Ход маятника часов

Юля понимает, что одним допросом здесь дело не закончится. Она скребет ногтями по резным деревянным ручкам кресла для приёма гостей Рубинштейна, пытаясь сдержаться, пытаясь спрятаться обратно внутрь, пытаясь возвести свою бастилию, которую он позорно легко взял Не применив практически никакого усилия. Взгляд Пчелкиной загнанно бегает перед ней по мужскому спокойному внимательному лицу. Уже минута как он перестал расспрашивать о её целях, и это затянувшееся молчание стало пугать Юлю ещё больше, чем начало «принудительного экспериментального лечения». Юля читала про гипноз и про то, как с его помощью можно было выманивать нужную тебе информацию, но никогда сама в работе его не применяла, больно уж журналистская честь не позволяла. В итоге его применил на ней тот, кто о чести не слышал вовсе, а о врачебной этике лишь дальний звон. Рубинштейн гипнотизирует её тёмными, как эбеновое дерево, глазами, и Юля чувствует себя словно попавшей в топкое чёрное болото, которое затягивает её все глубже и глубже в свои недры. Как змей натягивает себя на более крупную, не подходящую ему добычу, так и Вениамин Самуилович искал способ к ней пристроиться. К девушке, ему совершенно не подходившей. Или же уже нет? Юля была не уверена в чёткости ответа на этот вопрос, ведь низ живота позорно сводит сладкой жалящей горячей истомой, и она приподнимается чуть со вздохом в собственном кресле, потирая бедра друг об друга. От сканирующих её глаз доктора это действие не ускользает. Это было нормально, возбуждаться в стрессовых ситуациях. Таков был ответ организма и психики на неприятного пугающего раздражителя. Когда человек сильно боялся, он мог ощутить невольно, как между ног начинало знакомо сладко тянуть, выделялась смазка и неожиданно…могло появиться желание совокупиться с тем, кто, по идее, представлял самую настоящую угрозу. Это был ответ её психики на его давление, ведь так? Банальная самозащита. Рубинштейн тянет краем рта в дьявольской улыбке самого настоящего чёрта, соседшего с одной из потрепанных советских обложек книг Гоголя, и он читает эти мысли по широко распахнутым Юлиным глазам. Он лёгким позволительным кивком головы подтверждает её догадку, в особенности когда её ногти начинают скрести подлокотники едва ли не до ломающегося звука, а бедра прижиматься под узкой юбкой-карандаш почти-Софочки ещё теснее друг к другу. — Позвольте себе сделать то, что хотите. Не нужно стесняться. Пчелкина отвечает полувздохом, жадно ловящими кислород губами, раскрывшимися, словно у рыбы, выкинутой на берег, широко-широко. Его слова будто дают ей возможность нормально дышать, и Юля им одновременно странно внутренне нетипично благодарна, но в то же время и нет. Ведь то, что она собирается сделать перед ним, по меньшей мере, унизительно. А по большей, неправильно, потому что он не Игорь, чтобы наблюдать за ней в этот момент. Тем не менее, вопреки возникшему сопротивлению в теле, вопреки тому, что Юля ощущала дрожащие дорожки слез на щеках, забежавшие сильнее, её рука потянулась к краю юбки и, сдвинув тот, развела ноги и ему поддалась. Его манипуляциям. Его психологическому напору хищника, который её сломал. Юля запрокидывает голову, прикрывая глаза, и ощущение собственных холодных пальцев на больших половых губах, затем на малых ощущается настоящим освобождением. Тем, что было нужно. Стыд все ещё душит её, и потому она закусывает до боли нижнюю губу, словно пытаясь себя отрезвить и выйти из транса. Но когда её же пальцы начинают её медленно перед ним показательно растягивать, словно это делал он сам, Пчелкина не находит в себе сил и возможности, за которую можно было бы уцепиться, чтобы остановиться. Она едва не с хлюпающим хныкающим звуком смотрит после на него, опуская голову, и этот жгучий зрительный контакт, — глаза в глаза, говорят, так ведь тоже можно трахать, не правда ли? — заставляет её иступленно заводить беспокойно ножкой в плоском мокасине по полу, словно сопротивление в ней ещё было живо, но он все больше душил его, душил, душил… И выпивал его, словно дементор по итогу душу, оставляя после себя одно лишь голое слепящее желание. Сделать себе приятно, доставить себе удовольствие…сделать так, чтобы было хорошо наконец-то ей. Подумать о себе. — Давайте, Юлия, не сдерживайтесь. Вкравшиеся в его голос хриплые нотки заставляют её поджать пальцы ног в мокасинах и восстать, изогнуться в его гостевом кресле, вновь запрокинув голову и закрыв глаза. Движение ладони между бёдер становится быстрее, и Юле хочется, чтобы он просто продолжал с ней говорить. Говорил, говорил, говорил с ней, пока она не кончит. Рубинштейн отвечает на её мольбу вновь с ухмылкой. Он ослабляет невольно галстук на шее, потому что наблюдать такое ему приходится впервые. Но на то это и был эксперимент. — Вам ведь хорошо сейчас, ведь так? Голос Юли ослаблен и преисполнен дрожи. Движение пальцев липко и безостановочно. — Д-да… — И вы не хотите сейчас так просто останавливаться?.. Юля с новым полувздохом прогибается в спине, выстанывая тихо. Пальцы начинают буквально вдалбливаться в неё, мокрые от смазки, сильнее. С большим давлением на заднюю сторону вагинальной стенки. — Н…нет… Он снимает белый халат и закатывает рукава тёмно-коричневой рубашки в мелкую полоску, не переставая удерживать на ней взгляд. — Вы думаете сейчас об Игоре?.. Юля давится снова вздохом, стоном и всхлипом. Она шепчет сбивчиво и умоляюще. — Не надо… Рубинштейн её мольбу в этот раз не слышит. Он подходит ближе и, уперев одну из тёплых сухих ладоней в спинку её кресла, заглядывает в её запрокинутое лицо с близкого расстояния. — Вы думаете сейчас об Игоре?.. И, конечно же, он понимает, что нет. Что тот, о ком она сейчас думает, был во всех пугающих смыслах самым не подходящим для этой роли. Скорее, именно он подходил для роли ночного кошмара. Юля вновь смотрит слезливым взглядом загнанного зверя в его глубокие карие гипнотизирующие её глаза, и она отвечает. — О…о вас… Он довольно победосно растягивает губы в одной из своих маленьких ничего не обещающих и не говорящих ухмылок. — Вы хотите, чтобы я вас сейчас коснулся сам?.. Юля ускоряется. Оставалось всего немного до оргазма. Она смотрела в этот момент в глаза Рубинштейна замутненным от желания блестящим взглядом, её голова склонилась к плечу, как у куклы, пряди парика растрепались… — Х…хочу… Он улыбнулся ей более явно и узко, сощурив свои демонические умные хитрые глубокие глаза. Когда он стал склоняться все ниже и ниже к ней, располагая руку между её бёдер и касаясь тёплыми кончиками её пульсирующего в агонии клитора, Юля поняла, что это был край. Его жаркое дыхание ощущалось теперь на её лице, Вениамин Самуилович при близком контакте жадно рассматривал её глаза, выглядывая каждую новую эмоцию, высасывая её и себе забирая. Его пальцы круговыми неторопливыми движениями, постепенно ускорящимися, помогали ей кончить. Юля видела, что он был коллекционер. И теперь она была одним из его новых экземпляров. Да, бившимся все ещё за свой рассудок в неравной битве меча и слова, но все больше ломающимся на этом чертовом деревянном кресле…интересно, его любовь к дереву в интерьере проистекала из того, что он и сам был змеем? Вторая его ладонь осторожно, самыми кончиками пальцев касается её подбородка, оглаживает линию её челюсти, когда Юле кажется, что ещё одна секунда, одно неловкое движение с её стороны и более чем осознанное — с его, и он её поцелует. Но Рубинштейн лишает её такой милости, всего лишь шепча близ её лица. — Вот так и делайте…как и делали сейчас и раньше ради себя…не забывайте о себе и своей карьере, Юлия, даже ради такого человека, как Игорь… Он оглаживает её подбородок с лёгкой улыбкой и прищуром, магнетизм которых не обратим, и Юля едва ли соглашается с его словами, но что-то болезненное трескается в ней и разбивается, словно неловко сдвинутый с края стола стакан, упавший на пол. Он задел больную точку, и Рубинштейн об этом знал. Юля сбивчиво части дышит через рот, медленно дерганно пару раз кивает, прежде чем Рубинштейн все же наклоняется к ней, к её уязвимо распахнутым глазам…поцелуй почти трещит кромкой шторма на её губах, и Юля неожиданно вполне сознательно закрывает глаза и едва подается вперёд сама…Его немилосердно трущие её клитор пальцы заставляют Пчёлкину проглотить стон, подавиться вздохом и с дрожью вытянуть перед креслом ноги, кончая. Она ощущает в этот момент прикосновение его губ (совсем мимолетное) и его языка... Пока дверь не открывает Софа, и Рубинштейн резко от Пчёлкиной не отстраняется с таким видом, словно он здесь и сейчас же Софию прибьет, приложив об свой идеально вылизанный блестящий лакированный стол головой вниз. А потом закопает на заднем дворе лечебницы, как ненужного свидетеля. Вениамин Самуилович поднимает руки вверх от Юлии, словно хирург во время операции, и Юля со сдавленным глотком мгновенно запахивается белым халатом, вскакивает и бежит от мужчины в сторону. Рубинштейн прослеживает её бесконтрольные действия внимательным взглядом, прося Софу их сейчас же оставить. И хотя вся эта ситуация напоминала сценарий не для самой лучшей порно-картины, — застать начальника с другой женщиной, переодетой под тебя, которую он, кажется, трахал или собирался, какой же срам, — Софа, обведя их обоих красноречивым удивленным взглядом, уходит, закрывая за собой дверь. Словно она ничего не видела. Интересно, сколько уже раз она так делала? Юлия спутанно достаёт эту мысль из клубка всех остальных, хватаясь за кочергу от не разожженного камина и направляя ту в попытке защититься на Рубинштейна в его сторону. Но, судя по его взгляду, они оба знают, что это не поможет. И что её действия — не более чем пустая трата времени. — Когда людям обратно возвращаешь контроль их воли, всегда возвращаются стыд, внутреннее порицание, отрицание собственных желаний…словом, вся та нехорошая шелуха из сковывающих психологических рамок, которые вас, Юлия, будут с сегодняшнего дня душить, если вы не отнесетесь к этому проще. — Рубинштейн все ещё держал руки, возведенные вверх, словно те были в чужой крови. Юля, облизываясь быстро и нервно, кочерги с него не сводила. — А вы бы проще отнеслись к тому, что вас буквально трахнули в кресле для приема ваших пациентов и гостей?! — Прошу заметить, я вас сам практически не трогал, — спокойно рассудительно и несколько холодно заметил доктор, после чего злость Юлии несколько притухла, заменившись больше стыдом. — Я лишь дал вам сделать то, что вы сами хотели, Юлия, но стеснялись. Но это… Рубинштейн сделал шаг к ней навстречу, она же дернулась от него, словно от огня, на шаг назад, будучи вооруженной. Она знала, что этот мужчина мог даже сейчас атаковать самую слабую точку в человеке — его сознание. Которую многие не умели нормально защищать. И Юля, к сожалению, не была приятным исключением из многих. — …безопасное пространство, и здесь вы можете делать все, что захотите. Я вас не буду за это порицать и уж тем более об этом куда-то далее распространяться. Это не мой стиль работы. Учитывая его скрытную натуру, блеск в этих умных, пугающе умных темных глазах и то, что она слышала про его эксперименты, Юлия была склонна поверить ему и согласиться, хоть и нехотя. Она свела под белым халатом бедра вместе, все ещё ощущая знакомое жжение и сокращения после подаренного (а может все-таки полученного?) самой себе с чужой помощью оргазма. От внимания Рубинштейна это вновь не ушло, и он ухмыльнулся ей краем рта. Потом достал карточку из нагрудного кармана, где был нацарапан адрес нужного ей человека. Юля, не взяв её сразу же, осторожно отвела кочергу в сторону и спросила его прицельно, глядя на Вениамина Самуиловича снизу вверх. — И всех вы так на своих приемах…оприходываете? Он улыбнулся шире на её вопрос. Тот его заметно повеселил. Сделав два лёгких непринужденных шага в сторону Юли и видя, что та больше не может от него уйти, будучи упершейся в стену, Вениамин Самиулович ответил: — Не поверите, но я опробовал подобный метод лечения впервые с вами. И, как видите, сразу же получил положительный результат. Вы явно себя чувствуете лучше и обратили внимание на свои внутренние проблемы. А это первый шаг к исцелению. Рубинштейн протянул ей более явно карточку с адресом, и Юля с остервенением её выхватила, рассматривая…и вправду, все-таки дал ей наводку, несмотря на все то, что здесь совсем недавно произошло. Вениамин же изучал её внимательно в этот момент ответно глазами. Её реакцию. Каждое её микродвижение и дрожь в мышцах. Когда Юля вновь на него посмотрела со стекшей слезой по смуглой щеке, Рубинштейн все же позволил себе (и главное, что ему позволила это она) протянуть руку к её коже, утирая ту от соленой влаги. После мужчина задумчиво растер влажный след от капли между кончиков указательного и большого пальцев. — Контролируйте своих внутренних демонов, Юлия. Иначе в один момент они станут контролировать вас. И, поверьте, долго находившиеся взаперти, они не будут с вами так же снисходительны и милосердны, как был сейчас здесь я. Ведь они слишком долго ждали возможности выйти на свет. Юля уловила главную поучающую мысль, кроющуюся в его заковыристых убористых словах…и она ему с натянутой улыбкой вновь понятливо кивнула, вспоминая, что ещё в самом начале их разговора Рубинштейн выразил восхищение её прошлой деятельностью и обеспокоенностью тем, что Юля стала терять прежнюю себя и вкладываться все больше в защиту Игоря. Можно ли было сказать ему спасибо за напоминание о здоровом эгоизме? Ох, Юля не была уверена, ведь именно его напутствие и докторское наставление в итоге привели к тому, что она выложила без обсуждений с Громом тот злосчастный ролик-расследование про Волкова… И к тому, что Фёдор Иванович потом погиб из-за этого.