это пройдёт

будут сожжены мосты, зуснут вечным сном города, в пустом пространстве останется лишь одна живучая мысль «а что если…» в круглосуточном магазине холодно; подушечки пальцев греются о картонный стакан с пресным кофе. свободной ладонью ханыль сжимает ручку так сильно, что пластик должен уже осколками вонзится в кожу. он бы не побоялся запачкать кровью тетрадь с решенными задачами, жертва, в целом, пустяковая, главное, чтобы его наконец оставили в покое. так с ним поступали всегда, потому что ханыль не способен не разочаровывать. редкие разговоры с отцом, ушедшим из дома в самое сложное время, патологическое отсутствие друзей, игры в молчанку с матерью и сестрой — всё перечисленное выступает неоспоримым доказательством дурной, неприятной личности, которую, по правилам, необходимо огибать с расстояния в метр и больше. но хёнун продолжает сидеть рядом, специально сталкивая их ноги под стойкой. у него в отличие от закутанного в шарф ханыля модные дыры на джинсах и алые от прогулки по скверу колени. сетка сосудов расползается красными трещинами по впалым щекам, а мелкая дрожь оккупирует сгорбленные плечи. — тебе нужно домой. — прямолинейно отсекает ханыль, отодвигаясь от одноклассника. тело протестующе съёживается от утраты чужого тепла, отчего он в приступе злости начинает ковырять торчащий на большом пальце заусенец. криво построенный график остаётся незавершённым. — а если я не хочу? — на сухих губах появляется та самая улыбка, которая в секунду вываливает на душу ханыля ворох ненавистных чувств и намерений. ему хочется и пройтись ударами по милому личику, и зубами вгрызться в чёртов, самодовольный рот до мяса. — ты до ужаса эгоистичен, ханыль. — тебе ли меня в этом упрекать. я не виноват, что у тебя нет близких людей, которым ты мог бы присесть на уши. — оу. — хёнун демонстративно хватается за грудь. — это было жестоко. — я рад. ханыль соврёт, если бы скажет, что ему совершенно не жаль хёнуна. ханыль был на его месте ни единожды и каждый раз собственное нутро разрушало фасад нормального ребёнка-подростка-юноши, не оставляя окружающим ничего достойного и привлекательного. чем более ты приемлемый для общества, тем сложнее осознавать свой провал. даже ханылю с его ограниченным кругом общения и неумением быть удобным для каждого потребовалось не меньше недели, чтобы врубиться, что в чужих умах он теперь не значительнее любого дерева, растущего под окнами школы. что уж говорить о хёнуне, отзывчивом старосте с золотым шёлком вместо волос и влиятельной семьёй за пазухой, который совершенно не ведает, что творит. наверное, он впервые увлекается кем-то, — говорить об его чувствах в контексте «любви» ханылю смешно и вместе с тем горько — настолько сильно, что теряет контроль на образом, репутацией и благоволящей жизнью в целом. прогуливает занятия в математическом центре, чтобы показать ханылю захватывающие виды сеула, ждёт цепным псом у библиотеки с пакетом еды, названивает глубокой ночью для того, чтобы напомнить о себе, слетающем с катушек от агонии и откладывающейся на потом смерти. отчасти это откликается в сердце ханыля, туго перетянутом нитью самосохранения, но удовлетворения нет. есть лишь боль и отчаяние. он бы никому не пожелал понимать хёнуна. закатив глаза, хёнун фыркает и накрывает руку ханыля своей. внешне сохраняется безмятежность, однако напряжение между ними начинает искрить, а ледяные пальцы цепляются слишком умоляюще. — проводишь меня до дома? — хёнун смотрит с плохо скрываемой надеждой, отчего пересыхает в горле. — у меня есть выбор? — я могу проводить тебя. мне не принципиально. когда они покидают магазин, ханыль ловит в их сторону презрительный и изучающий взгляд кассира. приходится до жжения стиснуть кулаки, чтобы отвлечься и не поддаться удушающей панике. забавно: он даже не в отношениях, чтобы кошмарить неподготовленный для обычных вещей социум, однако ему в самом деле легче от того, что абсурдный стыд с ним разделяет кто-то ещё. хотя из них двоих, кажется, только хёнуну никогда не было неловко от того, что их связывает и что о них подумают. хаос и неразбериха тянется шлейфом за идеальным мальчиком, как пыль за прохладным ветром в жаркий день. на протяжении всего пути хенун не произносит ни слова; в автобусе ханыль замечает, как он треплет бахрому неуместных дыр на джинсах до выдернутых ниток. наверняка, вещь не из дешёвых, но прекратить выделываться равноценно потере сердцебиения. уже у дверей многоквартирного жилища ханыля дёргают за рукав куртки к себе, будто он собирается опрометчивым поступком огорчить родных сильнее, чем сейчас. — что-то ещё? — ровным голосом спрашивает ханыль, а его взгляд сосредотачивается на крохотных, прозрачных бусинках на светлых волосах, которые алмазной крошкой блестят в ярком свете уличного фонаря. подняв голову к небу, он убеждается в догадке — дождь и снег, мгновенно тающий из-за недостаточно низкой температуры. несколько капель падают на стекло очков, выводя из размышлений. ханыль инстинктивно морщится и намеревается снять их с лица, но его опережают. мир не становится смазанным или более запутанным, чем есть на самом деле. игривые блики в лисьих глазах хенуна всё также очевидны, а сверкающий ореол вокруг его уже влажной укладки прекрасно считывается зрительным нервом. ханылю просто тревожно и слишком пусто, словно он вновь очутился в средней школе, где любой имел власть совершить с ним отвратительные вещи. хёнуну весело, потому что ему невдомёк, что под одеждой у ханыля шрамы от складного ножа на животе, а само тело усеяно призрачными касаниями обидчиков. хёнуну прикольно, потому что ханыль когда-нибудь взорвется самым нетривиальным способом. — не смотри на меня так! — громко хнычет хёнун, приземляя ладонь на плечо ханыля и наклоняется так, чтобы впитать в жилы весь спектр чужих эмоций. — разве мы не должны поцеловаться или что-то в этом духе? ханыль выбирается из онемевшего состояния, чтобы впасть в нечто более комфортное и привычное — в раздражение. — у тебя правда были девушки? — он окидывает хёнуна оценивающим взором, отступая назад. тепло снова неприятно ускользает. — мне их жаль. — а у тебя? был хоть кто-нибудь до не взаимной влюбленности в моего друга? хёнун явно старается звучать непоколебимо и уверенно, но ханыль готов поспорить, что после их очередной перепалки, он примется по пикселям рассматривать фотографии своего приятеля и гадать, где мать-природа свернула не туда. — ты реально невыносимый, пэк хенун. — усмехается ханыль, ощущая странное спокойствие от вида чьей-то слабости. воспользовавшись моментом, он вырывает очки из немощной хватки. — и ты мне не нравишься. так что давай я буду дальше отвечать на твои тупые вопросы, а ты лишний раз не будешь появляться в поле моего зрения. — могу я зайти за тобой утром перед школой? — чего? — ханыль охает от растерянности, больше не наблюдая за хитрой рябью в сторонних глазах. — не притворяйся тупым. — цокает хёнун и с тоской глядит на дорогу, где от остановки отчаливает нужный транспорт. — мне такое не по душе. — как хочешь, мне без разницы. перед тем, как скрыться в спасительных стенах подъезда, ханыль бросает уже в спину. — только оденься нормально. не хватало от тебя заразиться чем-нибудь.