За гранью вкуса: Искусство понимания человеческой души

— Тебе тоже? — со смехом спросил Арсений, стоя поздним вечером на кухне ресторана. С момента признания прошло чуть меньше недели, и они как-то пришли к выводу, что работать в ресторане удобнее, чем на кухне, которая находилась в квартире Арсения. — Да, блять, Поз все уши прожужжал, — уткнувшись лицом в ладони, простонал Шаст. — Я даже подумать не мог, что он все слышал. И знаешь, что самое интересное? Я теперь каждый божий день слышу, что я дурак и лох ебанный. — Не сомневаюсь. Мне Катя с Сережей тоже всю плешь проели. Говорят, что обожгусь, что не стоит себе надумывать. Думаю, отчасти они правы, потому что мои мысли — страшная вещь: иногда так далеко захожу, что начинаю представлять наше совместное будущее. Хотя прекрасно помню, что ответа ты мне так еще и не дал, — без упрека поведал Попов. Это тоже стало какой-то их личной фишкой после того вечера. — Ну — у тебя хотя бы в запасе друзей девушка есть, которая понимает всю сложность нашего… «многогранного» сотрудничества, — неуверенно произнес Антон. Арсений вновь смеется, внутри Антона что-то щелкает. Шаст не знает — что именно, но это «что-то» до безумия ему нравится. — Катя, конечно, понимает, — согласился Арсений, наливая им обоим вина и упуская слово «сотрудничество», — Но ее «советы», как и Серегины, больше похожи на попытку нас «рассадить», а не свести. Они боятся, что мы друг друга покусаем. — А ты не боишься? — Антон взял бокал. — Боюсь, — признался Арсений. — Но не тебя. Я боюсь стать тем самым «дураком», который все просрал. Однако, знаешь, после того разговора мне стало легче. — Я тоже, — кивнул Антон, смотря на Арсения, — боюсь. Боюсь, что не смогу разобраться в себе. Боюсь, что причиню тебе боль. Но… я надеюсь. Надеюсь, что смогу. Он протянул руку и коснулся пальцев Арсения. Тот коротко сжал его ладонь, и в этом простом жесте было больше, чем в любых словах. Неловкость, возникшая после признания, постепенно рассеивалась, уступая место чему-то новому, неуверенному, но прекрасному. — А ты знаешь, я ведь даже не думал, что смогу сказать тебе все это, — прошептал Антон, глядя в глаза Арсения. — Это было так… страшно. Признаться себе, а потом — и тебе. Я впервые почувствовал себя таким уязвимым, но в то же время — таким живым. — Я тоже. — Голос Арсения дрогнул. — Мне казалось, что я уже никогда не смогу найти кого-то, кто увидит меня настоящим. Кто не испугается моей… странности. Ты смог. И это самое ценное, что у меня есть сейчас. Поэтому дашь ответ, когда будешь готов. — Хорошо, но скажу точно: я не готов тебя терять — по крайней мере — сейчас, когда меню незаконченно, — быстро заговорил Шастун стараясь скрыть смущение, и оба рассмеялись, потому что знали: «меню» — далеко не единственное, что теперь их связывает. — К слову — о меню. С мясом-то мы разобрались, а вот как быть с рыбой на французский манер, я не знаю. Всю голову уже сломал. дуристика какая-то лезет, и все. — Ох, Тошик, не хочу тебя расстраивать, но, пожалуй, это единственная позиция, с которой я тебе помочь не смогу. Придется разбираться самому. — Почему? — М-м-м-м, я на дух не переношу рыбу, — с улыбкой солгал Арсений — сам не зная — зачем, Возможно, из-за тяжелого детства. Но он не хотел говорить об истинной причине вранья. — Ну — ты даешь, Арс! — воскликнул Антон, театрально взмахнув руками. — Козел — вот кто ты! Он рассмеялся, вкладывая в это слово всю нежность и игривость, что теперь переполняли его. — Ты же обещал мне всяческую помощь с этим меню! Французская рыба, говоришь? Ну, признайся, это просто предлог, чтобы свалить всю самую сложную работу на меня, да? Арсений заржал, его глаза заблестели. — Ну — прости, Тошик. Не смогу я тебе помочь с рыбой. Это, знаешь ли, дело тонкое — мое подсознание просто отказывается идти на компромисс с каким-то там Сибасом, приготовленным по-французски. Антон, глядящий на смеющегося Арсения, ощутил, как что-то внутри него окончательно растаяло. Эта неловкая, хрупкая связь, будто нежный росток, пробивающийся сквозь землю, начинала крепнуть, обретая силы. — Ты просто хитрый. Хочешь, чтобы я сам все сделал, да? — с той же игривой ноткой спросил Антон, но в его голосе уже не было прежней неуверенности. Было принятие любопытство и огромная, бездонная надежда. — Может быть, немного, — признался Арсений, протягивая к нему руку и снова касаясь ладони Антона. На этот раз касание было более уверенным, доверительным. — Но знаешь, Тошик, я верю в тебя. Я верю, что ты справишься. Ты удивительный. Ты столько всего уже сделал, столько преодолел… Ты сильнее, чем думаешь. А с рыбой… может, это судьба? Может, тебе дано это открыть, а мне — просто наблюдать за тобой и восхищаться твоим талантом. Антон посмотрел на него, и в его глазах отразилось то же тепло, та же нежность, которую он видел в глазах Арсения. — Тогда… может, ты хотя бы попробуешь? Ради меня? Просто один кусочек. Если тебе совсем не понравится, я больше никогда не буду просить. Это попытка была робкой, но полная искреннего желания сделать ему что-нибудь приятное, быть рядом с ним, разделить любой момент. — Шаст, все что угодно, сделанное твоими руками, я могу попробовать с закрытыми глазами, полностью доверяя твоему вкусу, но только не рыбу, — ткнув по носу того, почти прошептал Арсений, и он тут же отстранился, забирая пальто. — Мне пора. Время уже позднее. — Да что не так с рыбой?! — уточнил вновь Шастун, чувствуя, как чужое тепло ускользает от него. — Все не так, Тошик! Абсолютно все! — обернувшись и показав ему язык, Попов скрылся за дверью. Разговор был закончен.

***

Антон сидел перед чистым листом бумаги. В его висках нарастала пульсирующая боль. Три дня… Три дня он бился над этим несчастным французским рецептом — все без толку. В голове, словно стая назойливых мух, кружились обрывки мыслей, но ни одна не могла обрести четкую форму. Он пробовал представить себе легкий, воздушный мусс, потом — насыщенное, томленое блюдо, но каждый раз его воображение спотыкалось о непреодолимую стену: он просто не мог представить себе рыбу, приготовленную «на французский манер», чтобы к горлу подкатывала тошнота. На третий день, когда терпение было на пределе, в дверь его квартиры неслышно проскользнула Ира, какая, как обычно, была полна уверенности в собственной правоте, с папкой под мышкой, которая, по ее словам, содержала «исключительно ценные критические замечания» по поводу его меню. Ира, которую Антон знал как весьма посредственного кулинара, но которая упорно выдавала себя за именитого критика, немедленно начала «помогать». — Антон, дорогой, ты не туда смотришь, — начала она, бесцеремонно разглядывая стол. — Забудь про всякие там морские деликатесы. Французская кухня — это же про соусы! Ты должен сделать какой-нибудь сливочный. С травами, например, с эстрагоном. И рыбу — какую-нибудь белую. Благородную. Лосось. Он всегда выигрышно смотрится. Лосось? Сливочный соус? Эстрагон? Это звучало как издевательство, как насмешка над его поисками. Он уже перепробовал все мыслимые комбинации. И каждый раз результат был далек от того, чего он добивался. Ира же продолжала — настойчиво, уверенно, словно ее слова были истиной. — Ира, дай мне, пожалуйста, спокойно подумать! — наконец не выдержал Антон, откладывая в сторону исписанный лист. — Ты мне только мешаешь! Я уже три дня бьюсь над этим блюдом, и ничего не получается! А ты со своими банальными советами только усугубляешь ситуацию! — Антон, ты чего так нервничаешь? — Ира невозмутимо присела на край стола. — Я просто хочу помочь. Я же — в конце концов — профессиональный критик. Я знаю — что делаю. — «Профессиональный критик»?! — Антон рассмеялся, но смех его был горьким. — Ты? Да ты даже яичницу правильно не можешь пожарить! Ира резко отступила, ее лицо исказилось. — Ты… ты смеешь так говорить со мной? Я пыталась помочь тебе… — запнулась она, но затем, словно включив режим «именитого критика», продолжила: — Ну — что ж? Если ты решил идти своим путем, то иди! Но я тебе говорю, что это идея никудышная! Сибас по-французски. Это настолько старомодно и предсказуемо! — Знаешь что, Ира? — Голос Антона стал ледяным. — Если все твои «советы» сводятся только к критике и попыткам навязать мне свои устаревшие взгляды, то, пожалуй… Я не могу больше это терпеть. Может, нам всем троим нужно немного остыть и подумать… — «Нам троим»… Что? — Что? — «Нам троим». Ты так сказал, — продолжила Кузнецова, — Я и ты. А кто третий? — Третий… — Антон осекся, ощущая, как краска заливает щеки. Он бросил взгляд на Иру, пытаясь подобрать слова, которые не ранят, но будут правдой. — Я, ты… и Арсений. Лицо Иры вытянулось. Она знала о Арсении, конечно. Они с Антоном провели вместе месяц, но она была уверена, что их отношения — лишь дружеская поддержка. — «Арсений»? — недоверчиво переспросила она. — Но… он же просто помогает тебе с меню. Мы же… — Ира, — прервал ее Антон, стараясь говорить мягко, — ты замечательная девушка, правда. Очень… энергичная. Но то, что между мной и Арсением… это не просто помощь. Это что-то большее. Я не хочу тебя обманывать или давать тебе ложные надежды. Ира смотрела на него, в ее глазах читалось недоумение, смешанное с обидой. Она была уверена в своей правоте, в том, что это всего лишь недоразумение, которое можно исправить. — Но… Антон, — начала она, — у нас же все так хорошо было. Я думала… — Я знаю, что ты думала. — Антон почувствовал себя ужасно. — Мне жаль. Но я не могу больше. Я не могу быть с тобой, когда мое сердце… Так будет лучше. Для всех нас. Антон наблюдал, как Ира, чье лицо выражало бурю эмоций, — от шока и недоумения до явной обиды, — медленно поднимается со стула. Ее губы дрожали, но она держалась, словно пытаясь сохранить остатки достоинства. С каждым ее вздохом воздух в комнате становился все более плотным, пропитанным невысказанными упреками и разочарованием. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, прежде освещавший их беседу, теперь казался тусклым и равнодушным к этой неловкой сцене. — Ты… ты совершенно не прав, Антон, — начала Ира, ее голос был едва слышен, но в нем звучала сталь. — Ты слепо веришь этому… этому Арсению, который, по сути, тобой манипулирует. Ты думаешь, он тебя действительно любит? Ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься. И, когда ты поймешь, какое чудовищное решение принял, будет уже слишком поздно. На секунду ее взгляд остановился на Антоне, в нем мелькнула то ли жалость, то ли намек на предупреждение, а затем, резко отвернувшись, она направилась к двери. Прежде чем Антон успел что-либо сказать, Ира схватилась за дверную ручку, словно пытаясь удержать себя от необдуманного поступка. С последним — тяжелым вздохом она распахнула дверь и вышла, громко хлопнув ею позади себя. Оглушительный звук эхом разнесся по пустой квартире, оставляя Антона наедине с тишиной, собственными мыслями и усиливающимся чувством неопределенности. Антон остался сидеть, глядя на закрытую дверь. Каждый звук, каждый жест Иры, казалось, был пропитан сложной смесью эмоций, которые он не мог до конца расшифровать. Он чувствовал тяжесть ее слов, ее несогласие, ее уверенность в его ошибке. Легкая, едва ощутимая тошнота снова подступила к горлу, но на этот раз она была вызвана не рыбой, а сложной паутиной человеческих отношений, в которой он, кажется, потерялся.

***

Знаете, говорят, что, когда страдает шеф, плохо всей кухне?.. Вот уже который день Антон в суматохе, бегал с новыми вариантами, блюд, давая их на пробу всем. Повара, заебавшийся су-шеф попали первыми под раздачу. Антон, словно одержимый, продолжал экспериментировать. Отбросив прежние идеи, он теперь сосредоточился на чем-то совершенно ином, вкладывая в каждое новое блюдо всю досаду и смятение. Это была уже отнюдь не кулинария, скорее, попытка выплеснуть эмоции, трансформировать внутренний хаос в нечто осязаемое. Повара, наблюдавшие его метания, переглядывались, стараясь угадать, что же на этот раз ждет их. Сегодняшним утром объект его внимания стал сложный французский соус «холландэз», который он подавал с неожиданным для рыбы сочетанием — пюре из цветной капусты и вялеными томатами. — Ну? Что скажете? — Антон с видом мученика подал им очередную порцию. Повара, измученные бесконечными дегустациями, брали по ложке, с опаской пробуя. Они не выдерживали напряжения, выдавали дежурные, ничего не значащие фразы: «Жирновато»; «Не хватает кислинки»; «Пересолено, Антон Андреевич». — Шаст, — обратился к нему Поз, возвращая поваров к непосредственным задачам, — это двенадцатая рыба за четыре дня. Мы скоро с ума сойдем. Тох, ты же сам видишь, что хрень выходит. От нас-то ты чего хочешь? — Да знаю я, Дим. Просто, бля, если я буду все это сам пробовать, у меня точно крыша рванет, — горько усмехнулся Антон, поправляя белый китель. — Как я понимаю, мы в тупике? — подытожил Поз, похлопав друга по плечу. — Ты не можешь угодить своему вкусу, а мы не можем угодить тебе. Может, тебе поискать дегустаторов из вне? Ну — из тех кто далек от кухни, техник, а просто имеет хороший вкус? Позов обходил тему Арсения. О том, что тот отказался в помощи с рыбой, Дима знал еще с ночи того дня, когда Шаст позвонил где-то в полдвенадцатого ночи и красочно описал весь пиздец. Антон задумался над словами Поза. Действительно, его собственное видение блюда, помноженное на эмоциональное смятение, искажало восприятие, превращая кухню в поле битвы с самим собой. Он устал от бесконечных дегустаций, от попыток угодить собственному, теперь уже совершенно необъективному — вкусу. Ира была права в одном: он шел своим путем, но ошибся в том, как этот путь прокладывать. «Внешние дегустаторы…» Эта мысль поселилась в голове Антона. Возможно, именно незамутненный взгляд со стороны, лишенный кулинарных предрассудков и личных связей, мог бы спасти его от этого кулинарного тупика. Но где его найти?.. Осознание того, что Арсений, к которому он испытывал такие сильные чувства, не захотел помочь с рыбой, добавляло горького «привкуса» к его размышлениям. — Дим, — произнес Антон, — я подумаю над этим. Может, ты прав. Мне нужен кто-то… кто не будет бояться сказать правду, даже если она будет неприятной. Кто-то, кто не связан с… с этим всем. Поз кивнул, чувствуя, что разговор выходит на новый уровень. Он знал, что Антон переживает не только кулинарный кризис, но и личный. Ира, Арсений — эти имена витали в воздухе. Неназванные, но ощущаемые. — Как скажешь, Антон Андреевич, — ответил Поз. — Но пока ты думаешь, я, пожалуй, вернусь к своим прямым обязанностям. Официанты уже скоро начнут задавать вопросы, а у нас, как ты знаешь, никаких новых хитов для них сегодня не предвидится. С этими словами Поз направился к своему посту, оставляя Антона с его мыслями и с запахом недоделанной рыбы, который, казалось, пропитал всю кухню.

***

Благоразумие, когда дело касается творения, зачастую, уступает место сумасшествию. Спустя пару часов Антон стоял перед массивной дверью полицейского участка. Уже близился закат. Небо окрасилось в тревожные красно-оранжевые тона. Он глубоко вздохнул, прежде чем толкнуть дверь. Внутри царил обычный для таких мест гул: крики, звонки, шарканье ног. Антон почувствовал себя неуютно — в белом кителе, здесь, среди людей в форме. Он подошел к стойке, где сидела уставшая женщина. — Здравствуйте. Мне бы капитана Матвиенко, пожалуйста, — сказал Антон, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. Женщина окинула его оценивающим взглядом, словно не понимая, что такой, с позволения сказать, «фрукт» делает в этом суровом месте. — А вы к нему по какому вопросу, молодой человек? У него сейчас, знаете ли, дел невпроворот. — Дело касается, — Антон замялся, не зная, как это лучше сформулировать, — Арсения. И… рыбы. Женщина подняла бровь. — «Арсения»? Какого Арсения? Какой «рыбы»? Вы уверены, что не ошиблись… адресом?.. — Вполне, — заверил Антон, в голове уже прокручивая, как он будет объяснять Сереже, что ему нужна его помощь в качестве дегустатора, потому что его собственная крыша уже утекает вместе с соусом «холландэз». То, с какой скоростью из своего кабинета вылетел Сергей Борисович Матвиенко, получив неуверенную весточку от Людмилы Прокофьевны, надо было видеть! И так замученный ночной погоней бледный капитан стоял, смотря в упор на Антона. — Что с Арсом? При чем тут рыба? Шаст, только без прелюдий. Если это то, о чем я думаю, то времени у нас в обрез. — Сереж, давай не при свидетелях? — смутился Антон. Чего все реагируют на эту рыбу как на Дамоклов меч? — Пройдем в твой кабинет, и я там все объясню. — спрятал пакет с контейнером за спину Шастун.

***

Они вбежали в кабинет, Матвиенко закрыл дверь на ключ и сразу же «насел» на Шаста. — Что случилось? Как получилось так, что Арс ел рыбу? Где он сейчас? И почему ты так спокоен?! — Сереж, успокойся Дыши, — начал смущенно Антон, чувствуя, как напряжение капитана возрастает с каждой секундой. — Арс не ел никакую рыбу. Я, собственно, поэтому к тебе и пришел. Матвиенко, выслушав сбивчивое объяснение, потерял дар речи. Его обычно непроницаемое лицо исказилось недоверием, а затем — гневом. Три трупа. Ночное дежурство. Бесконечные отчеты. И какая-то рыба, которую, оказывается, Арсений и не думал пробовать. — Ты издеваешься, Шаст?! — выкрикнул Сергей Борисович, схватившись за голову. — У меня три трупа, две ночные погони, а ты мне со своей рыбой? Еще и Арса приплел! Я тебя за такие приколы в КПЗ на пятнадцать суток посажу! — Сереж, я же сказал, что Арс не ел рыбу! — Антон постарался говорить спокойно, но в голосе проскальзывала обида. — Я пришел к тебе, потому что мне нужен дегустатор. Кто-то, кто сможет объективно оценить блюдо. Поз, повара — они все слишком близки к этому. Арс… тоже. Без его помощи мне совсем пиздец. Но не могу же я его заставлять. Если человек не любит рыбу… — «Не любит»? — вопросил Сережа и тут же умолк. «Не любит» было мягко сказано. Возможно Арс бы и любил ее, если бы она не могла его убить, но кто Сережа такой, чтобы раскрывать секреты друга? — Хуй с тобой, золотая рыбка. Давай сюда свое французское детище. Все равно сегодня еще не обедал. Но, Тох, уясни одно: никогда больше не говори мне про рыбу и Арсения в одном предложении. Не надо, правда. Не надо. Матвиенко, все еще тяжело дыша, взял контейнер из рук Шаста. Он открыл его, и в кабинете распространился изысканный аромат. Повар, словно по наитию, приготовил что-то особенное. Сергей, забыв про гнев, отложил все дела и принялся за дегустацию. Он пробовал, задумчиво кивал, анализировал и, наконец, выдал вердикт: — Ну… тут ты, конечно, молодец, Антон. Не скажу, что идеал, но близко. Кислинки бы самую малость, и вот этот привкус… Как назвать, не помню, но он лишний. Но в целом — хорошо. Очень хорошо. Антон улыбнулся, поблагодарив Сережу и еще раз извинившись, покинул полицейский участок. Матвиенко помог ему — правда, помог. Но все равно не дал необходимого ответа, и Шаст это понимал: ответ который ему был нужен мог дать только Арсений. Однако что делать, если человек отказывается от дегустации только потому, что не любит рыбу? Есть идея…

***

— Да че ты ржешь?! Ты знаешь, как я обосрался, когда Людочка мне это передала? — проворчал Сережа дня через два на «извинительном обеде», как в сообщении выразился сам Антон. — Теперь он нас решили подкупить вкусной едой, чтобы мы забыли, как он нам мозги всю эту неделю парил. Арс, прекрати ржать. Это вообще все из-за тебя! — Прости, Сереж. Прости. Просто ты уже третий человек, который мне на Антона с рыбой жалуется, — поднял руки в примирительном жесте Попов. — «Третий»? — Я тоже под раздачу попала, — с улыбкой пояснила Катя, отпивая только что принесенную воду. — Дима такой виноватый вчера вечером пришел, в руках что-то нес. Я думала, что это сюрприз. А Антон и мне отправил подарочек «на дегустацию». В этот момент к их столику подошла Оксана, официантка и по совместительству сестра Арсения. В руках она держала изящно оформленный сет из нескольких блюд. — Антон передал. — Она поставила тарелки на стол. — Сказал, что это в извинений и что вы все очень сильно его подвели, когда отказались пробовать его новую стейк-рыбу. Арсений, услышав это, снова рассмеялся. — Ну — говорил, что не остановится. — Он смахнул выступившие слезы. — Не переживайте. Я с ним сам поговорю. Но, кажется, нас ждет еще много дегустаций. Оксана, после того как Арсений вновь рассмеялся, облегченно выдохнула. — Вот и поговори, пожалуйста, Арс, — взмолилась его сестра, протягивая к нему руки. — А то эти его кулинарные экзерсисы уже стали настоящей пыткой. После такого количества рыбы я, как главный дегустатор, скоро сама начну чешуей покрываться! Она с легким раздражением поставила перед Арсением небольшую тарелку. — Вот это, кстати, тоже от Шастуна. Специально для тебя, — добавила Оксана, прежде чем перейти к детальному описанию остальных блюд. Арсений недоверчиво посмотрел на тарелку. На ней лежала небольшая порция чего-то, подозрительно напоминающего… котлеты? Он осторожно взял вилку. — Что это? — спросил он, обращаясь к Оксане. Но та лишь пожала плечами. — Не знаю. Он сказал, что это его секретный рецепт. Что-то, что тебе точно понравится, а для вас ребята он приготовил, — она сделала паузу, уже представив недовольства Сережи, — рыбные профитроли. Арсений осторожно взял вилку и поднес к носу. Ничего. Только какая-то неопределенная, едва уловимая нотка, которая не могла дать ему никакого представления о том, что он сейчас попробует. Но он знал, что стоит за этими котлетами. Не потому, что чувствовал запах или вкус, нет. Он чувствовал эмоции. Ту самую неуверенность, осторожный интерес и робкую надежду, которую Антон вложил в это блюдо. А еще… волнение. Антон был взволнован. — Интересно, — пробормотал Арсений, уже пробуя котлету. Структура была мягкой, нежной, но при этом держала форму. Что-то мясное, но с каким-то неуловимым оттенком, который Антон, вероятно, пытался маскировать. Он проглотил, пытаясь уловить хоть что-то, что могло бы помочь ему понять. Ничего. Только чистое, незамутненное ощущение — Антона. — И как? — спросила Оксана с присущей ей нетерпеливостью. — Хотя я забыла. Тебе же все равно. — Не все равно, — мягко возразил Арсений, опуская вилку. — Я чувствую. Чувствую, что он старался. Что он хотел, чтобы мне понравилось. И… что он боится. Сергей, до сих пор хмурый, отпил из бокала. — Ну — если ты так говоришь… Значит, не зря он нас тут всех на рыбу подсадил. Хотя эти профитроли, — он кивнул на тарелку с аппетитно выглядящими пирожными, — выглядят куда менее подозрительно. Сергей, наблюдая за Арсением, который со сосредоточенным лицом продолжал уплетать котлеты, почувствовал, как в нем начинает расти беспокойство. Арсений, казалось, входил в транс, полностью погруженный в ощущения, но что-то ускользало от него. Внезапно, выражение его лица сменилось. Удивление уступило место растерянности, затем — панике. Арсений замер, вилка выпала из ослабевших пальцев. — Что такое? — встревожилась Оксана, заметив перемену в нем. Арсений попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он схватился за шею, его глаза расширились от ужаса. Кожа начала покрываться красными пятнами, дыхание стало прерывистым. Паника охватила всех, кто наблюдал за ним. — Арс, дыши и на меня смотри. — Сережа подорвался с места, обхватив лицо друга ладонями — Успокойся, попытайся вдохнуть. Медленно. Что за хуйня, Оксана? Та, словно в трансе, схватила вилку и, быстро попробовав котлету, побледнела — Сереж, они из рыбы. — Катя, звони в скорую! — тут же скомандовал Матвиенко. Антон с улыбкой, готовый к похвале, вошел в зал, предвкушая реакцию друзей на свои кулинарные изыски. Но вместо ожидаемого одобрения его «встретила» паники. Арсения било в конвульсиях, Сережа пытался ему помочь, а Катя, бледная — как полотно — дрожащими руками набирала номер скорой помощи. Оксана — с ненавистью в глазах — кинулась к нему. — Ты ублюдок! — закричала она. — Ты его убить решил?! Это же рыба! У него аллергия на рыбу, понимаешь?! Он же говорил тебе, что не ее… Зачем Шаст, блять! У Антона на мгновение перехватило дыхание, слова застряли в горле, когда он увидел разыгравшуюся сцену. Рыба. Его «секретный рецепт», сделанный с такой осторожностью, с такой надеждой оказался не просто дегустационным блюдом. Он оказался смертельной ловушкой. Все его старания, все его сомнения, вся его неловкость — все это испарилось, оставив только холодный ужас. Арсений — его Арсений — задыхался из-за его глупости, из-за его нежелания слушать. «Аллергия… Рыба…» Эти слова эхом отдавались в голове Антона, с каждым мгновением становясь все более реальными, все более ужасающими. Он хотел, чтобы Арсений почувствовал его заботу, его попытку понять, его любовь, что он вложил в те котлеты. Но вместо этого он дал ему яд. Он видел, как Сережа пытается помочь, как Катя звонит в скорую, как Оксана заливается слезами, слышал, что она рычит ему. И Антон чувствовал себя виноватым. Чудовищно виноватым. — Я… я не знал, — прошептал Антон, его голос почти не слышен среди нарастающей паники. Он попытался подойти к Арсению, но Оксана «отшвырнула» его. — Не смей к нему приближаться! — Мышонок… — прохрипел Арсений — Не надо… Суркова тут же подбежала к брату. — Эй-эй, все хорошо. Все будет хорошо. Где скорая — ебанный рот?!

***

Прибытие скорой помощи стало глотком свежего воздуха в царящей атмосфере паники. Арсению оперативно оказали первую помощь. Ему был введен противоаллергический препарат. Оксана, несмотря на собственный шок, сохраняла хладнокровие, четко отвечая на все вопросы медиков и даже сумела настоять на том, чтобы сопровождать брата в больнице. Она не оставит брата одного ни на секунду. Сережа и Катя, все еще пребывавшие в шоке, поспешили к машине Сережи, чтобы следовать за скорой. Напряжение висело в воздухе, каждый прокручивал в голове последние минуты, пытаясь понять, как могла случиться такая ужасная ошибка. Сергей, как всегда, старался сохранять внешнее спокойствие, но в его взгляде читалась тревога за друга. Катя же, напротив, не могла сдержать дрожи, повторяя про себя инструкции, которые уже успела выучить наизусть. Антон, осознав всю тяжесть своего провала, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его кулинарные амбиции обернулись катастрофой. Но он поручил дела своему су-шефу — человеку, которому доверял, — и бросился к своей машине. В голове звучали лишь слова Оксаны, её гнев и обвинения. Он не мог простить себе свою глупость, своё невнимание к тому, что действительно важно для Арсения. Путь в больницу превратился в гонку со временем. Каждый маневр Сережи, каждый проезд на красный свет сопровождался мысленной молитвой о том, чтобы Арсений был в порядке. Антон ехал следом, чувствуя себя совершенно разбитым. Он видел, как его мечты о признании и восхищении разбились о суровую реальность, оставив после себя лишь след боли и страха.

***

В больнице царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тихими разговорами персонала и редкими всхлипами. Антон, Оксана, Сережа и Катя ждали новостей, каждый погруженный в мрачные мысли. Понимание того, что один- единственный, казалось бы, невинный кулинарный эксперимент мог привести к трагическим последствиям, давило на них невыносимой тяжестью. — Почему?.. Он же, когда попробовал, должен был понять, что там рыба? — тихо задал себе вопросы Шаст. В тусклом коридоре больницы, где время, казалось, застыло, доктор, окинув Оксану сочувствующим взглядом, задал вопрос, который прозвучал как тихий раскат грома: — У вашего брата есть какие-либо хронические заболевания, которые могли бы повлиять на реакцию? Может быть, проблемы с пищеварением? Оксана, с трудом сдержав слезы, покачала головой. — Нет, ничего такого. Только, — она помедлила, вспомнив, — у него Аносмия. Лет с десяти. Из-за травмы. Доктор кивнул, записывая. — Это многое объясняет. Аллергическая реакция могла быть не только сильной, но и протекать с атипичными симптомами, которые Арсений, не ощущая запаха и вкуса, не мог своевременно распознать. Оксана посмотрела на Антона, который стоял поодаль, бледный и подавленный. В ее глазах мелькнула прежняя ярость, но сейчас она была смешана с усталостью и отчаянием. — Антон, — ее голос был тихим, но твердым, — уходи. Антон вздрогнул, словно очнувшись. — Оксана, я… — Уходи, — повторила она, не давая ему договорить. — Пока Арс не оправится. Если ты хоть на секунду посмеешь появиться возле него, в то время как он не выздоровеет, я убью тебя. Понял? Антон потупил взгляд, комки подкатили к горлу. Он кивнул, безвольно отступая. Этот урок был слишком жестоким, слишком горьким. Он не мог спорить с ней, не мог сопротивляться ей.

***

На улице вечерело, когда поднося зажигалку к сигарете, Антон стоял у входа в больницу. Антон глубоко затянулся, сигаретный дым обжигал легкие. Но даже это не могло заглушить гнетущее чувство вины. Он смотрел на темнеющее небо, чувствуя себя потерянным и жалким. В этот момент из дверей больницы вышел Сережа. Он остановился, увидев Антона, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на смесь жалости и упрека. — Везунчики вы — курящие. Хоть как-то можете стресс выпустить. А нам что делать? Переживать, нервничать да ждать, пока какая-нибудь падла повара своего нормально не проинструктирует? Антон кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал, как все внутри него сжалось от горя и вины. Он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть больше эту боль ни в чьих глазах. — Я… я не знаю, что сказать. Сереж, — прошептал Антон, и голос его дрожал, — я такой идиот. Тупой. Блять, знаю, что я, инвалид, вел себя как Огузок ебанный, пытался что-то кому-то доказать. Только что именно — я сам не понял. — Шаст, ты ведь знаешь, что незнание не освобождает от ответственности? Это я тебе как капитан полиции говорю. — Знаю. Так же, как и знаю, что вы все имеете право на меня злиться. — Знаешь, Антон, — голос Сергея стал ниже, — когда это случилось, я — честно — думал, что пристрелю тебя. Всерьез. Прямо там — на месте. У меня же было оружие с собой. Я же капитан полиции, в конце концов. Но потом… потом я подумал, что это как прихлопнуть муху. Бессмысленно и не решит никаких проблем. Ты и так уже наказан, причем по полной. Злиться на тебя глупо: если мыслить критически, и взвесить все, мы все могли оказаться на твоем месте. Арс сволочь скрытная, и оно понятно — почему. И я, и Окси, и Катя ведь знали, могли тебя как-то предупредить, но почему-то тоже этого не сделали. Мы должны были понять, — продолжил Сергей, его взгляд стал жестче, но в нем по-прежнему читалась растерянность. — Мы знали и об аносмии, и об аллергии на рыбу. Вся эта история с созданием меню, твое желание доказать всем, что ты чего-то стоишь. Арсения… Мы должны были быть внимательнее. Мы же ваши друзья, черт побери. — Я сам виноват. Я должен был спросить. Убедиться. Я так хотел отличиться, что забыл об элементарных вещах. О том, что для Арсения главное — безопасность. — Даже если бы спросил, ты бы не получил ответ от Арсения. Он бы не сказал даже под дулом пистолета, не раскрыл тебе всех карт. Я знаю этого чертилу более двадцати лет. Поверь: Арс не тот человек, который так легко изливает душу, тем более он знает, какова цена правды. — О чем ты? — Тох, ты прекрасно знаешь о чем я. Ты знаешь «секрет» о его профессии. Что? Не смотри так Шаст. Я следак, я вижу людей насквозь. И иногда доказательства приходят в мои руки сами, хотя я и не горю желанием их получать. — Я… я не понимаю, Сереж, — пробормотал Антон, чувствуя, как из него «выходят» последние силы. — Ты знаешь, что Арсений не просто так скрывал свою аносмию, — продолжил Сергей, его голос стал еще тише — Он боялся, что это станет для него клеймом, что люди будут считать его неполноценным — особенно в его профессии. Ты ведь сам знаешь, как важен вкус и запах для настоящего повара, а уж для него это главный фактор. Он хотел доказать, что это не помеха, что он может быть лучшим, несмотря ни на что. И он доказывал из года в год. Он сделал паузу, понимая, что заходит слишком далеко, и тут же переключился на другую тему. — Ты на Окси не злись. Она на нервах, так как чуть брата сегодня не потеряла. Остынет, отойдет, и вы спокойно поговорите. Пока мой тебе дружеский совет: сделай, как она говорит. Поверь мне, Шаст. Я Окси знаю, столько же, сколько Арсения. Если эта девчонка сказала, что убьет, она это реально сделает. Такая вот они, чета Поповых: друг другу мозг могут ебать годами, но стоит чему-нибудь приключится с кем-то из них, стоит только узнать, кто виновен, они глотки друг за друга перегрызут. — Сереж, что мне делать?.. Я, видно, все просрал: вас, себя как шефа. Но самое страшное — я просрал, то хрупкое доверие, которое было у нас с Арсом. — Антон, — Сергей положил руку ему на плечо, — для начала, тебе нужно успокоиться. Ты не все просрал. Да, ты сделал ошибку. Очень серьезную. Но это не конец света. Ты молодой, у тебя еще все впереди. Сейчас главное — дать Арсению немного оправиться. Оксана права: тебе стоит пока держаться подальше, дать ей возможность позаботиться о брате. — Но как я смогу жить с этим? — Антон с трудом сдерживал дрожь в голосе. — Я ведь чуть не убил его. Из-за своей дурости. — Ты не убил его, Антон. Это главное. И ты осознаешь свою вину. Это уже много. Дай себе время. Дай время Арсению. Когда он придет в себя, когда страсти утихнут — тогда и сможешь поговорить с ним, объясниться. Искренне. — А если он не простит? Если Оксана… — Оксана не тиран. Она сейчас просто в состоянии шока. Она любит брата, и ее злость направлена на причину его страданий, а не на тебя лично. Ты ей тоже друг. Просто сейчас ей нужно время. И тебе нужно время. Время для осмысления. Для выводов. Когда Арсений придет в себя, когда Окси остынет, я дам тебе отмашку — и ты сможешь с ним поговорить. Антон кивнул, чувствуя, как по плечу пробегает тепло от дружеского прикосновения. Слова Сергея, хоть и резкие, его успокоили. Он не пытался оправдать его, но и не осудил окончательно, предоставив ему шанс на искупление. И это было то, что ему сейчас нужно больше всего. — Спасибо, Сереж, — тихо произнес Антон, наконец поднимая глаза. В его взгляде читались не только смятение, но и проблеск надежды. — Я… я постараюсь. Постараюсь не обосраться еще больше. Сергей усмехнулся, отдергивая руку. — Вот и отлично. А теперь иди домой. Отдохни. И, черт возьми, учись на своих ошибках. Это был самый дорогой урок. И, да, я сейчас не шучу. Еще раз такое повторится — мне будет похуй, на какой срок я сяду, но я тебя пристрелю. Все. Дуй домой. С нас на сегодня хватит.