Костя любит

Костя любит...

Костя любит Юру.

       Любит заключать его в искренние, такие крепкие, донельзя жаркие объятия, сверху донизу набитые немой поддержкой, о которой так и просили черные омуты темноволосого, предательски раскрывая все его просьбы, которые тот не осмеливался озвучить.       Любит прижимать к груди, пропуская мимо ушей все недовольные возгласы и нецензурную брань в свою сторону, когда руки ловко проскакивают под футболку, находя свое место на бледной, слегка сгорбленной спине, чтобы начать медленно вырисовывать пальцами непонятные узоры на прохладной коже. Будь то самый обычный круг или какие-то линии, закорючки..       Любит трогать Юру. Проводить широкой ладонью по его впалому животу, торчащим ребрам. Оглаживать бока, да даже считать позвонки! Если, конечно, было позволено.       Любит оставлять ангельские, едва ощутимые поцелуи, которыми частенько было покрыто хмурое лицо Челябинска. Которыми были покрыты его худые плечи. Родинки.       Да, Уралову определенно нравятся такие нежности. Или же, если говорить на языке Татищева, «сопли». Только..       Еще Костя любит целовать так страстно. Так требовательно. Он впивается в обкусанные бледно-розовые губы, смакуя их. Переплетает, словно партнер в танце, свой язык с чужим и начинает вести в собственном вальсе, наполненном страстью, ноткой похоти и, конечно же, любовью, которую скрывать больше не было смысла.        И мужчине нравится ощущение холодных губ на своих горячих. Нравится терпкий вкус табака, которым делится Татищев. Нравится сбитое к собачьим чертям дыхание и невнятное мычание в поцелуй. Ну пиздец как ему это нравится, что уж скрывать!       Но это не самое главное. Не то, во что Екатеринбург может вложить всю душу. Не то, чем он может любоваться днями напролет. И, собственно, не то, что приносит такое огромное удовольствие. А вот живопись - это как раз то, к чему лежит душа. Как раз то, что всегда будет занимать первое место абсолютно везде. И то, что всегда расхваливает Челябинск, говоря: «Ну это просто ебать как охуенно, Катюх! Целую твои руки!». Жаль, конечно, что только на словах.       Костя не любит. Он просто обожает рисовать Юру, передавая всю его красоту, которую тот так категорично отказывался принимать.       Ловит в разных местах, в совершенно незначительных позах и тогда, когда Татищев, наверное, даже и не подозревает. Даже не видит горящие янтарные глаза с отливом жидкого золота, направленные четко на него. Ни на кого другого. Не видит скетчбук на коленях и простой карандаш в левой руке, что прокручивается между пальцами, пока Уралов думает. Думает. Щурится. Восхищается Челябинском.        Вот здесь Юра с сигаретой. Он, развалившись на диване, запустил одну руку в спутанные черные, как смоль, волосы, а во второй, в правой, зажимает никотиновую палочку между указательным и средним пальцами, которую еще не успел поджечь. Заинтересованно смотрит куда-то в сторону. На окно, как предполагал Костя. На бледно-розовых губах вырисовывается улыбка. Еле заметная, но улыбка.       А вот здесь уже сонный Юра стоит на кухне спиной к мужчине в своей белой помятой футболке с одним задранным рукавом, который очень сильно бросается в глаза. Стоит в наспех натянутых черных штанах, уходящих четко в пол. В штанах, что еле держатся на бедрах. На голове полный хаос, который Костя бы назвал больше гнездом, а в руке кружка кофе, заваренного несколько минут назад. Босой, помятый, но такой..такой домашний и родной - именно так думал Екатеринбург, чиркая карандашом по бумаге. Именно так он думает каждый раз, смотря на нарисованного, точь-в-точь переданного Юру.        И дай Петровичу волю, он бы завесил всю комнату. Нет, всю свою квартиру портретами Татищева. Только вот самой музе это бы явно не понравилось.

***

      Работа не радовала. Хотя, впрочем, это Костя понял еще давно. И его состояние было подавленным больше не из-за отчетов, над которыми приходится долго сидеть, ведь сам Михаил Юрьевич по своей доброте душевной явно постарался, а из-за погоды. Такой тусклой, унылой, что хотелось просто сидеть и пустым взглядом пялиться в одну точку. Ведь за окном пасмурное небо с темными, словно покрашенными углем, тяжелыми облаками, нависающими над Екатеринбургом, что не позволяли солнцу выглянуть хотя бы на пару минут, чтобы оживить небольшой кусочек улицы, а в душе..в душе пустота.       Уралов тяжело вздыхает, смотря перед собой на горящий экран. Глаза уже порядком устали, стали красными из-за непрерывного и в каких-то местах даже тупого пялинья на яркий монитор, что продолжал «слепить».       Спина отставать тоже не спешила, беспокоя мужчину ноющей болью из-за долгих посиделок в крайне неудобной позе, за которую спасибо уж точно не скажет, а вот Московский за чертовы отчеты и потраченное время мог бы.       Но, к счастью для Кости и к несчастью для Миши, работа тоже имеет свойство заканчиваться, и после нескольких нажатий Екатеринбург все же убирает руки от клавиатуры, откидываясь на спинку стула.       Теперь можно выдохнуть с облегчением и перестать квадратить жопу.        Можно завалиться в мягкую кроватку под тепленькое одеялко, закрыть глазки и дать Морфею забрать тебя в прекрасное и уже давно желанное царство. С работой закончил, завтра выходной. Что может быть лучше? Кто мешает сделать это?       Челябинск. Мешает Челябинск, совсем недавно приехавший в гости в ночь. И который ближайшие часа три спать уж точно не даст, решая рассказать события, произошедшие у него на этой неделе, ведь для крайне эмоционального Юры это было прям «ну блять пиздец как важно!».        А рассказы эти могут быть совершенно разными: и про ворчливую бабульку на лавке у его дома, что вечно цеплялась за внешний вид и бубнила себе что-то странное под нос, похожее на какую-то порчу, и про крутых мужиках, разбирающихся в танках, которых Юра встретил совершенно случайно. Прям не собеседники, а чудо! И про..и про многое другое, про что уже рассказывал на прошлой неделе, но забыл. Проще говоря, про все-все-все в Челябинске!       Только вот обычно разговорчивый Татищев,который еще тридцать минут назад так старательно орал что-то из гостиной, что Костя, честно признаться, слушал вполуха, уделяя внимание не парню, а работе, резко замолчал.        Болтовня. Болтовня. Какие-то удары. Опять Болтовня. Тишина. Самая, черт возьми, настоящая тишина. И это было крайне странным. Странным настолько, что заставило Уралова отвлечься и удивиться, потому что он слишком сильно привык к голосу Челябинска на заднем плане.       Вставая со стула, первым делом мужчина потягивается, а вторым уже направляется в гостиную, тихо ступая босыми ногами по холодному полу.        – Юр, т.. - Петрович, остановившись в дверном проеме, слегка щурится, замолкая. Он пробегается глазами по темной гостиной, замечая чью-то фигуру на диване, которую освещает лишь мягкий свет пришедшей луны, что решила заглянуть в гости через нешаторенные окна.       Фигура эта, конечно же, Татищева. Больше никого у Уралова в гостях нет. Да и он, скорее всего, никого бы поздно так и не впустил. Спать надо, а не по гостям шарохаться! Но Юра.. Юра - это другое.        Уголки губ Кости непроизвольно тянутся наверх, а сам он тихо усмехается, смотря на такую картину: Челябинск, развалившись на весь диван, что, казалось, был прям создан для него, мирно посапывает с приоткрытым ртом. Одна его рука на животе, а вторая приобнимает маленькую декоративную подушку. Грудь же при каждом вздохе и выдохе плавно поднимается и опускается, повторяя движения.        Странную позу темноволосый для сна выбрал, даже смешную, но кто Уралов такой, чтобы осуждать своего возлюбенного за это?       Бедняга, видимо, уже сам устал и говорить, и ждать, поэтому прилег на диван, через какое-то время закрывая тяжелые веки.        А Петрович и не против, даже за. Обычно он засыпал куда раньше Юры, а вот просыпался позже, когда Татищева в кровати уже не было, из-за чего полюбоваться спящим Челябинском у него, к сожалению, не получалось. Не получалось хорошенько рассмотреть его черты лица, положение, в котором спит. Не получалось послушать ровное, еле уловимое ухом дыхание и запечатлеть это все в памяти.        Но сейчас у Кости есть шанс. И он его не упустит.        Разворачиваясь через правое плечо, Уралов тихо ступает по полу, который, к счастью, сегодня пошел на уступки и предательски скрипеть не стал. И доходят до небольшого столика, находящегося у кресла, на котором лежали скетчбук и карандаш. Причем забытый скетчбук, что было опасно. Но открыть его темноволосый не догадался. Или же специально не стал, зная, что это личная вещь.       Присаживаясь в кресло, Екатеринбург включает небольшую лампочку, что мгновенно освещает маленькое пространство тусклым светом и открывает чистую страницу, параллельно ловко прокручивая карандаш в левой руке.        И пусть Юра не знает, что Костя, пока тот спит, при тусклом, но достаточно мягком свете лампы скользит простым карандашом по бумаге, обрисовывая контуры его спящей фигуры неторопливыми и точными мазками.        Пусть не знает, что Костя передает этими мазками все: умиротворенное выражение его лица, черные взлохмаченные волосы и то, как его расслабленное тело растянулось на диване, но пусть продолжает любить Уралова. Пусть продолжает приезжать и позволять, хоть и не зная этого, рисовать его любым.