Часть 2
20 октября 2024 г., 09:38
Наутро невыспавшийся Чонгук поджидал Джеймса на границе их поместий. Всю ночь он вертелся в постели, сбил простыни, но так и не смог уснуть. Тысячу раз Гук уже пожалел, что согласился на эту встречу. Почему-то ему казалось, что никакой охоты не будет, вернее, он на это надеялся. Хотелось ближе познакомиться с Пристли, хотелось говорить с ним, хотелось смотреть на него — без смущения, имея на это право.
Но Джеймс, похоже, ни на какую охоту и не стремился. По крайней мере, он был без собак и без оружия, как впрочем и сам Чонгук.
— Похоже, малыш собрался вовсе не на охоту? — хищно усмехнулся Пристли, приблизившись.
— Я просто подумал… — Чонгук смутился, но Джеймс прервал его, махнув рукой:
— Да ладно, все правильно. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ненужные глупости.
— Вы не любите охоту?
— Я люблю жизнь. И охоту, кстати, тоже. Но не ту, о которой думаешь ты, малыш.
Они неторопливо шли через редкий лес, придерживая лошадей, и Чонгук ловил каждое слово Джеймса.
— Я не понимаю… — от каждого «малыш», сказанного низким бархатным голосом, внутри Чонгука все сжималось в сладком предвкушении. Он прекрасно понимал, почему его так тянет к Джеймсу, и что он хочет получить от него. Страсть. Огонь. Исступление. Экстаз.
Хочет ли этого сам Джеймс? Отчего-то Чонгук был уверен, что да. Хорошо воспитанного домашнего мальчика приближающийся катаклизм пугал своей нарастающей мощью, но в то же время притягивал безумно.
— Что ты не понимаешь?
— О какой охоте вы говорите?
Пристли остановился и с усмешкой посмотрел на Чонгука.
— Сколько тебе? Двадцать? Двадцать два?
— Двадцать четыре.
— Двадцать четыре? — удивился почему-то Джеймс. — Ну хорошо, пусть. Ты был влюблен?
Гук покраснел. Этот мужчина постоянно заставлял его смущаться, волнуя своими вопросами, своим голосом, взглядом, своим существованием.
— Нет… То есть, раньше не был…
Пристли заинтересованно посмотрел на него:
— А сейчас — да? Потому что это подразумевается твоим ответом.
— Да, — почти шепотом, опустив глаза произнес Чонгук.
— О, и кто же эта счастливица?
Чонгук отвернулся, чтобы Пристли не понял по пылающему лицу юноши всю степень его безволия перед ним.
Но тот ухватил подбородок Гука своими длинными пальцами и развернул к себе.
— Смотри на меня! — тихо, но властно выдохнул он, приблизившись к Чонгуку почти вплотную, и Гук не стал сопротивляться, не смог. — Молодец, малыш, хороший мальчик.
Гука повело — от этих слов, от бархата голоса, от теплого вкусного дыхания на своих губах. Он, казалось, стал бестелесным, желая сейчас только одного — стать воздухом Джеймса, его дыханием, полностью раствориться в нем.
Пристли увидел что-то такое в его взгляде и улыбнулся, покачав головой и продолжая удерживать пальцами подбородок Чонгука.
— Малыш влюблен, да? — Чонгук шумно выдохнул, закрыв глаза. И тут же почувствовал легкий мимолетный поцелуй на своих губах.
Он боялся открыть глаза, боялся шевельнуться. Замер и ловил каждый вздох рядом. Но больше ничего не происходило. И чужие пальцы, они тоже исчезли. Чонгук осторожно открыл глаза и натолкнулся на насмешливый и ласковый одновременно взгляд Джеймса. Тот, чуть склонив набок голову, будто любовался Гуком.
— Боже, до чего ты милый!
— Поцелуй меня, — хрипло попросил Чонгук, и Пристли удивленно приподнял брови, но промолчал. Вместо ответа он за талию притянул Гука вплотную к себе и, ухватив его за затылок, сразу проник языком в приоткрытый рот парня. Может, поначалу он и хотел быть нежным, но Чонгук, приняв его язык, открыл свой рот шире, позволяя Джеймсу делать все, что заблагорассудится, и врываясь своим языком в его рот.
Чонгука трясло от напряжения или от страсти, он абсолютно потерялся в своих ощущениях. Чувствовал только одно — ему мало, надо больше, глубже. С тихим стоном он насаживался ртом на восхитительный горячий язык Джеймса, обсасывал его и лизал, минуя его, толкался в рот Пристли, отчего их зубы неприятно скрежетали при столкновении. Хотелось не просто целовать и заглатывать, хотелось кусать, вгрызаться, и Чонгук, прокусив свою или чужую губу, он так и не понял, начал с жадностью всасывать крошечные капли крови.
Мало.
В какой-то момент он почувствовал колено Джеймса между ног и непроизвольно стал тереться о него пахом, возбуждаясь все сильнее. И все равно — мало. Он вжимался в Пристли, стонал, абсолютно не контролируя себя, и Джеймс с трудом разорвал поцелуй.
Глядя в подернутые туманом глаза Чонгука, он очень ласково прошептал:
— Малыш, сможешь сесть на коня?
— Да… — не понимая, о чем ему говорит Джеймс, он снова потянулся к его губам, но тот, достав белоснежный платок, бережно вытер мокрый от слюней подбородок Чонгука, промокнул вдруг выступившие слезы в уголках его глаз, а затем небрежно провел этим же платком по своему лицу, стирая все следы внезапной страсти.
— Поедем домой, мой хороший.
Домой? Зачем домой? Чонгук не понимал, но спорить не стал. Джеймс знает лучше. Но оказалось, что «домой» — это не в Уайтмэйпл-хаус. Джеймс привез его к себе, в Тренкоаст-холл.
В детстве Чонгук часто приезжал сюда с отцом к старому лорду Пристли, но тогда все здесь казалось запущенным и каким-то пыльным. А сейчас Гук с удивлением оглядывался и замечал изменения: ухоженную лужайку, красиво оформленную живую изгородь, небольшой фонтан перед домом. Даже окна особняка сверкали на солнце чистым бриллиантовым блеском.
— Нравится? — Джеймс заметил изумленное лицо Гука и самодовольно улыбнулся. — Здесь все умирало вместе со стариком. А я на кладбище жить не очень хочу. Конечно, денег немало ушло на это великолепие, но оно того сто́ит, как думаешь?
— Да, наверное. — Чонгук не очень понимал, зачем они приехали сюда, но спрашивать было неловко.
— Пойдем в дом, — передав поводья пожилому мужчине в рабочей одежде, видимо, конюху, Джеймс направился ко входу, где его поджидал почтительно склонившийся лакей.
Чонгук молча пошел за ним, все еще находясь под впечатлением от сцены в лесу. Джеймс легким шагом энергично поднимался по красивой широкой лестнице, и Гук растерялся — идти за ним или остаться здесь? Но Пристли это заметил и обернулся:
— Чего же ты ждешь? Пойдем!
Пройдя по длинному коридору, они вошли в дальнюю комнату. На пороге Чонгук замер, а сердце его дернулось, — это была спальня. Джеймс оглянулся:
— Ну, что ты в дверях застыл? Входи же.
На ватных ногах Гук вошел и захлопнул за собой дверь. Все так обыденно? Вот кровать, вот сам Джеймс. Чонгук не мог в это поверить, но в то же время возбуждение снова охватило его. Он затрепетал, предвкушая первую близость.
Сам не знал, чего хотелось больше, — то ли нежности, то ли сжигающей страсти. Страх неизвестности вперемешку с диким желанием — слишком острое сочетание.
Он облизнул пересохшие губы и посмотрел на огромную кровать под балдахином. Хочет ли он оказаться там с Джеймсом? Да, безумно. Страшно ли ему? Немного. Нетерпение гораздо сильнее. Считает ли все происходящее неправильным? Ах, оставьте. Еще пять минут, и его разорвет от неудовлетворенного желания. Брать, хотеть, отдавать — грубо, громко.
Он оглянулся на Джеймса, и тот вздрогнул:
— Малыш… твой взгляд. Так сильно хочешь?
— Да, — глухой голос, сквозь зубы. Потому что адреналин зашкаливал так, что челюсти сводило.
— Ты был с мужчиной?
— Нет, но это неважно.
Джеймс улыбнулся:
— Все важно, мой хороший. Но я помогу тебе.
Он стал неторопливо раздеваться. Не старался делать это соблазнительно, просто не считал нужным торопиться. Чонгук следил за ним, затаив дыхание.
— А ты? Так и будешь истуканом стоять? — глаза Джеймса лукаво сверкнули.
— Неет…
По-прежнему не сводя жадного взгляда с Пристли, Чонгук дрожащими пальцами начал расстегивать и развязывать свою одежду. В раздражении он нещадно дергал неподдающиеся застежки и крючки, и ему казалось, что все происходит слишком медленно, и Джеймс сейчас обязательно разозлится на его неловкость. Но тот, полностью обнаженный, спокойно лежал на постели, опираясь на локоть одной руки, а второй неторопливо лаская свой член. Гук смущался, краснел, отводил глаза, часто дышал, но и не смотреть не мог, то и дело сглатывая ком в горле. Джеймс дьявольски соблазнительно усмехался, глядя на него.
Наконец, Чонгук разделся и, прикрывая руками свое возбуждение, переминался с ноги на ногу перед кроватью.
— Ну, что же ты? Иди ко мне, — Джеймс похлопал рукой по постели, и Чонгук послушно приблизился, не зная, что делать дальше.
— Ох, какой ты стесняшка, таких еще у меня не было, — рассмеялся Джеймс, а Чонгука неприятно пронзило.
— А какие были? — спросил угрюмо, потому что уже не хотелось делиться этим мужчиной с кем бы то ни было
— Разные, — отмахнулся Джеймс и, схватив Чонгука за руку, дернул его на себя.
Тот, упав на мужчину, ахнул от неожиданности, но ощущение чужого горячего тела обожгло так, будто с Чонгука содрали кожу. Он замер, потому что сердце остановилось, а дышать… Он просто забыл, как это делать.
Как слепой котенок, он беспорядочно и суетливо тыкался губами, целуя и жадно всасывая чужую, так соблазнительно пахнувшую кожу, впивался, кусал и облизывал губы, что дерзко и нахально улыбались ему. Джеймс с хриплым стоном ерзал под ним, и Чонгук навалился всем телом, вжимаясь в него, чтобы рядом, чтобы чувствовать, чтобы сгорая, любить. Он вцепился в волосы любовника и чуть оттянул его голову назад, целуя и кусая шею, размашисто вылизывая ее с глухим рычанием. Джеймс толкался твердым членом прямо в пах Чонгука, одновременно безжалостно тиская его ягодицы и до боли разводя их в стороны, будто разрывая.
Они переплелись руками, ногами, телами. А еще душой и сердцем, позже подумает Чонгук, жестоко ошибаясь.
Джеймс внезапно оттолкнул его и широко раздвинул ноги. Его член налился кровью, одной рукой мужчина продолжал ласкать его, а чем-то смазанные пальцы другой по одному стал вводить себе в задницу. Чонгук в шоке отвел взгляд, но Джеймс жестко приказал:
— Смотри!
От этого голоса, от звучащей в нем власти, от картины перед ним Чонгук готов был заплакать, так его переполняли чувства. Тем временем возбужденный Джеймс вообще перестал обращать внимание на парня. Глухо порыкивая, он быстро насаживался на свои же пальцы, закатив глаза от вожделения и удовольствия. Чонгук зачарованно смотрел на эту картину, которая в какой-то момент перестала смущать, и сам не заметил, как начал трогать и ласкать себя, сначала робко, с оглядкой, а затем, забывшись, полностью отдался своим ощущениям. Он снова лег рядом с Джеймсом, прижался к нему, ловя ритм его движений и повторяя его, обжигаясь о влажную горячую кожу.
— Трахни меня, — пробормотал мужчина.
— Что? — Гук в изумлении приподнялся над ним.
— Трахни! — глаза Джеймса подернулись пеленой, он потянулся к губам Чонгука, мокро вылизывая их и бессвязно бормоча: — Пожалуйста, прошу…
Он почти скулил, прижимаясь к Чонгуку как можно теснее и закинув на него ногу, а потом резко перевернулся на живот и, выгнувшись и оттопырив задницу, развел руками свои ягодицы.
— Ну? — Джеймс требовательно зарычал, уткнувшись лбом в подушку.
Сердце Чонгука билось по-сумасшедшему, отдаваясь звоном в ушах, а внизу живота все судорожно скрутило узлом от напряжения. На коленях он подполз ближе к мужчине, провел рукой по его потной пояснице, робко коснувшись приятно упругой, белой ягодицы, отчего Джеймс содрогнулся и шумно выдохнул:
— Не могу больше… Ну же…
И у Чонгука сорвало голову окончательно. Закусив губу, он медленно вошел в него и начал было осторожно двигаться, прислушиваясь к своим ощущениям, но Пристли явно хотел большего. Он заставил Чонгука лечь на спину, а сам аккуратно насадился на его член, медленно двигаясь на нем. А затем, привыкнув к размеру, начал наращивать темп, постепенно перейдя на безумные скачки.
Каштановые волосы облепили мокрый от пота лоб, глаза были крепко зажмурены, а из широко открытого рта вырывались громкие рваные всхлипы. Джеймс был восхитительно прекрасен и при этом выглядел слишком порочно, одурманивая своей открытостью и беззастенчивостью. Чонгук смотрел на него во все глаза и не мог насытиться этим безумным зрелищем, ощущая жажду этого тела все сильнее. Его пальцы намертво вцепились в крепкие бедра Пристли, царапая кожу короткими ногтями. Почему-то было ощущение, что трахает не он, а его. Джеймс все делал сам, получая удовольствие от процесса и просто используя тело Гука. Но Чонгук был и этому рад, потому что сейчас этот мужчина принадлежал ему, прыгая на его члене с громкими шлепками и вскриками.
***
Чонгук очнулся в темноте, чуть разбавленной лунным светом, льющимся через высокое окно. Почему-то портьеры были не задернуты. Собирая разрозненные мысли, он вспомнил произошедшее, и кровь прилила к лицу. В комнате было слишком тихо, в поисках Джеймса он провел рукой по постели, но того рядом не было. «Наверное, нужно ехать домой», — растерянно подумал Гук и медленно сполз с кровати. Тело отзывалось приятной усталостью, напоминая о часах безудержной страсти. Часах? Чонгуку казалось, что вся его жизнь осталась позади, и было это давно. А теперь, что будет теперь? Наверное, они будут тайно встречаться, бесконечно любя друг друга. Хотя Чонгук даже не знал, есть ли у Джеймса семья. Возможно, он женат, и тогда ему, Чонгуку, надо поскорее исчезнуть отсюда. В тусклом лунном свете он собрал разбросанную одежду, быстро оделся, кое-как застегнувшись, и осторожно открыл двери в коридор. Прислушался — похоже, все в доме спали. Но где сам Джеймс, почему его не было в спальне? Чонгук спустился на первый этаж и через темный холл направился к входной двери, гадая, сможет ли он покинуть дом. — Уходишь? — тихий вкрадчивый бархат голоса остро кольнул в сердце. Вздрогнув от неожиданности, Чонгук остановился. — Что ты здесь делаешь? — Курю. Думаю. — Джеймс подошел почти вплотную. Чонгук не видел его лица, но мысленно представил насмешливый взгляд и капризный изгиб губ. И снова накрыло. Запах хорошего табака смешался с запахом коньяка. Дорогой аромат от шикарного мужчины, аромат волнующий и соблазняющий, аромат-предостережение. Чонгук невольно сглотнул. — Мне…уйти? — и как хочется, чтобы в ответ прилетело «нет», а еще лучше, чтобы обнял, прижал к себе и зацеловал, не отпуская. — Как хочешь. Равнодушие в голосе Чонгук сразу же оправдал беспокойством Джеймса о графе. Ну, ведь волноваться будет о сыне, разумеется. — Я могу остаться, правда. Отец только дня через три вернется. Зачем так просительно? Зависимость уже невозможная от этого мужчины… — Оставайся, — Джеймс вроде бы плечами пожал, позволяя Чонгуку самому принять решение, но для того это командой прозвучало, и еще признанием — «хочу, чтобы ты остался». И все. Этого достаточно, чтобы ловить взгляд, в котором видится любовь, целовать до распухших губ и самому принимать поцелуи, позволять делать с собой все, что ему захочется, отдав себя всецело в его владение. Даже если больно и неприятно. Чонгук привыкнет и со временем научится получать удовольствие от того, что сейчас пока кажется грязным и неправильным. Он станет лучшим и единственным для Джеймса.***
Два дня Джеймс не выпускал его из постели. Да и сам Чонгук домой не рвался, потерявшись во времени, в своих чувствах и абсолютно утонув в новых ощущениях. Но на третий день, завтракая все в той же постели, Джеймс небрежно спросил: — Тебе не нужно домой? Наверное, да, нужно. Джеймс устал, ему нужен отдых. — Да, конечно, — Чонгук прижался к нему, вдыхая ставший родным запах. — Сейчас, еще немного. Джеймс усмехнулся и поцеловал его в макушку: — Я не выгоняю тебя. Но родители будут волноваться, а проблемы нам вовсе ни к чему, ведь так? «Нам». Сердце сладко заныло. — Я люблю тебя, — Чонгук пробормотал это куда-то в грудь мужчины, смущаясь и по-прежнему краснея. Потому что влюблен до невозможности, до умопомрачения, до беспамятства. Но все еще неловко — лишний раз коснуться, заявить какие-то права, стать навязчивым. Со временем они придут к этому, обязательно. — Да, я тоже, — прихлебывая остывший кофе из крохотной изящной чашечки, Джеймс о чем-то напряженно думал. Чонгук хотел было спросить, о чем, но так и не решился. Вздохнув, выбрался из постели и, взяв одежду, скрылся за ширмой. Страсть и неутолимый голод по Джеймсу и такое милое девчоночье стеснение — в Чонгуке столько противоречий переплелось, что он сам себя не понимал. Первая любовь, что ж поделать…***
Дома его ждал хмурый отец. — Где ты был? Чонгук удивился, потому что знал, — никакой аудиенции у короля назначено не было, просто у отца снова был голод, ему нужна была свежая кровь, потому и уехал. Для Гука это не было чем-то необычным, просто образ жизни отца. Периодически тот исчезал на несколько дней, зато потом возвращался, сверкая глазами и излучая мощь и силу. И всегда в хорошем настроении. Но вот сегодня — нет. — Надо было Огонька выгулять как следует, застоялся… Несколько лет назад отец подарил ему великолепного коня, которым Чонгук очень дорожил. — Тебя не было несколько дней, а Огонька видели в конюшне Пристли. Отец не смотрел на него, отвернулся к окну, но голос звучал непривычно строго. Чонгук мысленно вздохнул, врать не хотелось, но и правду отец точно знать не должен. — Да, мы с графом охотились, а потом просто… — Чонгук замялся, не в силах придумать нормальную причину своего отсутствия. — Что вы «просто»? — отец повернулся, наконец, и Чонгук вздрогнул — обсидиановые глаза метали молнии. — Сын, это не тот человек, с которым «просто» или еще как-то. Тебе не нужно больше туда ездить. — Почему? — Чонгук растерянно смотрел на отца, который вообще-то редко позволял себе давить на него. Граф раздраженно вздохнул: — Не всегда нужны аргументы. Достаточно того, что я так считаю. Я не против вашей дружбы и хороших добрососедских отношений, но не более. Проводить в чужом доме по несколько дней — это уже лишнее. — То есть, тебе не понравилось мое долгое отсутствие, да? И против Джеймса ты ничего не имеешь? — Джеймса? — граф приподнял в удивлении бровь. — Вы уже настолько стали близки? Он старше тебя на десять лет, а ты позволяешь себе такое неформальное общение? Лицо Чонгука вспыхнуло. Отец прав, но… — Я люблю его, — почти прошептал, опустив глаза. Врать не научили, к сожалению. Взгляд графа словно остекленел. — Любишь??? Ты ничего не знаешь о любви, сын. Джеймс Пристли не может быть любовью. Кто угодно, но только не он. Ты чистый светлый мальчик, а он слишком мелкий и низкий человек. Да и потом, разве у вас есть будущее? Люди живут странными условностями и такие отношения не приемлют. — Отец, ты говорил, что он твой друг, а сам… — Да, друг. Приятель. Но ко мне в штаны он не лезет, а тебе жизнь сломать может. Забудь все эти глупости про любовь и просто поверь мне. — Поверить тебе? Тебе, который даже не попытался спасти мою мать? Который твердил о любви к ней, но позволил ей умереть? Отец, я, может, и не знаю еще многого в жизни, но вот о любви ты точно не имеешь права говорить. — Чонгук никогда не был так резок с отцом, но сейчас в нем бурлила злость, и он выплескивал ее в своих обвинениях. Граф снова отвернулся к окну. Казалось, дерзость сына его не задела, он думал о чем-то своем. — Сынок, — голос звучал глухо и потерянно, как показалось Гуку, — твоя мать была особенной. Цветок лотоса. Она была олицетворением того, что люди считают любовью. Но таких, как Сайори, больше нет. А любовь — всего лишь человеческие выдумки, способ оправдать свою похоть и слабость. У зверей этого нет, там все просто, инстинкты. — Ты вампир, Высший. Ты в принципе не можешь знать, что такое любить. Но ты говоришь, что любил. Почему же ты отказываешь в этом мне? — Я просто хочу уберечь тебя. Ты полукровка. Ты должен был родиться дампиром или не родиться вообще, но горячее сердце твоей матери согрело мою холодную кровь, и ты родился обычным человеком. Однако не забывай, твоя природа двойственна, и неизвестно, в какой момент она может проявиться. Но если, все же, ты останешься обычным человеком, я не хотел бы, чтобы тебе было больно так, как… — он замолчал. — Ты продолжаешь любить ее, отец, и, что бы ты ни говорил, но любовью и тебя обожгло, — пробормотал Чонгук. Граф, прищурившись, посмотрел на него. — Да, обожгло. Хотя не должно было. Именно это я тебе пытаюсь сказать. Я любил самую прекрасную женщину на земле, а она любила меня. В какой-то момент я даже захотел стать человеком. Но пришла Смерть и вырвала ее из моих рук, причинив боль, которую я по природе своей не должен был почувствовать. Я по-волчьи выл тогда, я просил Верховного уничтожить меня. Я разрывался между Смертью, своей Сущностью и ещё одной Любовью, более сильной, чем была моя любовь к Сайори, — любовью к тебе, сын. Я сделал выбор, оставшись с тобой, и никогда не жалел об этом. Но то, что пыталось разрушить меня, тебя растопчет. И вот поэтому ты не должен… — Отец, я люблю его, — очень тихо и очень твердо, глядя прямо в глаза Высшему, который не может принять очевидную, с его точки зрения, глупость. — Любовь, которую чувствуешь ты, — она обесценена людьми, как и разговоры о ней, и, кроме боли, вы ничего дать друг другу не можете. Оставь его, этим ты убережешь вас обоих. — Обоих? Что ты хочешь этим сказать? Ты же не тронешь его? — Если он причинит тебе боль, я разорву его. Высший зол. Обладая безграничной властью, он бессилен перед неожиданным упрямством сына. И опять любовь. Слишком много ее в спокойной вечности вампира. — Разорву, — слышит Чонгук, и мерзкими холодными мурашками по венам растекается страх.
