Это всегда был ты

      Арсений Сергеевич был из тех преподавателей, пары которого ты не пропускаешь не потому что жаждешь узнать каноны Фидия или страшишься предстоящей сессии, а потому что сам он затмевал идеального Дорифора, являя собой наглядный живой пример подлинного произведения искусства.       При первом взгляде на него у Антона подскочила температура, связки болезненно перетянуло, а сердце обожгло огнём; опоздав на лекцию, он так и простоял бы в дверях, хватая ртом кислород не в силах выдавить извинения, если бы Арсений Сергеевич сам не кивнул на его место, строго произнеся: –Проходите, молодой человек. Но это в первый и последний раз. Обычно, я закрываю дверь через пять минут после начала лекции.       И Антон, споткнувшись пару раз о собственные ноги, доползает до парты под сдавленные смешки однокурсников и прирастает к стулу, больше не желая покидать этот кабинет примерно никогда.       У Арсения Сергеевича была хорошая речь, безупречное знание предмета и мягкий характер, не умаляющий его строгого отношения к своим лекциям. Он был новым преподавателем в их провинциальном колледже культуры, куда Антон, окончив одиннадцать классов, поступил в этом году, что называется, от балды. Никто не понимал, что Арсений Сергеевич вообще забыл в их "шараге" с красным дипломом престижного зарубежного вуза и опытом работы в столичных консерваториях. На все распросы любопытных коллег Арсений лишь загадочно улыбался и ловко переводил тему, чем владел в совершенстве.       Антон старательно учил каждую лекцию и пытался привлечь к себе внимание преподавателя всеми возможными способами. Он был шумным, нестабильным подростком с частыми приступами максимализма, впервые в жизни испытавшим чувство любви, и романтизировал своего преподавателя и свои чувства к нему настолько изощренно, насколько вообще позволяла его фантазия.       Арсения Сергеевича романтизировать было легко. Он носил шелковые рубашки, а когда углублялся в лекцию, имел обыкновение облокачиваться бедром о преподавательский стол и смотреть в окно, и взгляд у него был такой, будто все рассказанные события он видел перед глазами далёким воспоминанием - ясный, задумчивый и печальный. У него была гладкая бледная кожа и выразительные тонкие губы, розовые и мягкие даже на вид, а ещё тёмные кудри и глаза, которым, должно быть, покорялись океаны.       Словом, Антон не сводил с него взгляда.       Когда Арсений впервые после их первой встречи обратил на него внимание, ноги парня стали ватными, а щеки красными. За вечер до этого он вызубрил лекцию наизусть и сейчас с рвением первоклассника вываливал на мужчину нескладный поток информации, задыхаясь, сбиваясь и перескакивая с одних подробностей на другие. А тот смотрел ласково и одобрительно, слушал внимательно и кивал, иногда задавая наводящие вопросы, чтобы разложить мысли Шастуна по полочкам. —Очень хорошо, Антон. Пожалуйста, продолжай в том же духе.       То, что Арсений Сергеевич знает его имя, сделало парня очень счастливым.

***

      В их город приезжает выставка современного искусства, и Арсений, не принимая никаких возражений, ведёт туда желторотиков с первого курса.       Просторные залы выставочного центра увешаны картинами того самого стиля, который позволяет определить степень тяжести веществ, на которых сидели их создатели. Антон не понимает примерно ничего, но старательно делает вид, что, да, конечно, Арсений Сергеевич, вот эта картина полна аллюзий на Босха и в ней явно прослеживаются антисоциалистические мотивы. Сам он, естественно, считает, что единственный шедевр в этом зале прямо сейчас рассказывает им о шедеврах по-сомнительнее, тех самых, где палочки и кружочки по задумке автора должны означать примитивность нашего мира и служить отсылкой к "Флатландии" Эдвина Эббота.       Голова немного трещит от обилия информации, когда Арсения Сергеевича заносит, и он начинает вещать о восприятии людей викторинской эпохи других пространственных измерений, но всё равно внимательно слушает, стараясь понять, впитать чужие знания и хотя бы немного приблизиться к тому невероятно умному человеку, что стоит сейчас перед ним.       Он так погружается в материал, что по своей глупой неуклюжести в очередной раз путается в ногах и едва не падает на отшлифованный жёсткий пол. Благо, Попов, как по волшебству оказавшийся рядом, ловит его под руку и на автомате прижимает к себе, помешав падению. Смотрит ласково и насмешливо, от чего Шастун едва не умирает у него на руках от сердечного приступа, и мягко журит, трепля за красное ухо. –Пожалуйста, будь осторожнее, Антон. Я очень ценю твоё внимание, но препятствия под ногами тоже его заслуживают.       Антон думает, что единственное его препятствие - это он сам.

***

      Когда Антон решается на признание, это становится катастрофой. Слова любви, сказанные впопыхах в пустой аудитории, и смелый и одновременно испуганный поцелуй в уголок губ, стоили ему горящей от пощёчины щеки и громкого выговора, пока Арсений Сергеевич за шкирку выталкивал его из аудитории.       Такого стыда, унижения и боли его юное сердце выдержать не смогло и разбилось вдребезги с оглушительным звоном. Антон заперся дома на неделю и поклялся себе больше никогда не переступать порог колледжа. Родителям он заявил о желании отчислиться, за что получил ещё больший нагоняй, что стало для такого чувствительного подростка последней каплей в переполненной чаше стресса.       Поэтому, когда родители уехали на дачу и оставили его "подумать о своём поведении", план в его голове был чётким и преисполненным подростковой драмой. Он рассуждал глупыми детскими понятиями, когда сидел в ванной и полосил руки лезвиями, во всех подробностях представляя как родители и Арсений Сергеевич в частности будут стоять над его могилкой и плакать, причитая, каким хорошим был их бедный Антон и как незаслуженно они разбили ему сердце. До того красочно он себе это представлял, что в какой-то момент самого себя стало жалко, да вот только крови было уже слишком много, а дороги назад уже было не видать.       Он находится на грани обморока, когда Арсений Сергеевич приходит к нему предсмертным бредом, облаченный в чёрное, с красным горящими глазами и бледными губами. И за таким Дьяволом он готов спуститься в Ад, о чем и сообщает со слабой улыбкой, пока мужчина, прокусив острыми клыками собственное запястье, поит его кровью.       Очнувшись, Антон видит перед собой Арсения Сергеевича и цепенеет от стыда. Преподаватель методично перевязывает бинтами его запястье и, подняв голубые глаза, в которых бушевали морские штормы, сразу же начинает разговор, не давая шанса ни оправдаться, ни придумать отговорку - как он обычно и поступал на занятиях. –Антон, камеры есть в каждой аудитории, и записи с них можно посмотреть в любое время. Не целуй взрослых людей, если не хочешь для них проблем, даже если они очень сильно тебе нравятся. –Вы мне не нравитесь. - хрипит мальчишка, с трудом размыкая бледные губы, - Я Вас люблю.       Арсений вздыхает сокрушенно. Конечно, думает, Антон, проглатывая болезненный ком в горле, зачем ему сдался какой-то мальчишка-первокурсник? Не особо красивый и уж точно не отличающийся ни умом, ни сообразительностью. Он ведь и правда так сильно подставил своего же преподавателя! Кто знает, что было, если бы Арсений Сергеевич не соориентировался и не вышвырнул его из аудитории? На секунду бы замешкался и всё, практически волчий билет!       Огорчение, должно быть, живописно отразилось на его лице, потому как мужчина с тихим смешком разглаживает большим пальцем морщинку между его бровей и, заглянув в глаза, как-то смущённо и в то же время грустно улыбается. –А кто ж меня любить будет, если ты вдруг умрёшь?

***

      Арсений не был простым человеком. Антон понимал это и раньше, но сейчас, когда следы от порезов исчезли на следующее утро после происшествия, он усомнился - а был ли его преподаватель человеком вообще? Волнение из-за возникшей неразгаданной, а может и страшной тайны, которую он впустил в свою жизнь, будоражило сознание юноши. Мог ли его предсмертный бред таковым вовсе не являться?       Очень скоро он становится одержим этой идеей и своей любовью к тому, о ком, как выяснилось, толком ничего не знает.       Он почти не спит и не ест, а родителям по их возвращению заявляет о своём раскаянии и твёрдом намерении получить образование. Майя одобрительно целует его в лоб и, растрогавшись, слезливо сетует, как быстро их мальчик повзрослел. Она не знает, что Антон пропускает учёбу, боясь появляться на пороге колледжа, а ночами, если получается ненадолго уснуть, его мучает сонный паралич - острые когти царапают ребра, а затылок обдает шумным холодным дыханием; он старается не совершать ошибок - почувствовав окаменелость в мышцах, держит глаза закрытыми, страшась того кошмара, что может увидеть наяву. Или того хуже - Арсения Сергеевича.       Под гнетом бессонницы и страха Антон изучает всё, что может предоставить ему всемирная паутина - от историй про чудодейственное исцеление до легенд о древних монстрах. Всё это чистое безумие и фарс - на полном серьёзе читать о вампирах и демонах, но факт того, что он видел эти глаза, он чувствовал железо чужой крови на языке, и он полностью цел и невредим после попытки самоубийства - всё это даёт серьёзную почву для сомнений в той реальности, к которой он, Антон, привык.       Через полторы недели, в пасмурный холодный вторник, когда родители уходят на работу, а Антон остаётся отсыпаться после очередной мучительной ночи, на пороге его квартиры вновь возникает Арсений. На этот раз он не врывается безшумным предвестником смерти, а деликатно стучит в дверь и, только дождавшись, пока сонный Антон откроет дверь, начинает разбор полётов.       Его менторский тон заставляет парня вздрогнуть, а строгий разочарованный взгляд почувствовать тяжесть в животе. Антон никогда не смог бы забыть о том, как прекрасен Арсений Сергеевич, но в этот момент, когда в голубых пронзительных глазах бушевала буря, он вновь покорился этой удивительной красоте.       Антону кажется, что Арсений слышит его запредельный пульс. –Здравствуй, Антон. Я жду объяснений, по какой причине ты не появляешься в колледже уже который день. –Проходите, Арсений Сергеевич. Вам... Вам можно пить кофе? –Да. А... А почему ты спрашиваешь? –Я видел в фильмах, что Вам может стать плохо от обычной еды и... –Об этом... - Арсений понижает голос и мимолетно скользит взглядом по зажившей руке, а после вновь возвращается к лицу мальчишки, и тому вдруг кажется, что на дне его зрачков заискрились опасные красные вспышки, –Об этом позже. –Хорошо. - Антон понятливо кивает и плетется на кухню, некультурно шаркая старыми тапочками, но сил на то, чтобы поднимать ноги, у него попросту нет.       Пока он делает две кружки растворимого кофе, его мысли занимает дальнейшее развитие их разговора. Попытается ли Арсений Сергеевич оправдаться или увильнуть от правды? Стоит ли ему, Антону, прямо говорить о своих догадках? В конце концов, не захочет ли мужчина от него... избавиться? Ему страшно от одной только мысли, но вместе с тем необъяснимое смирение облегчает его душу. В конце концов, смог бы он когда-нибудь воспротивиться воле мужчины?       Наконец, когда он заканчивает, и две кружки напитка стоят на столе, он садится напротив преподавателя, нелепо обняв коленку, и кивает. –Я прогуливал.       Арсений насмешливо изгибает бровь и делает глоток. –Это я прекрасно знаю. По какой причине?       Мальчишка обдумывает ответ несколько секунд, кусая губу, и обреченно пожимает плечами, решаясь на правду. –Проснулся на следующее утро, а ран нет. Испугался, растерялся, не знал, как вернуться на учёбу и смотреть Вам в глаза. Я же сначала думал, что это всё галлюцинации были, это я про красные глаза и прочее, а потом... - он поднимает оба запястья и показывает, неуверенно наблюдая за реакцией Арсения Сергеевича, - Сами видите. Я... просто боялся, что могу сделать какую-нибудь глупость на учёбе. Очередную. Вы же меня знаете. Я.. просто отходил и пытался найти хоть какое-нибудь разумное объяснение происходящего.       Мужчина выглядит напряжённо и настороженно, что так отличается от его привычного спокойного образа. Он делает большой глоток кофе, небрежно проводит пальцами по губам, собирая лишнюю влагу с уголков рта, и пристально смотрит на мальчишку. Молчание кажется затянувшимся, Антон видит, как сложно Арсению сделать шаг, и все же после нескольких долгих секунд раздумий мужчина прерывает тишину. –И как? Нашёл? –Разумное - нет.       Арсений Сергеевич складывает руки перед собой и опускает голову, всматриваясь в тёмный напиток; усмехается как-то нервно, жёстко, неприятно и качает головой сокрушенно, и от этого простого жеста нервы Антона натягиваются как струна.        Слова срываются быстрее, чем он успевает их обдумать. –Вы убьете меня?       Арсений вскидывает голову, меняясь за секунду, и выглядит настолько удивлённым, будто это самая большая глупость из всех, что Антон успел сморозить за последние несколько месяцев. –Конечно, нет. Что за ерунду ты себе уже напридумывал? –Но ведь.. - не ожидая от себя самого Антон возражает, не понимая чужой беспечности, но вместе с тем чувствует, как страх медленно отпускает его тело, позволяя дышать и здраво мыслить, - Я увидел то, что не должен был. Я свидетель. Оставлять меня в живых опасно для Вас.       И Арсений смеётся. Мягко, расслабленно, вновь превращаясь в самого очаровательного преподавателя в мире, с этим его снисходительным взглядом, обращенным к неразумному ребёнку. –Планируешь поднимать толпу на восстание? Мне ждать гостей с вилами?       Антон не воспринимает шутку и отвечает серьёзно и решительно. –Нет! –Это радует.       (Антон не знает, что радует мужчину уже одним своим существованием.)       Обстановка постепенно разряжается, они вновь погружаются в тишину, но на этот раз она комфортная, обволакивающая, хоть и наполненная тысячью вопросами, которые Антон пытается упорядочить в своей голове по степени важности. Арсений терпеливо ждёт с не сходящей с лица улыбкой, рассматривая то небольшую уютную кухню, то растрепанного мальчишку, кусающего губы. Он видит, как тот оживляется и в его глазах загарается детское любопытство, не сулящее ему, Арсению, ничего хорошего. Впрочем, он никогда не будет готов ответить на все его вопросы. –Сколько Вам лет? –Больше, чем ты можешь себе представить. Я хорошо сохранился. –А.. А у вас есть супер-силы? Я читал в одной книге...       Арсений мученически закатывает глаза и прерывает его: –Отвечая на этот и все прочие вопросы: на солнце дискошаром не свечусь, обладаю физическими возможностями, превышающими норму, но летать не умею. Будущее не вижу, мысли не читаю. Хотя твои прочесть могу.       Антон заливается краской и подаётся вперёд, порываясь что-то сказать, но мужчина его опережает, насмешливо щурясь. –У тебя на лице всё написано.       Антон тушуется и краснеет ещё сильнее. Арсений борется с желанием коснуться его горящего ушка. –А Вы пьёте..? Ну, знаете, там... - неуверенно продолжает он.       Мальчишка не решается озвучить главное, то, что терзает его сильнее всего, пугает и будоражит, но разом даёт ответ на все его вопросы. Арсений прерывает его жестом руки, как это было на лекциях, и сразу же отвечает, откровенно смотря ему в глаза. –Пью. –И.. И как? –Вкусно.       Ответ сдержанный, даже сухой, но Антон видит, как мужчина невольно облизывает губы и поджимает их, опуская взгляд в кружку кофе. Парень знает, что это плохая идея, но что-то тянет его рискнуть и сделать шаг в пропасть. Что это —праздное любопытство, страх, стремление окончательно убедиться в правдивости ситуации или, может быть, нежность и желание позаботиться, которые он вдруг так остро ощутил? Как бы то не было, он осторожно протянул мужчине руку запястьем вверх, и тихо выдохнул: –Вы, наверное, голодны. Хотите?       То, что происходит дальше, умерщвляет, а после воскрешает стаю бабочек в его животе; он не дышит и почти не моргает, замирая зверьком перед хищником, а после давится воздухом, когда Арсений Сергеевич мгновенно обхватывает холодными пальцами его руку в стальной хватке, а после почти благоговейно припадает к его запястью. Сначала ласково проводит по венам кончиком носа, шумно вдыхая запах, после прижимается ртом - Антона пробивает мелкая дрожь, когда ряд зубов будто бы дразняще проходится по его коже, и шокированно распахивает глаза, заметив лишь на миг блеснувшие клыки.       Клыки. Острые, удлинённые, нечеловеческие, как у самого настоящего зверя.       Он чувствует сбившееся дыхание мужчины, слышит как собственная кровь шумит в ушах, и покрывается красными пятнами жара, когда Арсений невесомо проходится клыками поперёк вен. Нет ни боли, ни крови, ни страха; есть знакомое ощущение скользящего по плоти лезвия, тяжёлое дыхание и постыдное горькое желание, сковавшее тело и душу.       Арсений медлит, выбирая между мучением и наслаждением. И в итоге решает позволить себе всё.       Антон пораженно стонет, когда горячие мягкие губы касаются его запястья пылким жадным поцелуем. Его первым поцелуем.       Жарко, неприкрыто, чувственно.       Мужчина слышит его всхлип, сорванное дыхание, болезненный стук его сердца и блаженно прикрывает глаза, любовно оглаживая чужую ладонь. Эйфория тягучей патокой наполняет его мёртвое сердце, пока мальчишка бьётся в исступлении от переизбытка чувств, и теперь он сделает все, чтобы эта обреченная душа была последней из тех, что он когда-либо касался.       Когда Арсений отстраняется и поднимает пылающий алым взгляд, Антон порывисто хватается за его руку, и этот жест знаменует собой почти мольбу о спасении, болезненную нужду, отражающуюся на дне заплывших слезами глаз. Падение. –Наконец, ты любишь меня также сильно, как и я тебя.

***

Когда ты влюбился в меня, я уже любил тебя сотни лет. Когда Везувий обрушился на наши обнажённые тела, и я восстал из пепла, оплакивая и скорбя над обрывками твоих золотистых волос, это был ты. Когда мы шли рука об руку на персов и сражались так жестоко и яростно, лишь бы не покрыть свои головы позором в глазах друг друга, это был ты. Когда пронзал меня осиновым колом, пылая ненавистью в глазах, а я не мог налюбоваться твоей страстью и болью, это был ты. Когда жизнь утекала из твоего покрытого язвами тела, и ты смеялся над нелепостью моей чумной маски. Когда я потакал тебе в твоём самодовольном гении и оставался в придворной тени, пока ты с легкостью ребёнка покорял Европу, а после дирижировал Реквиемом, провожая тебя в вечность. Когда ты растерянно смотрел мне в глаза, пока я кутал тебя в тёплую офицерскую шинель где-то под горящей Москвой. Когда покорно терпел мои побои, пока я в порыве отчаяния пытался выбить из твоей головы антисемитские доктрины. Во все времена, во всех странах и эпохах, во всех возможных существующих вселенных это всегда был ты. Юный, страстный. Обречённый любить меня вечно.

***

      Арсений приходит в ужас от своего несдержанного поступка практически сразу же, как только красный туман рассеивается и к нему возвращается холодный рассудок. Антон выглядит разбитым, потерянным и совершенно измотанным, а ещё смущенный до такой степени, что взгляд его блуждает где-то в ногах, лишь изредка воровато пробегая по арсеньевским губам. –Тебе нужно поспать. Идём, малыш.       Молодые люди склонны либо принимать все за чистую монету, бросаясь омут с головой сразу же, либо же бесконечно пожирать себя изнутри, отрицая всё хорошее и выискивая подвох из-за страха скорой потери. Антон искусно сочетал в себе два этих разрушительных процесса.       Пока Арсений укутывал его в одеяло, мальчишка не двигался и беспокойно ковырял ногтями заусенцы на пальцах, поэтому мужчине пришлось аккуратно шлепнуть по рукам со снисходительной улыбкой.       Антон на это только вздрагивает и поднимает на него такие огромные, пронизанные детской преданностью и беспомощностью глаза, что поражает Арсения в самое сердце. Выпустив из затопленных нежностью лёгких весь кислород, он трепетно опускает ладонь на чужую щеку и склоняется, не сводя с мальчишки ласкового взгляда. –Послушай меня внимательно. Я никогда не откажусь от своих слов, Антон. Мне очень жаль, что моё признание стало таким шоком для тебя. Мои чувства к тебе искренни и, хотя у меня не было времени и возможности показать тебе их, я очень хочу... Если ты позволишь, Антош, я был бы счастлив любить тебя.       Антон чувствует, как внутри все переворачивается, как хрустальные замки рассыпаются в мелкую крошку, и на их месте возводятся белокаменные крепости; его дыхание учащается, сердце сбивается с ритма каждые несколько секунд, а кровь в венах пылает жаром. Впервые за несколько дней он чувствует себя живым, живее, чем когда-либо: краски пестрят в свете яркого дневного солнца, глаза Арсения ослепляют, тишина кажется громче, чем привычный городской шум за окном, а запах дома разбивается на составляющие – он может ясно почувствовать запах маминых духов, запах кофе, доносящийся с кухни, и запах самого Арсения - мужской, тёплый, с тонким оттенком лилии в послевкусии.       Он чувствует, что впервые за всю свою жизнь проснулся.       Быстро выпутавшись из одеяла, не медля и не тратя время на ставшие лишними раздумья, он кидается прямо в руки Арсения, тут же заключившего его в свои объятья, и утыкается лицом в изящную шею, сжимая чужую рубашку на спине и громко всхлипывая. –Арсений Сергеевич... Мужчина на это лишь тихо счастливо смеётся.

***

      Когда Арсений осознал, что стать первой любовью для кого-то - означает раскрыть в чужом сердце чистое и светлое чувство, излучающее искренность и нежность, ему также стало ясно, что в этот момент он становится объектом страстей и одержимости, положенных на другую чашу весов человеческой души. И в этом хрупком равновесии она раскрывается во всей своей непостижимой красоте и открывает Арсению всю загадочную глубину человеческого существования и удивительную способность людей испытывать любовь во всех ее проявлениях.       Для юного и неопытного Антона это чувство оказывается непосильной ношей; разрушающее и нездоровое, оно вводит юношу в опасное смятение, раня рассудок и сердце, но Арсений крепко держит его за руку на протяжении всего этого пути, направляя, помогая пробраться через беспросветный шторм и не потерять себя.       Он может поклясться, что ничего прекраснее в своей жизни не видел.       Арсений позволяет Антону всё. Во время лекций он благосклонно отвечает на лихорадочно-влюбленный взгляд нежной улыбкой, почти не заботясь о том, что кто-то может это заметить, ведь кому какое дело, какие мысли могли её вызвать.       За дверьми арсеньевской квартиры, где они начинают прятаться по вечерам от глаз любытного мира, он с удовольствием слушает застенчивое лепетание мальчишки, очевидно, окончательно потерявшего голову. —Я Вас так люблю. - шепчет Антон, утыкаясь лицом в его шею; мужчина покрывается мурашками и прикрывает глаза, слушая, как быстро колотится чужое сердце. —Так сильно люблю, что думать ни о чем больше не могу. Иногда мне кажется, что всё это лишь сон, а сам я валяюсь в коме после того, как вскрылся тогда. И мне так страшно, Арсений Сергеевич. –Антош, зови меня просто Арсений, пожалуйста. Что же я никак тебя отучить не могу? - ласково журит его мужчина, обнимая лицо юноши ладонями, а после заглядывает в глаза напротив и пропадает.       Кончиками ледяных пальцев скользит по виску, мягко обводит покрасневшее ушко, очерчивает линию челюсти; завороженно обводит контур пухлых губ, оттягивая нижнюю, и нехотя отпускает, обхватывая подбородок.       Антон замирает, не сводя с него взгляда, полного обожания, и Арсений знает, чувствует, как сильно его человека возбудила подобная ласка. Хочется поддаться искушению и поцеловать - настойчиво, глубоко, жадно, но мужчина понимает, что не сможет остановиться. Потому он склоняется и касается губами переносицы, трепетно и нежно, слыша, как срывается дыхание Антона. —Я люблю тебя. Душа моя, сердце моё... Не терзай себя сомнениями, они не имеют под собой оснований. Могу поклясться, ничего более настоящего, чем ты и я в этот момент, в мире не существует.       Антон успокаивается и расслабляется - Арсений умел с удивительной филигранностью заполнять его душевные трещины золотом, превращая его боль в истинное произведение искусства.       Антон, не до конца веря своему счастью, жадно цепляется за каждую секунду рядом с мужчиной: растворяется полностью в его объятьях, когда Арсений бережно усаживает его себе на колени - в запахе, в интимности глубокого тембра, в его безмятежном штиле на глубине глаз. А взгляд у него такой, будто он, Антон, не какой-то проблемный тревожный подросток, а эпицентр Вселенной.       Антон не понимает, что так оно и есть.       Поэтому Арсений с удовольствием принимает все его недостатки и проступки: пьяные ночные сообщения несвязного и постыдного содержания заставляют его умиляться, агрессивная ревность, что порой вспыхивает в его мягком застенчивом мальчике, оказывается одной из самых ярких черт его характера и приводит Арсения в полный восторг. Но вовсе не из эгоистичного желания подпитать чувство собственной важности, а потому что Антон, готовый крушить каждую женщину, флиртующую с его возлюбленным, превращается в сгусток огненной страсти, и удерживать его в своих руках одно удовольствие.       В один из таких инцендентов Антон расходится не на шутку. —Эта разукрашенная стерва тебе глазки строила, а ты на это только улыбался! - возмущается он на слишком повышенных тонах, сжимая кулаки и пылая красными пятнами, —Даже что-то отвечал ей! Что ты там говорил?! Выглядит она хорошо?! Так может к ней и пойдёшь, раз тебе так нравится?! —Антон. —Что "Антон?! - кричит юноша, и Арсений вздыхает, осторожно подбираясь к разгневанному суженному с мягкой улыбкой. Не медля, тут же хватает за руки и заводит их за спину мальчишки, прижимаясь вплотную к чужому телу и удерживая на месте. —Я сделал ей комплимент из вежливости. Марья Сергеевна на протяжении получаса распиналась о моей внешности и "исключительной харизме", мне не хотелось оскорбить её своим холодом, поэтому я похвалил её новую причёску. Это простое социальное взаимодействие. Пожалей бедную женщину, недавно она пережила тяжёлый развод со вторым мужем, ей нужна была хоть какая-то мужская поддержка и внимание.       Говорит он спокойно, размеренно, стараясь расставить по полочкам всю неразбериху в юношеской голове; Антон пытается вырваться, но Арсений лишь сильнее прижимается к его груди и, прислонившись к лбу, по-кошачьи тычется носом в щеку, выдыхая в губы. —Я смотрел на неё так же, как на тебя? Или, может, я касался её? Разве моя улыбка не отличалась от той, что я дарю тебе каждый день, любовь моя?       Антон смотрит ему в глаза и сыпется; он всё понимает, но навязчивый страх потери мучает его сердце. Он совсем не уверен в себе, в том, что хоть на сколько-то привлекателен как физически, так и духовно.       Опустив голову, юноша плотно смыкает губы и машет головой. Арсений целует его в лоб, но не спешит отпускать, лишь размыкает хватку на запястьях и обвивает руками его талию, начиная мягко гладить спину. —Я знаю, что тебя мучает. Ты считаешь, что недостаточно хорош для меня, так?       Антон вжимает голову в плечи. —Но ведь это так и есть. Ты... такой удивительный и идеальный, а я... я - это просто я. —Тоша, драгоценный мой. Ты должен понять одну важную вещь. Тебе восемнадцать лет, а мне... далеко не одна сотня. Ты не можешь сравнивать нас между собой. На протяжении долгого времени я изучал человеческую натуру и могу сказать, что сейчас ты всё ещё находишься в слишком нежном возрасте, чтобы что-то от себя требовать. Ты уже не ребёнок, но ещё не взрослый, а только вступаешь на этот нелёгкий жизненный путь, твоя психика ещё не окрепла, чтобы ты мог владеть своими чувствами и эмоциями. Ты считаешь себя недостаточно привлекательным, недостаточно умным, недостаточно мудрым, но в тебе говорит твой юношеский максимализм. Ты очаровательный, нежный, страстный и искренний, и я люблю тебя таким, какой ты есть. Очень скоро ты вырастешь в невероятно восхитительного мужчину; твой характер окрепнет или же совсем изменится, из миловидного юноши ты превратишься в античный идеал красоты, и тебя перестанут заботить взгляды других людей в мою сторону, ведь ты ясно сможешь увидеть, что мой взгляд всегда обращен только на тебя.       Антон млеет от этих слов, его ноги слабеют, но сам он возвышается на пик счастья и радости; он верит Арсению, как может верить лишь невинная душа, не обремененная предательствами, и мужчина клянётся, что никогда не ранит это непорочное дитя обманом.       Зелёные глаза встречаются с голубыми, и Арсений может увидеть мальчишку насквозь: он из солнца и соломы вылеплен, бережно обласкан и обогрет летним ветром; у него по ту сторону радужки звонкий смех в бескрайнем поле отражается и грибные дожди радугу рождают.       Он живой. Живее всех живых, что когда-либо блуждали по этой земле.       Арсений чувствует, как мёртвое сердце в его груди наливается жаркой болью, и перестаёт дышать. —А потом? - тихо шепчет юноша, словно Асоль, завороженная сказкой незнакомца.       Мужчина порывисто прижимается щекой к его щеке и, прикрыв глаза, выдыхает: —А потом я увезу тебя далеко-далеко и сделаю своим мужем.       И шторм рассеивается. ***       Спустя несколько счастливых месяцев их отношений Антон начинает думать, что Арсений, несмотря на свою демоническую сущность, либо слишком возвышенный и одухотворенный, либо же просто блаженный, что, конечно, звучало грубо, но у неудовлетворенного подростка в расцвете пубертата сил на то, чтобы подбирать слова, просто не было.       За прошедшее время Антон полностью удостоверился в том, что Арсений любит его в самом что не на есть полном смысле этого слова, однако...       Если быть до конца откровенным, то ничего из этого самого "откровенного" между ними все ещё не происходило.       И это надо было срочно исправлять.        Антон, не собирающийся оставлять все как есть, начинает усиленно следить за собой, касается более откровенно, позволяет себе долгие поцелуи в шею, от которых мужчину заметно потряхивает, и даже неумело флиртует. И хотя прильщенный Арсений подхватывает и отвечает на его флирт, обращая его неловкую игру во что-то более-менее сносное, но черту так и не переступает. Будто бы даже не знает о существовании чего-то за ней или по крайней мере делает вид. Антон с каждым днем все больше загоняется по поводу того, что, кажется, Арсений просто не хочет близости с ним. Это сильно расстраивает. Потому что Антон хочет. Сильно.       И когда на одном из свиданий в лесу, где они могли бы остаться незамеченными, Шастун спрашивает его напрямую, боясь услышать ответ, Арсений молча сажает его в машину и везёт к себе домой, где доказывает ему обратное - губами, ртом, пальцами, долго и упоенно, со всей страстью, нежностью и отчаянием, пока обессиленный, заласканный и задыхающийся Антон сам не начинает отбиваться от него спустя долгие часы, прося пощады. Арсений читает ему стихи, пока он не засыпает счастливым сном.       Утром, с трудом сумев оторвать от своих губ мужчину, Антон со смущённой улыбкой всё-таки решает узнать о причинах его поведения. –Антон, очевидно, я слишком сильно хотел тебя и продолжаю хотеть. Но мне было важно знать, что ты к этому готов. Я видел твоё желание, однако... ох, малыш, у тебя ведь никого не было. Мне хотелось, чтобы ты не боялся близости со мной, чтобы ты привык к моим касаниям и дрожал исключительно от удовольствия. —Оу.. В таком случае.. - Антон судорожно выдыхает, и Арсений слышит запах чужого возбуждения, —У тебя хорошо получалось. Потому что я дрожал.       Глаза мужчины искрятся красным и под звонкий смех любовника он нависает сверху, начиная покрывать желанное тело пылкими поцелуями. Очень скоро смех прерывается стонами.

***

      Спустя много лет цветущий в своей мужской зрелости Антон примет дар от своего мужа - бессмертие, оставленное в порыве страсти на внутренней части бедра жадным укусом.