра, потирая замёрзшие ладони друг о друга. Стояла стылая осень, и ронин вместе с верным монахом скитался по окрестностям, тщетно пытаясь сбежать от войск клана Минамото, посланных братом с одной лишь целью — убить его. Пусть Ёритомо и лишил его воинского титула, пусть с позором изгнал из столицы — нет, этого ему было мало. Старший брат хотел не только уничтожить славное имя Ёсицунэ, растоптать честь да гордость, но и убить его, напрочь стереть с лица земли.       Почти три года длилось это преследование. Всё это время верный монах Бэнкей оставался рядом. Даже когда другие сдавались на милость брату, лишь горстка самых преданных самураев осталась со своим господином, чьё имя было так жестоко оболгано и попрано. Однако теперь, когда войско Ёсицунэ рассеялось, а его вассалы один за другим гибли, с ним бок о бок остался лишь Бэнкей.       Три года скитаний — и ни одного месяца без покушений. Так маниакально хотел его смерти собственный сёгун, что разослал воинов по всей стране, назначив высокую награду за голову младшего брата.       — Ёсицунэ-сама, вам не холодно?       Тихий голос Бэнкея нарушил ледяную тишину. Уханье сов перекликалось с шелестом опадающей листвы и едва слышным треском костра. Посмотрев на своего вассала, Ёсицунэ заметил в его взгляде искреннее волнение и слабо улыбнулся, вновь уставившись в пламя.       — Совсем немного, — признался самурай, приблизившись к костру и сев на колени.       Бэнкей без слов снял хаори и накинул его на плечи господина. Ёсицунэ удивлённо посмотрел на него, и алые как кровь глаза расширились, когда в них заплясали тени от пламенных языков.       — Бэнкей, что ты делаешь? — смущённо произнёс Ёсицунэ, встречая мягкий взгляд монаха. Сейчас такая забота казалась унизительной: он и без того чувствовал себя слабым и уязвлённым, а жалость только усиливала это чувство троекратно.       — Мне не холодно, мой господин. Разве это так плохо, что я отдал вам хаори?       Ёсицунэ не нашёл в себе силы для ответа. Надув щёки, он отвернулся, сделал вид, будто обиделся, но вскоре задумчиво уставился на огонь. В его глазах отразилась тихая печаль, которую он тщетно скрывал за маской спокойствия.       Бэнкей тяжело вздохнул. Господин был не в себе. Последние годы убили в нём былую жизнерадостность. Азарт тоже погас словно свеча. Казалось, преданный родным братом, Ёсицунэ погиб и душой, оставив на бренной земле лишь хрупкую оболочку.       Теперь он был всего лишь ронином, изгнанником, заклеймённый предателем. Негодяй Ёритомо присвоил себе всю славу за победу в войне. Те, кто проливали кровь за него, не получили и слова благодарности. А сёгун тем временем укрепил власть, подминая под себя страну и отодвигая императора Го-Тобу на второй план.       В раздумьях Бэнкей едва заметил, что к глазам его молодого господина приливали непрошенные слезы. Привычка кусать губу выдавала слабость молодого самурая; изодранная в кровь, она обветрилась и слегка припухла, сильно покраснев. Монах сглотнул ком в горле, глядя на Ёсицунэ в профиль. Прекрасный как и всегда, такой нежный и в то же время сильный, господин навеки стал для Бэнкея примером, как самый хрупкий как стекло характер может быть прочнее стали.       Не выдержав этого зрелища, монах поддался вперёд, прижимая стройное тело Ёсицунэ к себе. Мускулистый от природы, Бэнкей был полной противоположностью господину. Если молодой самурай быстр и ловок как гепард, то монах скорее напоминал медведя, стойкого и сильного зверя, горой стоящего за то, что ему дорого.       Ёсицунэ задохнулся, не зная, как отреагировать на столь неожиданный порыв. Против воли его тело натянулось как струна, когда он почувствовал дыхание Бэнкея на своём затылке, стойко ощущая ткань кимоно, скрывающую рельефные мышцы грубого вассала. Объятия Бэнкея были крепкими и защитными, словно это была крепость, защищающая от холодного осеннего ветра.       — Так вам теплее, мой господин? — мягко поинтересовался Бэнкей, хотя его грубый голос, звучащий где-то над ухом, вызывал у Ёсицунэ лёгкий дискомфорт и непрошенный трепет.       — Бэнкей… Все нормально. Тебе не нужно быть со мной таким добрым, — неуверенно произнёс самурай, попытавшись потесниться и разорвать объятия, однако Бэнкей плотно сковал его в кольцо мощных рук, заставляя сидеть на месте.       — Останьтесь вот так со мной ещё немного, мой господин.       Объятия оказались смущающими, но Ёсицунэ не отпрянул. Он, изголодавшись по человеческому теплу, позволил себе расслабиться, прислонившись к широкой груди монаха. Сердце лихо билось в груди, дыхание спёрло при мысли о близости. Могучая рука монаха ласково коснулась чуть замёрзшей ладони Ёсицунэ, переплетая их пальцы вместе.       Холодный ветер завывал арию одиночества. Костёр потрескивал в такт ночной мелодии. Ухающие совы затихли. Шорох их одежды ласкал слух. Мягкое прикосновение Бэнкея заставляло Ёсицунэ чувствовать себя так странно, напоминая о времени, проведённом рядом с леди Сидзукой и любимым ни-сама. Он скучал по ним обоим, ведь даже после столь бесчеловечного обращения не смог искренне возненавидеть брата. Несмотря ни на что, Ёсицунэ любил Ёритомо. Любил так сильно, что это причиняло ему сильную боль, как моральную, так и физическую.       Не иронично ли, сколь сильными были те чувства, что рвали душу на части, топили её в океане сожаления и скорби. Предательство любимого выжгло на сердце чёрное клеймо, пропитало кровь гнилью, растёкшейся по венам убийственным коктейлем.       Ёсицунэ казалось, что его жизнь была окончена. Будто марионетка, продолжающая двигаться, он наблюдал за собой со стороны, ощущая плотину, воздвигнутую между мыслями и чувствами. Ежели однажды он позволит этой волне прорвать стену, что же ждёт его в таком случае? Утонет ли он в горе, не в силах сдвинуться с места, или же возгорится адским пламенем ненависти, что отравит последнее святое в нём?       Каков бы не был тот ответ, Ёсицунэ знал — навеки веков его жизнь была связана нитями судьбы с Минамото Ёритомо, его единокровным братом и возлюбленным. Красные, синие — эти нити переплетались в паутину меж собой, рисовали узор нв сердце, навеки подаренном его сёгуну.       Теплые ладони Бэнкея, сейчас касавшиеся его рук, были такими чуждыми. Напрягшись в его объятиях, Ёсицунэ не сдвинулся с места, чувствуя, как к векам подкатывала дикая усталость. Свинцовые и тяжелые, его глаза медленно закрылись, и молодой самурай позволил своей голове коснуться широкой и сильной груди монаха, полностью расслабившись в его теплых объятиях.       Проводя бессонные ночи вот так, Ёсицунэ впервые за долгое время позволил себе обессиленно обмякнуть и провалиться в желанное небытье. Приятная тьма опустошила его тревожный разум, и молодой самурай наконец заснул.       — Мой господин…! Господин, проснитесь же!       Ёсицунэ медленно пришёл в себя, только заслышав мрачный и глубокий баритон Бэнкея у себя над ухом. Когда он хотел было спросить, что происходит, монах прислушался, зажав ему рот рукой, и прошептал.       — Я видел свет от факелов в чащи леса. Неподалёку кто-то есть! Нам нужно уходить как можно скорее.       Схватившись за рукоять верной катаны, Ёсицунэ кивнул Бэнкею. Они, тут же потушив кострище, поспешили укрыться в тени, скользнув в ночную глубь лесов. Стоило удалиться прочь, пробежав несколько десятков метров, как за их спинами тут же послышались голоса преследователей.       Наверняка, на их след пали благодаря дыму, оставшемуся от костра. Именно так люди Ёритомо и поняли, куда ушли ронины, что недавно ошивались на небольшой лесной поляне.       Пока Бэнкей и Ёсицунэ углублялись в лес, продираясь через колючие острые ветви и пытаясь разглядеть хоть что-то в бездушной ночной мгле, голоса преследователей за их спинами ни на секунду не смолкали. Кажется, люди Ёритомо разделились на группы и шумно переговаривались друг с другом. Яркий свет, исходящий от факелов, всё приближался, словно маяк оповещая о том, где сейчас были враги.       Ёсицунэ оступился и тут же почувствовал резкую боль. Его нога угодила в примитивную ловушку: две грубо обтёсанные деревянные пластины с треском сомкнулись, зажав пальцы сквозь тонкую ткань таби. Боль была резкой, словно кто-то сильно сжал его ногу. Ёсицунэ тихо зашипел, чувствуя, что два пальца, возможно, вывихнуты или сильно ушиблены. Крови не было, но каждый шаг теперь грозил стать мучением.       — Мой господин, вы в порядке?       Бэнкей бросился к нему. Присев рядом, он быстро осмотрел капкан — примитивный механизм, который захлопывался под весом добычи. Достав меч, он поддел одну из пластин, а затем мощным рывком разжал ловушку.       — Потерпите, мой господин, я сейчас...!       Ёсицунэ, стиснув зубы, с тихим стоном вытащил ногу. Боль была жгучей, но, к счастью, обошлось без перелома. Однако ступать было больно, и ходьба обрекала его на мучения.       — Это ловушка охотников, — тихо сказал Бэнкей, — нужно быть осторожнее.       Ёсицунэ выпрямился, прихрамывая. Треснувшая гэта всё ещё держалась на ноге, но стала неудобной. Скорее всего, обувь теперь была бы лишь обузой при передвижении, как и его израненная капканом лодыжка. Подумав с секунду, самурай стянул с себя обувь, решив, что в таком состоянии она только помешает ему идти по столь тёмному и густому лесу.       Послышался вой собак. Звуки стремительно приближались. Ёсицунэ невольно дёрнулся, машинально схватившись за рукоять меча.       — Мой господин, оставайтесь за моей спиной, — глухо прошептал Бэнкей, сделав шаг вперед и заслоняя Ёсицунэ своим телом.       Оба самурая сосредоточились, прислушиваясь к звукам. К ним приближались с востока. Бэнкей вынул меч, выставив его вперёд и подготовившись к решительной битве. Когда лай собак был в нескольких метров от них, Бэнкей сделал ещё один шаг вперед правой ногой, выставив её в качестве опоры, и встал в стойку, решив обороняться любой ценой.       В ночной глуши потонул собачий лай, сливаясь с шумом холодного осеннего ветра, что заставлял волноваться кроны деревьев. Послышались стремительно приближающиеся шаги, и зазвенели латы. Из-за обильных зарослей показались несколько фигур в знакомой экипировке клана Минамото.       — Нашли вас, — мрачное предупреждение, брошенное вскользь, прозвучало с долей иронии.       Бэнкей напрягся, решительно сжав рукоять своего двуручного меча. Между тем преследователи, кажется, обступали их по периметру, потому что с другой стороны их окружили около пяти человек, вооруженных до зубов. Оцепив двух беглецов, солдаты Ёритомо тоже приготовились к бою, держа ухо в остро.       — Ёсицунэ-сама, — обратился к нему один из мужчин, сделав шаг вперед. Бэнкей медлить не стал, тут же сделав встречный шаг. Поняв, что монах не собирался церемониться, преследователь остановился, — не делайте глупостей. Господин Ёритомо хочет видеть вас живым, поэтому сдайтесь.       — Так я вам и поверил! — рявкнул Ёсицунэ. Они держали его за идиота, если собирались нести такую пургу. Четыре года брат навязчиво совершал на него покушения снова и снова, а сейчас вдруг захотел простить? Что за чушь?       — Ёсицунэ-сама, если вы не пройдёте с нами добровольно, мы будем вынуждены применить силу, — снова бросил пустое предупреждение мужчина, прежде чем отдать приказ.       — Валяйте. Но не плачьте потом, как только мы хорошенько проучим вас, — насмешливо произнес Ёсицунэ, встав бок о бок со своим верным монахом.       Приготовившись к полномасштабному наступлению, Ёсицунэ выставил катану вперёд, нахмурившись, когда ступил на израненную ногу. Тупая боль эхом прошлась по мышцам, но он подавил её, сосредоточившись на текущей ситуации.       — Ты готов? — шёпотом спросил он у Бэнкея, невольно усмехнувшись. Как много раз во времена войны они уже оказывались в подобных ситуациях и всегда выходили из них победителями. Нынешняя атака — ничто по сравнению с многотысячной армией Тайра.       — Всегда, мой господин.       — В атаку! — горном прозвучал грозный голос предводителя войска Ёритомо, и солдаты Минамото, окружившие их со всех сторон, дружным строем ринулись на них, спустив собак с поводьев.       Ёсицунэ парировал первый неудачный выпад противника. Его глаза были хорошо приучены ко тьме, потому что он ориентировался на одни лишь инстинкты. Поблёскивающее лезвие встретилось с такой же сталью. Мрачный лунный свет скользнул по металлу, когда Ёсицунэ резко отклонился назад, поменяв направление меча и ударив противника в незащищенную латами шею. Перерезав её одним движением, самурай тут же отразил следующий удар, когда к нему ринулся второй смельчак.       Завязался недолгий бой. Ёсицунэ отступал, опираясь на левую ногу, и оступился, когда тяжёлый выпад врага чуть не прошил его брюшину. Лезвие не коснулось его, но в это время Ёсицунэ получил стрелу, которая впилась ему в межреберье. Он прохрипел от боли, но заставил себя быстрым движением рубануть мечом снизу, отсекая противнику руку вместе с бронированной перчаткой.       Бэнкей крушил все живое. Он разделался с шавками, что чуть не впились зубами ему в голень, затем одним ударом разрубил двух солдат с яркой усмешкой на лице. Кажется, монах только входил в раж, с удовольствием заливая землю кровью врагов.       Тем временем Ёсицунэ тяжело задышал. Кровь струилась из раны, когда он сломал древко стрелы, решив не вынимать наконечник. Тупая боль заставила его прищуриться, цыкнув от негодования.       Бэнкей метнулся в сторону, когда новая стрела просвистела мимо него. Он бросил взгляд на лучника, который уже перезаряжал арбалет. Благо, вовремя уклонился. Монах, зарычав, сорвался с места и как буря одним ударом срубил врага, пока тот не успел вновь выстрелить. Оставшиеся преследователи замерли, но не успели собраться с силами; последний удар Бэнкея поставил окончательную точку в схватке.       Рано расслабившись, Ёсицунэ не заметил, как из-за его спины выскочил враг, который оказался всё ещё жив. Клинок замахнулся на него, целясь прямо в шею. Молодой самурай почувствовал, как замедлилось время, но… прежде чем удар достиг цели, раздался боевой клич Бэнкея. С мощным размахом двуручного меча монах разрубил врага надвое, оттолкнув раненого господина в сторону.       Когда маленькая армия недруга была разбита, монах взволнованно присел на корточки, не глядя на усеянную трупами и кровью землю.       — Вы в порядке, мой господин? Ваша рана…       — Не смертельная… — прошипел Ёсицунэ, сжимая зубы от боли. Разорвав рукав собственного кимоно, Ёсицунэ использовал тряпку, чтобы поплотнее заткнуть рану, и, с трудом встав на ноги, мрачно добавил, — нам нужно убираться отсюда как можно быстрее. У них есть ищейки, поэтому… они быстро обнаружат нас по запаху крови.       Ёсицунэ надеялся, что они перебили всех преследователей, но всё равно сомневался в этом. Ступив шаг вперед, он понял, что боль в опухшей лодыжке стала непереносимой. Так он точно далеко не уйдет.       Прикусив губу, Ёсицунэ уязвлённо стиснул руки в кулаки, напряжённо думая, как им быть. Бэнкей же, не колеблясь, присел перед ним, подставляя свою широкую спину.       — Залазьте, господин. Вы не можете идти сами, поэтому позвольте помочь.       Помешкав, Ёсицунэ, прихрамывая, неловко медленно прошёл к Бэнкею и, обхватив его шею руками, прижался к широкой спине монаха. В свою очередь Бэнкей легко поднял его, отрывая от земли. Удерживая молодого господина за ноги, накрепко обвившие его тело, Бэнкей решил как можно скорее удалиться с поля боя.