VAMPIRE. Любовью разрывая вены

2024 год, Нью-Йорк, США       — Ким Тэхён.       Чонгук едва ли заметил протянутую ему не по-мужски узкую изящную руку. Он смотрел в карие глаза напротив и в душе поднимались забытые чувства и эмоции. Удивление, незаданный вопрос, растерянность. И — тепло в давно остывшем сердце. Парень был незнаком, но в бесконечности его глаз цвета горького шоколада, где-то очень глубоко, смутно прорисовывались тени прошлого: Джеймс с его дьявольски соблазняющей улыбкой, горящие угольно-обсидиановым огнем глаза отца, юный безумно влюбленный Гук и его последняя английская осень.

***

1824 год, Уайтмэйпл-хаус, графство Дербишир, Англия       Мерно покачиваясь на хорошей ровной дороге, карета, запряженная парой рослых коней, приближалась к огромному особняку. Освещенный лишь светом полной луны, он казался мрачной цитаделью на фоне усыпанного звездами неба.       «Отец, скорее всего, раздражен и взбудоражен», — огорченно подумал Чонгук, глядя на залитую серебряным лунным светом лужайку перед домом. Лорд Монтгомери не любил полнолуние, хотя тщательно это скрывал. И вовсе не потому, что был вампиром. Просто не любил, имел право.       Отец Чонгука вообще был не таким, каким положено быть типичному вампиру. Хотя, кто ее, эту типичность определяет? Люди ведь все разные, так почему вампиры должны быть на одно лицо и вести себя так, как прописано в дурацких книжках?       Чонгук несколько раз пытался читать эти шедевры, но дальше десятой страницы зайти не получалось. На описании кровавых слез из глаз он начинал дико хохотать и закрывал книгу навсегда.       Лорд Монтгомери, отец Чонгука, был Высшим. Обладая неограниченной властью и влиянием, он умело скрывал свою сущность, и для окружающих был просто одним из самых могущественных людей в королевстве. Жесткий, прагматичный, хладнокровный, он вызывал у большинства людей необъяснимые ужас и трепет.       Вопреки существующим представлениям, лорд Монтгомери совершенно не выглядел классическим бледнолицым вампиром. Наоборот, это был весьма импозантный мужчина, высокий, статный, с гривой волнистых черных волос и строгим взглядом красивых глаз цвета обсидиана.       Его единственный сын и наследник, Шон Монтгомери, был очень похож на своего отца, привлекая внимание окружающих своей мужественной красотой. Похож, да, но за исключением пары мелких деталей. Его смуглая, почти медовая кожа и необычный разрез глаз, чем-то напоминающий азиатский, могли вызвать бестактный интерес. Могли, но не вызывали. Удивляли — да, но задавать вопросы всесильному графу желающих не было, его могущество и власть напрочь исключали все проявления ненужного любопытства.

***

      Карета, скрипнув рессорами, остановилась у парадного крыльца. Чонгук спрыгнул на землю и с удовольствием потянулся, снимая напряжение с уставших мышц. В это время двери особняка открылись и лорд Монтгомери с улыбкой распахнул объятия:       — Сынок, наконец-то ты приехал! Мы с утра тебя ждем.       Позади отца, с зажженным фонарем в руках, стоял Питер, старый дворецкий, проживший в Уайтмэйпл-хаусе всю свою жизнь. Он был, пожалуй, единственным человеком на земле, кто знал почти все тайны своего хозяина. Граф ценил верного слугу за его немногословие и тактичность. Питера никогда не интересовало, почему его хозяин продолжает быть все тем же великолепным мужчиной, который взял его на службу почти пятьдесят лет назад, в то время, как сам Питер выглядит усталым стариком.       — Как добрался?       — Все хорошо, отец, не волнуйся. Питер, как я рад тебя видеть!       — Спасибо, сэр! — старик невольно улыбнулся, разглядывая своего любимого мальчика. Питер был одинок, члены семьи Монтгомери были его самыми близкими людьми, он искренне любил малыша Гука и был бесконечно предан графу.       Чонгук не был дома почти пять лет, обучаясь за границей, и сейчас, вглядываясь в лицо отца, освещенное неровным, колеблющимся светом фонаря в руках Питера, понял, как соскучился по нему — немногословному, чуть отстраненному, но такому родному.       Не сдержавшись, он горячо обнял графа:       — Отец, я скучал!       Строгий лорд смутился от такого проявления чувств и, похлопывая сына по спине, пробормотал:       — Я тоже, сынок, я тоже. Пойдем в дом, здесь прохладно.       Питер остался на крыльце, чтобы проконтролировать разгрузку багажа, а Чонгук с отцом вошли в дом. Младший Монтгомери с любопытством огляделся, словно впервые оказался здесь. Светлый мраморный пол холла, дубовые панели на стенах — все так знакомо и в то же время почти забыто.       — Здравствуй, Шон, — раздался высокий и бесстрастный женский голос откуда-то сверху. Чонгук поднял глаза — на верхней площадке широкой полукруглой лестницы стояла женщина в белом пеньюаре и, нахмурившись, смотрела на него.       — Здравствуйте, матушка, — вежливо поклонился он.       Для этой женщины он всегда был Шоном Монтгомери, официальным сыном. Ненужным, нелюбимым, раздражающим. Чонгуком он был только для отца.       Так назвала его родная мать, которая не пережила родов и скончалась через два часа после рождения сына. Перед смертью она успела прошептать своему любимому:       — Назови его Чонгук.       Так звали ее отца, граф знал это и понимал, насколько это важно для Сайори. Для безутешного мужчины последняя воля любимой женщины была неоспоримой. Так малыш получил два имени: официальное, Шон Монтгомери, и домашнее, только для отца — Чонгук. Мнением леди Монтгомери никто в доме не интересовался, хотя официально именно она считалась матерью мальчика.       Сайори, настоящую мать Чонгука, граф встретил в Японии, куда ему пришлось отправиться по распоряжению короля Георга III. Девушка была гейшей и жила в окии, куда привели высокого гостя, чтобы он отдохнул и развеялся. Хрупкая, утонченная, с сияющей фарфоровой кожей, она была олицетворением нежности и невинности, и лорд Монтгомери, неожиданно для себя и вопреки всем законам и канонам вампирского мира, влюбился.       По человеческим меркам он был достаточно прохладен в проявлении своих чувств, но для вампира, да еще и Высшего, эта любовь стала катарсисом. Чарльз Монтгомери, как звали его сейчас, был из древнего вампирского рода, уходящего корнями в Египет. Потомок богов обладал крайне редкой для вампиров особенностью: его сердце казалось живым и даже билось вполне себе по-человечески. Он жил, зная об этой исключительности своего рода, но не обращал на это никакого внимания. Когда в его жизни появилась Сайори, он неожиданно это самое сердце почувствовал. Что-то необъяснимое и жгущее в холодной груди отозвалось непривычной и непонятной болью.       Лорд Монтгомери все решения принимал мгновенно, но в случае с Сайори он впервые в жизни растерялся.       Это могло бы остаться забавным легким приключением, но в глазах девушки мужчина видел то, чему никогда раньше не придавал значения, — затаенную в легкой нежной улыбке любовь. За века его жизни ни одна женщина так на него не смотрела. Или все дело было в том, что он просто не замечал этих взглядов?       Он увез Сайори с собой в Англию и поселил в Уайтмэйпл-хаусе, не обращая внимание на недовольно поджатые губы леди Монтгомери. Эта женщина вообще не интересовала графа, всего лишь выгодный брак для отвода глаз, обычное дело.       Лорд окружил Сайори роскошью, но ей это было совершенно не нужно. Только Чарльз и его любовь — вот что было важным для нее. Сайори не была красивой драгоценностью для холодного разума, она стала теплом для мертвого сердца. Впервые в жизни граф дышал любовью, наслаждаясь роскошью эмоций, привычных для обычного человека, но недоступных могущественному вампиру. А потом случилось настоящее чудо — Сайори забеременела.       Эта новость Чарльза не напугала, но вышибла из привычной колеи. Впрочем, все, что было связано с Сайори, было для него ново, непривычно и вызывало тревожное беспокойство.       Он не посвящал девушку в особенности своей личности, оставаясь для нее обычным человеком. Это оказалось на удивление легко. Чувствуя запах и тепло ее крови, он ни разу не ощутил желания попробовать ее, и это тоже было для него весьма странно.       О ребенке граф узнал раньше, чем сама девушка осознала свою беременность. Ребенок был их рода, Чарльз это почувствовал сразу. Случай редчайший, но такое уже бывало, несколько дампиров, родившихся от таких связей, бродили по земле. Но внутри Сайори рос не дампир, а человек. Самый обычный, земной. Дитя необычной любви.       Горячая любовь Сайори, растопившая мертвое сердце вампира, передалась ее сыну, сделав его человеком.

***

      Граф мог спасти свою любимую. Глядя, как жизнь по капельке покидает ее, он каменел от горя, но сдерживался из последних сил. Всего один укус — и Сайори будет спасена. Навсегда.       Чарльз мог подарить ей вечность, но не стал этого делать. Его любовь к ней оказалась слишком сильной, слишком человеческой. Позволив ей умереть, он уберег ее от той жизни, которая вряд ли сделала бы ее счастливой.

***

      Чонгук. Гуки. Его сын. Он был продолжением любви графа и стал смыслом его жизни на короткий промежуток времени. Ровно на одну жизнь, отпущенную его мальчику.       Высший способен на любовь. Он узнал об этом с Сайори, но даже она не вызывала такого спектра чувств, как этот малыш. Его пронзало такой сладкой болью, когда он просто держал на руках этого теплого малыша, когда умиленно смотрел в его черные живые глазки. Казалось, что Чарльза сейчас разорвет изнутри в клочья, и он мелкими частичками разлетится над землей, такой силы чувства бурлили в холодной груди.

***

      Сын стал его радостью и его утешением. Мальчик рос послушным, милым и скромным. В обсидиановых глазах Гука граф все чаще видел легкую нежную улыбку Сайори, мягкость ее взгляда перешла к сыну. И милые ямочки на щеках, их мальчик тоже унаследовал от матери.       Жалел ли Чарльз, что не спас ее? Да, постоянно. Чем взрослее становился сын, тем чаще граф корил себя за неисполненное. Прекрасно понимая, что новая Сайори уже не была бы собой, он, тем не менее, сокрушался, что лишил сына материнской любви. Кто знает, как бы все сложилось у них? Высший провидцем не был, его сила заключалась в другом.       Все свое время и внимание граф уделял Гуку, целиком растворившись в своем неожиданном отцовстве. Они чувствовали друг друга на подсознательном уровне, и, честно говоря, Чарльз не помнил, когда сказал сыну о своей сущности. Кажется, такого разговора вовсе и не было, просто Чонгук всегда об этом знал и воспринимал как данность.       Став старше, он научился определять приближение голода у отца и не задавал вопросов, когда граф исчезал на два-три дня, чтобы утолить свою жажду.       Друзей у Гука не было. У соседей, в основном, росли дочери, а с детьми прислуги граф запрещал сыну общаться, чтобы мальчик случайно не выдал тайну своего отца. Но Чонгука отсутствие друзей совсем не угнетало, с отцом ему было куда интереснее.       Граф с раннего детства усадил сына в седло и приучал его к охоте.       Иногда Гук ловил на себе задумчивые взгляды отца и вопросительно приподнимал бровь:       — Отец?       Тот лишь улыбался в ответ:       — Ничего, сынок, просто размышляю.       Чарльз понимал, что со временем Чонгук станет выглядеть старше его, а потом и вовсе покинет отца, уйдя в другой мир. Человеческая природа несовершенна. Он старался об этом пока не думать, но нет-нет, да и возвращался к этой мысли. И снова мертвое сердце в холодной груди обжигало болью, уже ставшей привычной.       Гука, как и Сайори, в его вечной жизни не заменит никто. Никогда.

***

      Однажды лорд Монтгомери исчезнет, инсценировав собственную смерть. Этот трюк за прошедшие века ему приходилось проделывать неоднократно. Но тогда он был один, а сейчас у него есть сын, наследник, и Чарльз хотел сделать все правильно.       Чонгук получил хорошее домашнее образование, и этого для Англии начала XIX века было достаточно. Для Англии — да, а вот для честолюбивого и тщеславного лорда Монтгомери — нет. Для его сына все только самое лучшее.       И поэтому, когда Чонгуку исполнилось девятнадцать лет, отец отправил его учиться в Италию, в Болонский университет. Пять лет обучения пролетели достаточно быстро. За все это время Чонгук не возвращался в Англию, особой надобности в этом не было, потому что отец сам часто навещал сына в Италии.       И вот он дома. Гук вновь порывисто обнял графа:       — Мне очень не хватало тебя, отец!       Чарльз, чувствуя биение сердца своего единственного и любимого сына, с грустью думал, как бы счастлива была сейчас Сайори, если бы…

***

      В жизни для сына Высшего все было предопределено. Хорошее образование, официальный брак, бездетный и холодный, блестящая карьера. И тихая спокойная жизнь в своем поместье.       Но что-то пошло не так, когда Чонгук встретил Джеймса.       Это случилось через несколько дней после его возвращения домой. Был конец августа, но погода по-прежнему радовала летним теплом, приближение осени совсем не чувствовалось.       Чонгук вышел на улицу, прищурившись, посмотрел в яркое синее небо и, улыбнувшись своему хорошему настроению, отправился на пруд, что располагался поблизости от особняка, за старыми кленами. Ему захотелось расслабиться в теплой, нагретой солнцем воде. Окруженный с трех сторон высокими деревьями, пруд был незаметен чужому глазу, и Чонгук с детства любил купаться в нем.       Подойдя к берегу, Гук залюбовался мягкими бликами воды под ярким солнцем. Едва начавшие желтеть кленовые листья, падая в пруд, казались продолжением солнечных лучей и дразнили едва слышным ароматом приближающейся осени.       Чонгук сбросил штаны и, оставшись в одной лишь белой батистовой рубашке, шагнул в воду. Он резвился, словно ребенок, шумно ударяя сильными руками по воде, густые черные волосы, волнистые от природы, намокнув, кудрями обрамляли красивое лицо.       Наслаждаясь купанием, Чонгук не заметил, что за ним с интересом наблюдают. Лишь когда он вышел из воды на берег и, шумно фыркая, энергично покрутил головой, чтобы растрепать мокрые волосы, краем глаза он зацепил фигуру мужчины, стоявшего неподалеку и державшего под уздцы гнедого коня.       Мужчина насмешливо и бесцеремонно разглядывал Гука, и тот, смутившись, не сразу сообразил, что мокрая рубашка бессовестно облепила его тело, и сквозь тонкий батист незнакомцу не составило труда разглядеть Чонгука во всех подробностях.       Спохватившись, он схватил штаны и попытался прикрыться ими, но мужчина рассмеялся.       — Дружок, ты такой очаровательный в своей стеснительности.       И гортанный смех, и потрясающий голос, низкий, мягкий, словно в бархат укутывающий, — все это произвело на Чонгука удивительное впечатление. Он словно оцепенел и, кажется, был готов идти за этим волшебным голосом на край земли.       Но это было не единственным достоинством незнакомца. И не главным. Потому что мужчина был божественно, невозможно красив. Чонгук зачарованно разглядывал его и не мог отвести глаз. Таких он никогда прежде не видел.       Высокий и стройный, мужчина выглядел безукоризненно. Норфолкский пиджак глубокого синего цвета красиво облегал и слегка обозначал талию мужчины, а черные бриджи, заправленные в ридинги, подчеркивали ровные стройные ноги.       Чуть волнистые каштановые волосы были небрежно откинуты назад, открывая высокий лоб.       Мужчина был хорош, но его глаза и губы выглядели убийственно прекрасно. Чонгук стоял метрах в трех от него, но ему казалось, что эти теплые карие глаза затягивают его в себя подобно водовороту. Он почти физически ощущал этот полет в бездну цвета горького шоколада.       И губы — пухлые, четко очерченные, даже на вид мягкие и нежные. Они, эти губы, сейчас были изогнуты в усмешке, а прекрасные карие глаза продолжали изучать тело Чонгука. Ему показалось, что взгляд незнакомца был не только насмешливым, в нем мелькнула странная и необъяснимая жадность.       Чонгук стыдливо прижимал к себе штаны, пытаясь прикрыть пах и мысленно благодаря Бога за то, что длина рубашки позволяет не сверкать голой задницей перед незнакомцем.       Сколько они так стояли, изучая друг друга, Чонгук не знает. Из оцепенения его вырвал всхрап коня. Гук дернулся и, покраснев, обратился к незнакомцу:       — Простите, сэр, не могли бы вы?.. — он замолчал, не зная, как лучше попросить мужчину отойти подальше или хотя бы отвернуться.       Чонгук хотел домой, очень. Но красиво натянуть штаны на мокрое тело у него вряд ли получится. А хотелось именно красиво, чтобы произвести впечатление. Впервые в жизни хотелось, между прочим.       Незнакомец, казалось, намека не понял и продолжал так же нахально рассматривать Гука. Он медленно опустил глаза на ноги парня, цокнул языком, словно оценивая их, затем так же медленно поднял взгляд, слегка задержавшись на руках, что прижимали несчастные штаны к самому паху, а потом перевел взгляд выше.       Когда Чонгук понял, что мужчина слишком пристально смотрит на проступившие через тонкую ткань соски, он вдруг почувствовал возбуждение, и кровь прилила к щекам.       — Как мило ты краснеешь, малыш, — усмехнулся незнакомец и неторопливо провел кончиком языка по губам, заставив бедного Чонгука порывисто вздохнуть.       В свои двадцать четыре Чонгук девственником не был, но весь его скромный опыт сводился к нескольким суетливым встречам с девушками, предлагающими себя на улицах Болоньи. Быстро, грязно, только чтобы снять напряжение, поэтому жадный голодный взгляд красивого мужчины невероятно сводил с ума и возбуждал.       Незнакомец просто смотрел, а Чонгуку казалось, что этот взгляд физически задевает его тело, беззастенчиво трогает — везде, обжигает так, будто мужчина прикасается к нему горячими руками.       Чонгук трепетал под этим взглядом, дрожал от смущения и возбуждения одновременно, мысли разлетались в голове бессвязными словами, и он даже не пытался облечь их во что-то разумное. Потому что ему нравилось, как мужчина смотрел на него, нравилось вожделение, горящее в шальных карих глазах.       Чонгук продолжал стоять безмолвной статуей и пялиться на незнакомца, краснея и бледнея, но мужчине, похоже, это надоело. Он легко вскочил в седло, похлопал коня по шее и бросил на прощание:       — До встречи, малыш!       Судорожно сглотнув и медленно приходя в себя, Чонгук смотрел ему вслед. «До встречи»? Значит, они еще увидятся? Чонгуку теперь это было необходимо, как воздух. Такого шквала противоречивых эмоций он никогда еще не испытывал и сейчас чувствовал себя вывернутым наизнанку, использованным и полностью обессиленным, но это ничего не значило перед тем жадным взглядом собственника, под которым, разрушаясь, хотелось сдаться — до конца, целиком.

***

      Одевшись, Чонгук медленно направился к дому, размышляя по дороге. Никто никогда не называл его малышом, разве что отец в детстве. Да и какой он малыш? Высокий мускулистый красивый мужчина.       Но из уст незнакомца это слово звучало иначе. Волнующее обещание, эмоциональное напряжение и сдерживаемая страсть — вот что услышал Чонгук в этом «малыш», небрежно брошенном красивыми губами.       Мокрая рубашка по-прежнему противно прилипала к телу, и вроде бы теплый ветерок неприятно холодил. Чонгук шел, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли, и гнедого коня он увидел, только когда подошел к самому дому. Тот покорно стоял на привязи в ожидании хозяина.       Чонгука бросило в жар, и он резко остановился. Незнакомец здесь. Зачем? Первая мысль — он приехал к Чонгуку, приехал за ним. Но Гук сразу отмахнулся от этих глупостей. Хотелось бы, конечно, но, скорее всего, мужчина приехал по делам к отцу. А сердце все равно забилось…       Он быстро взбежал на крыльцо и столкнулся с Джоном, младшим лакеем.       — У нас гости?       — Да, сэр, — почтительно поклонился слуга. — Лорд Пристли с лордом Монтгомери в библиотеке.       Лорд Пристли. Старый граф Пристли, их сосед, умер год назад, отец писал Чонгуку об этом. Значит, красивый незнакомец — его наследник? Но, кажется, прежний граф был одинок, по крайней мере, семьи у него не было, насколько Гук помнил.       Он торопливо взбежал по лестнице в свои покои, переоделся и, приведя себя в порядок перед огромным зеркалом, направился в библиотеку. В голове ни одной мысли, только нетерпение и желание снова почувствовать на себе тот взгляд. Сердце стучало как ненормальное, когда Чонгук открыл тяжелую дверь библиотеки.       — Отец, не помешаю?       Граф Монтгомери обернулся с легкой улыбкой:       — Конечно, нет, сын, проходи.       Красавец стоял рядом с отцом возле окна и приветливо смотрел на Чонгука. Во взгляде нет ни огня, ни желания, с сожалением мысленно отметил Гук.       — Джеймс, это мой сын, Шон, — отец с гордостью смотрел на Чонгука. — Сын, это наш сосед, лорд Пристли, мой добрый друг.       — Очень приятно, — Чонгук вежливо улыбнулся и протянул руку новому знакомому. Сдерживая себя и свое волнение, он лишь мельком взглянул в его глаза, но успел заметить в них отблеск интереса, желания, насмешку и еще много чего. Лишь отблеск.       — Кажется, это вас я видел с полчаса назад возле пруда? — Джеймс улыбался открыто, и Чонгук загляделся на его необычную улыбку сердечком, делающую его милым и уютным, совершенно не напоминающим прежнего хищника.       — Возможно, — уклончиво ответил Чонгук, не желая вспоминать, в каком позорном виде он предстал перед Пристли.       За обедом он украдкой рассматривал Джеймса, который притягивал к себе сильнее всякого магнита. Идеальное совершенное лицо, чуть раскосые карие глаза. Красиво уложенные каштановые волосы казались такими мягкими, что Чонгуку безумно хотелось прикоснуться к ним, провести по ним рукой. Джеймса вообще хотелось трогать, касаться, чувствовать. Отчего-то Гук ощущал себя слабым и влюбленным перед ним.       Пристли вел себя раскованно, шутил и смеялся; похоже, он часто бывает у отца, отметил про себя Чонгук. Даже леди Монтгомери попала под его обаяние, улыбаясь гостю. Ревностью кольнуло в сердце, когда Гук перехватил взгляды мачехи и Джеймса. Они показались ему слишком интимными, но, возможно, он сам себе что-то надумывает…       — Чарльз, а что ты скажешь насчет завтрашней охоты? — обращаясь к графу, Джеймс бросил быстрый взгляд на Чонгука, отчего у того внутри подпрыгнуло сердце.       Лорд Монтгомери с сожалением покачал головой:       — Не получится. Мне назначена аудиенция у короля, так что завтра на рассвете я уеду в Лондон. Хотел взять с собой Шона, но, возможно, он предпочтет поохотиться с тобой? — отец вопросительно посмотрел на Гука, и тот, покраснев под испытующим взглядом Пристли, невнятно промямлил:       — Да, я давно не был на охоте…       — Вот и славно, — усмехнулся Джеймс. — Думаю, твоему сыну понравится.       Слова прозвучали слишком многозначительно, по мнению Гука, и он, покраснев еще больше, опустил глаза и увлеченно принялся за сочный стейк.