Станет алым всё наше белое, словно снег

Стол в клинике Клары низкий — достаточно для того, чтобы лечь на него. Разум путается: белая кожа, черные волосы — пальцы тянут голову назад, чтобы целовать, и целовать, и целовать шею, щеку, висок. Прихватить мочку уха, чувствуя языком холодный металл тяжелой серьги. Стоны Изольды — опера для одного зрителя. И зеркал. Пальцы Клары гладят бедро – кожа прохладная, дрожащие напряженные мышцы. Изольда ждет. Она открыта и истекает. — Доктор, — шепчет она. Задыхается – захлебывается – когда Клара впивается ногтями, ведет вверх, под юбку, туда, где нестерпимо. Вселенная начинается и заканчивается здесь, и нет ничего, кроме желания, наполняющего до краев. Изольда – звезда, сверхновая, яркая как рассвет, но вечно погруженная в сумеречную тень, — здесь, с ней, стоя на коленях, словно последняя грешница, с юбками, задранными бесстыдно, потираясь о ее пальцы – кто бы мог еще увидеть ее такой? Клара целует плечи звездной россыпью, кусает, оставляя наливающиеся алым следы. На коже, хрупкой как стекло, видно все, и она пользуется этим со страстью, сила которой пугает даже ее саму. Впрочем, Изольда не возражает: собирает отметки словно фотографии в альбом, бережет ревностно как сокровища. Как особую тайну, известную только им. Ее спина – горный хребет, острые пики, ленивый змеистый изгиб позвоночника, и Кларе хочется разобрать ее по кускам, вплавить в себя, чтобы вечно носить за ребрами вместо сердца. Нежное, обнаженное горло – на нем одинаково красиво смотрятся и камни, и золото, и руки. Изольда открывает рот — послушная, податливая, — обхватывает пальцы теплом и влагой. Низ живота Клары сводит судорогой, сердце подскакивает, застревая в трахее. Как и любому делу, Изольда отдается ей без остатка – берет почти до костяшек, вылизывает, играясь, щекочуще скользит языком по сгибам. Выпускает с отчетливым звуком – нить слюны тянется следом, и Клара утыкается лицом в ее шею, пережидая очередную волну головокружения, чтобы не закончить все раньше времени. Неспеша. Медленнее. По крайней мере, сейчас. Близость Изольды опьяняет, дурманит, точно яд, делая все остальное неважным, выцветая окружающий мир до ослепительной белизны. Черные волосы. Белая кожа. Алая россыпь лепестков. Злое, темное, пылающее – там, внутри, за грудиной. Жаждет, всегда мало. Каждую минуту она борется с этим нестерпимым зудом оказаться рядом, вплотную, внутри. Изольда не помогает. Изольда делает только хуже. — Доктор, — ее голос срывается на хрип. Она звучит болезненно и мучительно. – Доктор… Клара может ее вылечить. Конечно же, она может. Рука ныряет под юбку, гладит, царапает – Изольду пробивает дрожью, стягивает судорогой. Скользит по влаге, растирая. Дразнит. — Ах… Хааа… Она стонет на одной ноте, когда Клара оказывается внутри – слитным, привычным движением. Она может принять больше. Она настроена на Клару, на ее губы, на ее пальцы каждой своею клеточкой – Клара прижимается грудью к ее спине, чувствуя пробивающую дрожь, вводит пальцы глубже в тугой жар. Изольда ложится на столешницу пылающей щекой, такой же раскаленной, как воздух вокруг. Ее волосы – чернильное озеро. Клара вжимает ее животом в край стола, выводит пальцы, липкие от соков, обхватывает сзади шею свободной рукой – и вводит снова, вслушиваясь в дрожащий звук. И еще. И еще. Она гладит загривок, вновь тянет за волосы – Изольда подчиняется, выгибается, вжимаясь лопатками, запрокидывает голову. Ее рот открыт, словно ей не хватает воздуха, глаза зажмурены. Дышит часто, захлебываясь, пока Клара срывается на торопливый глубокий ритм. Вновь падает без поддержки – ее качает и штормит, подбрасывая по гладкому дереву, пальцы бессильно скребут, пытаясь зацепиться. Она словно слепая – или безумная, что недалеко от истины. Клара тоже безумна рядом с ней; может, это передается воздушно-капельным способом. Или половым – прямо с кончиков ее ногтей, что мучают Изольду изнутри вспышками удовольствия. Пальцы другой скользят по лобку, раздвигают складки. Изольду трясет – ее бедра разъезжаются, стол возмущенно скрипит, царапая ножками пол, Клара чувствует на языке ее волосы, пахнущие духами, утыкается в них лицом. Крики Изольды – искрами по коже, вниз, еще ниже – туда, где почти больно. Пальцы сводит, ноет запястье – она не сбавляет темпа. Они смешиваются. Соединяются. Сливаются. Единый высший разум, грешное и духовное, кровь и плоть. Зеркальное отражение, прежде чем треснуть и разлететься осколками – Изольда разлетается тоже, бьется под ней в экстазе, стучит яростно по столу ладонями, и сердце Клары синхронизируется с этими путаными суматошными ударами: стук-стук-стук-стук. Пауза. Стук-стук-стук. Замедление. Ей кажется, что она горит заживо. Голос Изольды срывается. Хрипит. Влажно выскальзывают наружу пальцы. Бедра у Изольды мокрые и мягкие, словно нет в них больше ни костей, ни мышц. Где-то снаружи – за окнами – все еще живет торопливой своею жизнью город, не зная даже об апокалипсисе в стенах маленькой клинике, где время застыло и потекло по иным законам. Где притяжение не всемирное – а только между ними двоими. В тишине Клара собирает ее волосы, перекидывает на одну сторону. Целует в загривок – как клеймо. Отстраняется. Изольда не двигается, лишь шумно дышит. Звенят часы.