За гранью вкуса: Искусство понимания человеческой души

«Поехать домой. Надо ехать домой!» — твердит разум, пока Шастун выруливает с парковки больницы. Его руки сжимают руль с такой силой, что костяшки пальцев белеют. Маршрут до собственной квартиры давно выучен наизусть: два поворота, светофор, потом еще один. Но на первом же перекрестке что-то внутри него ломается, и он, не отдавая себе отчета, поворачивается. Дорога до ресторана проходит как в тумане. Перед глазами то и дело всплывает картина: Арсений — бледный, губы синеют, кадык дергается в конвульсиях, пытаясь «протолкнуть» хоть глоток воздуха. Антон давит на газ сильнее, словно пытаясь убежать от этого наваждения. Но от себя не убежишь. У входа в «Peur-ne fais pas-ne crains pas» горит тусклый свет. Служебный вход, разумеется, открыт. Антон толкает тяжелую железную дверь, и его встречает знакомый запах — смесь специй, свежей выпечки и металла. Запах, который раньше казался ему родным. Сейчас от него тошнит. На кухне кипит работа. Позов — су-шеф, его правая рука, человек, на котором держится половина ресторана — стоит у центральной стойки и тихим, но уверенным голосом раздал указания: — Марина, соус для утки: меньше тимьяна, больше апельсиновой цедры. Андрей, не торопись с подачей, дай мясу отдохнуть. И кто-нибудь — ради бога — уберите эту рыбу с разделочного стола! Рыба. Антон вздрагивает, услышав это слово, и на мгновение замирает в дверях. Позов замечает его первым: — Шаст?.. Антон ничего не отвечает. Он проходит через кухню, чувствуя на себе взгляды поваров. Кто-то из них что-то спрашивает — кажется, про меню на завтра. Шастун отмахивается, не глядя на них, и идет дальше. Мимо стойки, где еще вчера они с Арсением спорили о балансе вкусов. Мимо холодильника, в котором, возможно, до сих пор лежит та самая злополучная рыба. Мимо всего, что напоминает ему о катастрофе. — Ты нахуй сюда приперся? — нагнав его и сбавив тон, вопросил Дима. — Тебе домой надо, а не вот это все. Антон замирает на полпути к своему кабинету. Его спина напряжена, плечи каменные. Он даже не оборачивается — просто стоит, вцепившись взглядом в дверь, которая находится в конце коридора. — Мне надо работать, — вздохнул Шастун. — «Работать»?! — Позов подошел ближе к нему, его голос стал тихим, но твердым. — Шаст, ты сейчас ни хрена не сможешь работать. Посмотри на себя. Ты как зомби. Какой из тебя шеф? Ант сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Дима прав. Черт возьми, он всегда прав. Но признать это — значит — признать собственное бессилие, а Шастун не привык проигрывать. — Меню. У нас меню не готово, — выдавил он. — Осталось меньше двух недель, а у нас… — А у нас есть я, — перебил Позов, и в его голосе прорезались «командирские» нотки. — Ты забыл, что я твой су-шеф? Кухню я беру на себя. Иди в кабинет. Отдохни. Нахуй. Антон наконец поворачивается. В глазах усталость, под ними темные круги, которых еще вчера не было. Он хочет возразить, привести сотню аргументов, но все они рассыпаются в прах, натыкаясь на спокойную уверенность Димы. — Разработка меню, — мягко добавил Позов. — С нее и начнешь. Когда придешь в себя. А сейчас — проваливай, Шаст. Серьезно.

***

Кабинет встречает шеф-повара привычным запахом: кожа кресла, бумага, кофе. Антон закрывает за собой дверь, и тишина обрушивается на него, давящая, тяжелая. Он садится за стол, смотрит на разложенные рецепты, на исписанные листы с заметками, на наброски. И ничего не видит. Пальцы сами тянутся к папке с текущими позициями. Он открывает ее, перебирает страницы, останавливается на нужной. Рыбное блюдо. Антон замирает, глядя на аккуратно выведенное название. В голове мгновенно вспыхивает картинка: Арсений с его вечным «Нет, не то», с его прищуренными глазами, в которых читался вызов. «Ты можешь лучше, Шастун», — услышал он его голос. Антон отбрасывает папку, словно она обжигает пальцы. Откидывается на спинку кресла, закрывает лицо ладонями. — Блять, — выдохнул он в пустоту. Перед глазами — Арсений. Бледный. Губы которого синеют. Эти трясущиеся руки, сжимающие горло. И звук — хриплый, удушающий. До сих пор мороз по коже от него. Антон ударил кулаком по столу. Боль разогнала наваждение, но лишь на секунду. Арсений возвращается. Снова и снова. Он занимает собой всё пространство в голове Шастуна, не оставляя места ни для рецептур, ни для пропорций, ни для баланса вкусов. — Ебаный в рот, — прошептал Антон, глядя в потолок. — Что ж ты делаешь со мной, а? Рыба. Следующая позиция — из рыбы. А он даже смотреть на нее не может. Потому что каждый раз видит не филе и не соус — он видит Арсения. Видит, как тот задыхается. И чувствует, как внутри него самого медленно перекрывается кислород. — Нет, Шаст, так нельзя, думай! Думай, идиот. Думай! Это все на, что ты сейчас способен. Он сидит так, наверное, минут десять. Может, двадцать. Время в этом кабинете словно застыло, превратившись в тягучую массу. Глаза закрыты, но перед ними все та же картина: Арсений, хватающий ртом воздух; Арсений с синими губами; Арсений, которого увозит «скорая». — Какого хрена ты не сказал? Какого хрена, а? Вопрос повисает в воздухе, не находя ответа. Шастун открывает глаза, смотрит на разбросанные по столу бумаги, на папку с меню, которую он отшвырнул. Взгляд цепляется за телефон, лежащий на краю стола. Оксана. В голове вспыхивает обрывок разговора, который он подслушал тогда — в больнице. Точнее, не подслушал — услышал краем уха. Оксана говорила с врачом, её голос был тихим, встревоженным. Антон тогда не придал значения этим словам: слишком был занят мыслями, страхом. Но сейчас… Он хмурится, открывает ноутбук. Экран вспыхивает, заливая кабинет холодным белым светом. Пальцы замирают над клавиатурой: вопрос, который он хочет задать, кажется абсурдным. Нелепым. Как называется болезнь, при которой человек не чувствует вкуса? Антон сглатывает, однако всё же вбивает запрос в поисковую строку то, о чем сказала Суркова пару часов назад. Результаты появляются мгновенно. Десятки ссылок, сотни статей. Сердце пропустило удар. «Аносмия — потеря обоняния, при которой человек не способен воспринимать запахи. В 95% случаев аносмия сопровождается агевзией — частичной или полной утратой вкусовой чувствительности, поскольку вкус на 80% зависит от обоняния». — Аносмия, — произнес Антон, попробовав слово на вкус. Оно чужое, медицинское, бездушное. Не вяжется с Арсением — с его прищуренными глазами, с его едкими замечаниями, с тем, как он… как он оценивал блюда. Шастун открывает вторую статью. И третью. И четвертую. «Причины аносмии могут быть различными: — врожденные аномалии, черепно-мозговые травмы; — инфекционные заболевания, полипы в носу, длительное употребление некоторых лекарственных препаратов». Он лихорадочно читает, впиваясь глазами в каждое слово. Ноутбук шумит вентилятором, экран пестрит вкладками: открыты статьи на медицинских порталах, форумы, научные работы. Антон не разбирается в медицине, никогда не интересовался ею. Но сейчас он готов выучить всё, что связано с этим состоянием. «Человек с аносмией не чувствует запахов: ни приятных, ни отвратительных. Для него не существует аромата свежего хлеба, кофе, цветов. Мир становится «плоским», лишённым одного из важнейших измерений». Антон откидывается на спинку кресла, закрывает лицо ладонями. — Боже! — выдохнул Шаст. — Твою мать… Он думает о том, сколько раз они стояли рядом на кухне. Сколько раз Арсений нюхал специи, ингредиенты, соусы. Антон всегда думал, что это часть его метода — странного, эксцентричного, но гениального. Он видел, как Арсений подносит баночку с паприкой к носу, как вдыхает аромат, как кивает или качает головой. — Ты не чувствовал, — шепнул Антон, и голос его срывается. — Ты вообще нихера не чувствовал. Он открывает новую вкладку, ищет дальше. «Агевзия — потеря вкусовых ощущений. Человек не различает сладкое, солёное, кислое, горькое и умами. Пища становится однородной массой, лишённой вкусовых оттенков». — Как ты это делал? — спросил Антон в пустом кабинета, словно Арсений мог услышать. — Как, блять, ты оценивал мои блюда, если не чувствовал ни вкуса, ни запаха?! Вопрос тонет в тишине кабинета. Антон сидит, уставившись в экран ноутбука, где до сих пор светятся строки медицинских статей — бездушные, сухие, но кричащие. Аносмия. Агевзия. Слова, которые переворачивают всё с ног на голову. Он трёт лицо ладонями, пытаясь разогнать липкий туман в голове, но перед глазами снова и снова Арсений. Как тот нюхает специи, как хмурится, пробуя соус, как выносит вердикт: «Нет, не то». Всё это было спектаклем? Или чем-то большим?.. Шастун не знает. И от этого незнания хочется выть. Кабинет на него давит. Стены, увешанные дипломами и меню, кажутся ему чужими. Он поднимается с кресла, делает шаг к двери, но замирает: там голоса. Приглушённые, но различимые. Это Позов. Антон задерживает дыхание. — Да, Кать, я понимаю… Нет, я его запер пока. Пусть остынет. Ты же знаешь Шаста. Он сейчас на нервах, а если сорвётся и поедет в больницу, Оксана его самого туда уложит. Или он сам себе что-нибудь сделает сгоряча. Слышно, как Дима меряет шагами коридор. Антон прижимается ухом к двери. — Что с Арсом?.. Кать, не молчи… Осложнения? Какие ещё «осложнения»?! — голос Позова сорвался. — Понял… понял. Да, я присмотрю за Шастуном. Ты там держись. Ладно? Если что — сразу звони. Осложнения. Слово бьёт под дых. Антон отшатывается от двери, в груди разрастается колючий холод. Он будто не дышит. Он сейчас сломает эту дверь. Он хочет открыть дверь. Он давит на ручку — вниз… Щелчок. С другой стороны. — Позов! — рыкнул Шастун. Результат — отрицательный. — Открой дверь, блять! Тишина. — Дима, открой! Я сказал: открой!!! — Антон постучал кулаками в дверь — та дрожит, но не поддаётся. Он дёргает ручку снова и снова — бесполезно. Кто-то из поваров по приказу Позова провернул ключ в замочной скважине с той стороны. Его заперли. Как нашкодившего пса. — СУКА! ВЫ ЧЕ ТВОРИТЕ?! ПОЗОВ! Тишина звенит в ушах. Антон бьётся в дверь плечом — боль вспыхивает в суставе, отрезвляя его лишь на секунду. Он матерится так, что краска со стен готова осыпаться. Все этажи русского языка, все известные ему конструкции — всё летит в запертую дверь. — Дима, я тебя по-хорошему прошу… открой. Мне надо к нему. Мне надо. — Антон уже зашептал, его лоб был прижат к холодному дереву. — Пожалуйста… За дверью шаги. Ближе. И голос Позова — уставший: — Нет, Шаст. Для твоего же блага. Оксана меня живьём сожрёт, если я тебя сейчас выпущу. И тебя докучи там же закопает, если ты явишься. Да и ты сам… сам знаешь, что натворишь. Посиди. Остынь. Утром поговорим. — «Утром»?! — Шастун снова вскипел. — «Утром»?! Да пошёл ты! Я тебе это припомню! Ты у меня до конца жизни посуду мыть будешь, слышишь?! Ты не су-шеф, ты крыса поганая! Позов не отвечает. Шаги удаляются. Антон сползает по двери на пол. Тишина. Он сидит, обхватив голову руками, и перед глазами — Арсений. Бледный. С синими губами. И слово, которое он услышал за дверью, — «осложнения» — бьётся в висках. Так проходит ночь.

***

Утро встречает ресторан запахом свежей выпечки и кофе. Повара уже на ногах — одни чистит овощи, другие разбирает поставку рыбы, третьи настраивает плиты. Всё как обычно. Только воздух в коридоре возле кабинета шефа — звенящий, напряжённый. Все знают, что произошло ночью. Все слышали крики. И все стараются не смотреть на дверь, за которой, если верить слухам, до сих пор сидит Шастун. Ровно в восемь Позов лично подходит к двери, достаёт ключ и проворачивает его в замке. Щелчок. Он делает шаг назад. Дверь распахивается. Антон Шастун стоит на пороге. Глаза красные, под ними залегли тёмные круги, волосы взъерошены, рубашка помята: Шаст так и просидел в ней всю ночь на полу. Но спина прямая. Челюсть сжата. Взгляд — не замученный, а холодный, стальной. Взгляд шефа, который только что пережил личный ад и вышел из него с правом отыграться на всех окружающих. Антон проходит на кухню, и воздух вокруг него словно сгущается. Повара замирают. Кто-то роняет нож — звон металла о кафель разлетается по помещению. — Марина, — голос Антона — ледяной, спокойный, и от этого в сто раз страшнее, — что это за дерьмо? Марина, та самая, которой Позов вчера давал указания, замирает над тарелкой с уткой. Соусник в её руках дрожит. — Это… это утка с апельсиновым соусом, шеф… — «Утка»? — Антон взял тарелку, поднес ту к лицу, понюхал содержимое. — Ты чем её поливала? Тимьян? Ты перебила апельсиновую цедру тимьяном так, что теперь это пахнет не уткой, а полем, на котором утку когда-то видели. Выбрось. И сделай заново. Тарелка летит в мусорное ведро с грохотом. Марина бледнеет и кивает. — Андрей, — Шастун резко развернулся к парню, который как раз достал из духовки запечённую рыбу, — положи рыбу обратно. — Но она уже… — Обратно, я сказал! Она пересушена, как моя вера в человечество. Ты её передержал. Даже я отсюда вижу, что текстура — как у подошвы. Кто так делает?! Ты в ресторане работаешь или в столовой для собак?! Андрей молча запихивает рыбу обратно в духовку, не смея возразить. Антон двигается по кухне, и каждое его слово — как удар хлыста. Он не увольняет никого. Он делает хуже: называет вещи своими именами, и от этого у подчиненных кровь стынет в жилах. — Это что за нарезка?! — Шастун остановился возле разделочной доски, где лежали овощи. — Кто резал лук?! — Я, — подал голос молодой повар. — Ты что, топором рубил его? Это не лук, это команда инвалидов — после войны. Переделать. Соломкой. Тонкой. Чтобы каждая полоска была как волосок. Понял? Парень краснеет до корней волос и кивает. — Супы сегодня кто ставил? — не отступал шеф-повар. И так продолжается уже около получаса. Никто не уволен, но каждый чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку. Повара бегают, переделывают все, исправляют, и кухня гудит, как растревоженный улей. Страх и уважение смешались в воздухе, создавая ту самую атмосферу, которая когда-то сделала «Peur-ne fais pas-ne crains pas» легендой. Но Антон не останавливается. Он не может остановиться. Потому что стоит ему замедлиться — и перед глазами снова Арсений. Снова синие губы. Снова слово «осложнения». И он снова видит рыбу — ту самую, из-за которой всё случилось. Он подходит к холодильнику, рывком открывает дверцу и достаёт лоток с рыбным филе. Смотрит на него. Пальцы сжимают край лотка так, что пластик трещит. — Шеф! — Голос Позова разрезает гул кухни. Антон оборачивается — и видит, что Дима стоит в дверях — запыхавшийся, и в глазах у него слезы. В руке — телефон, экран которого ещё светится. — Шастун! — повторяет Позов, и его голос дрожит. — Арс… Арс пришёл в себя. Антон замирает. Лоток с рыбой выскальзывает из рук и падает на пол с глухим стуком. Вся кухня, только что гудящая, мгновенно замолкает. Тишина — такая, что слышно, как у кого-то из поваров дрожит в руках нож. — Что? — хрипло переспросил Антон, не поверивший другу. — Катя написала. Только что. Он очнулся. Врачи говорят: состояние стабильное, — Позов сглотнул, по его щеке скатилась слеза. — Давай, Шаст. Я подстрахую. Поезжай. Антон смотрит на него секунду. Две. Три. А потом срывается с места. Он бежит через кухню, расталкивая поваров, сдирает с себя фартук на ходу, бросает его прямо на пол. У двери на мгновение замирает и оборачивается к Диме. — Поз… — Поезжай, блять! — рявкнул Дима, и в этом рыке — приказ, просьба и тысяча слов, которые им не нужно произносить вслух. Антон вылетает за дверь. Через минуту слышен звук заводящегося мотора. А ещё через секунду — визг шин. Позов выдыхает. Поднимает с пола фартук шефа, отряхивает его, вешает на крючок. Поправляет свой фартук. Обводит взглядом притихшую кухню. — Ну? Чего встали? Слышали шефа? Работать! Марина, утка! Андрей, рыба! Живо! Кухня снова оживает. Как будто и не было ничего. Но в воздухе всё ещё висит непроизнесённое, острое, как лезвие ножа: «Он очнулся. Он жив».

***

Антон вылетел из ресторана, даже не взглянув на часы. Восемь либо девять утра? Какая к чёрту разница? Единственное, что имело значение, — слова Позова, эхом бьющиеся в висках: «Арс пришёл в себя». Двигатель взревел, и машина, повинуясь его свинцовой ноге, рванула с места. Город за окном, казалось, существовал отдельно от него: люди шли по делам, всё ещё горели утренние фонари, а лёгкий туман с Невы окутывал проспекты. Но для Антона это был просто смазанный фон. Он проскакивал перекрёстки, едва сбрасывая скорость, сжимая руль с такой силой, что побелели костяшки. В голове билась одна мысль: «Арс. Живой. Очнулся. Скорее!» Перед глазами всё ещё стояла та картина: синие губы, остекленевший взгляд; и этот страшный, хриплый звук борьбы за глоток воздуха. Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вдавил педаль в пол. Через пятнадцать минут он, взвизгнув шинами, затормозил у входа в больницу. Сердце колотилось где-то в горле. Антон выскочил из машины, забыв её запереть, и ринулся к стеклянным дверям приёмного покоя. В этот момент из больницы, натягивая на ходу куртку, вышел Серёжа Матвиенко и буквально врезался в него. — Стоять, Шастун! — Невысокий, коренастый армянин с цепким взглядом выставил руку вперёд, упираясь ладонью в грудь Антона. — Куда разогнался? Решил сразу в реанимацию? Без очереди? — Серёж, отойди! — рыкнул Антон, пытаясь обойти его. — Мне к нему надо! Я должен его увидеть! — «Должен» он, — хмыкнул Матвиенко, не двигаясь с места. — Ты себя со стороны видишь? Глаза бешеные, руки трясутся. Ворвёшься туда — и кого ты там успокоишь? Арс только очухался, ему сейчас не до твоих истерик. — Серёга, я тебя по-хорошему прошу… — Шастун сжал кулаки, с трудом контролируя себя. — Дай пройти. Я всю ночь не спал, я чуть с ума не сошёл, пока он там… Я должен. — «Должен» он, — опять передразнил Серёжа, но уже спокойно. — А ничего, что там Оксана сейчас? Ты её видеть хочешь? Она, знаешь ли, пиздец как зла. И на тебя — в том числе. Зайдёшь сейчас — она тебя прямо в палате и прикопает. А мне потом отчитывайся перед врачами — насчет того, что у них в коридоре труп лежит. Антон замер, вспомнив взгляд Оксаны там, в ресторане: «Ты его убить решил?!» — Я не могу просто сидеть и ждать, — заканючил он, точно ребенок — Можешь, — отрезал Матвиенко и критически оглядел его с головы до ног: помятая рубашку, в которой тот просидел всю ночь взаперти, всклокоченные волосы, красные глаза. — Ты на себя в зеркало вообще смотрел? Ты на смерть похож, Шаст. С таким видом неясно, кто кого угробить собирался. Зайдёшь ты сейчас, и Арс, увидев это, решит, что ты сам на тот свет собрался. Оно тебе надо? Антон опустил взгляд на измятую одежду. — Что ты предлагаешь? — прохрипел он. — Поезжай домой, — отчеканил Серёжа. — Приведи себя в порядок. Душ. Переодеться. кофе. Вернёшься через пару часов. К тому времени, может, Оксана немного пар выпустит. Я попробую с ней поговорить. А пока — не маячь. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — резко перебил Серёжа, и в голосе послышалась сталь. — Я сам чуть с ума не сошёл, пока вы там… Сейчас не время для самодеятельности. Ты либо делаешь, как я говорю, либо я звоню Оксане и говорю, что ты тут, внизу, дежуришь. Она мигом спустится, и тогда уже мало никому не покажется. Антон несколько секунд сверлил его взглядом. Внутри всё кипело от желания немедленно прорваться к Арсению, но разум постепенно брал верх. — Ладно, — согласился он, отступая на шаг. — Ты мне напишешь, как только её выведешь. Сразу. Понял? — Понял, — Серёжа хлопнул его по плечу. — Поезжай, Тоха. И приведи себя в божеский вид. А то на тебя смотреть страшно. Антон бросил последний взгляд на окна больницы, где там, на втором этаже, лежал Арсений, и, развернувшись, пошёл обратно к машине. Ему нужно было выдохнуть, взять себя в руки. Всего пара часов.

***

Эти пара часов превратились в пытку. Дома он машинально принял душ, сменил рубашку и даже заставил себя выпить кофе, но мысленно всё это время был в больнице. Он то хватался за телефон, ожидая сообщения от Серёжи, то принимался мерить шагами гостиную. Есть не мог: кусок в горло ему не лез. Наконец, не выдержав, он снова прыгнул в машину и рванул обратно. Когда он подъехал, было около одиннадцати утра, но Серёжа так и не объявился. Антон заглушил двигатель и быстрым шагом направился к главному входу. В вестибюле, прямо у стойки регистрации, стоял Матвиенко и что-то втолковывал девушке в белом халате. — Сколько можно?! — гаркнул Антон, подлетая к ним. — Девушка, мне нужна палата Арсения Попова. Срочно! — Минуточку, — испугалась она. — У него в палате уже есть посетители… — Плевать! — Шаст, ты чего творишь? — одёрнул его Серёжа. — Я ждал больше двух часов! — прошипел Антон. — Больше не могу. Скажи мне номер палаты. Серёжа вздохнул, видя, что Шастуна не остановить, и сказал этаж и номер палаты. Антон ринулся к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Нужное отделение он нашёл быстро. Но, когда уже подходил к палате, его шаги замедлились. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился голос Оксаны — дрожащий, срывающийся на крик: — …я тебя, дурака, всю жизнь знаю! Ты почему такой безответственный, а, Арс?! Нет. Ты мне скажи! Ты же знаешь, что тебе нельзя рыбу! Ты знал! И всё равно полез к нему на кухню — как… как… Она заплакала. — Ты совсем о себе не думаешь! Обо мне! О нас! Мы же чуть тебя не потеряли, слышишь? Не смей так больше! Никогда! Никогда! Антон замер у двери, боясь пошевелиться. Сердце сжалось от боли. Он осторожно заглянул в щель. Оксана, хрупкая, светловолосая — с покрасневшими от слёз глазами — стояла на коленях возле больничной койки и, сжимая брата в объятиях, рыдала, уткнувшись ему в плечо. Арсений, бледный как полотно, но уже в сознании и даже с лёгкой улыбкой, обнимал её в ответ. Он медленно, успокаивающе гладил сестру по волосам, а взгляд был одновременно «уставшим» и безмерно нежным. Антон стоял, не в силах отвести взгляда. Арсений был жив. Он дышал. Он улыбался. И от этого к горлу подкатил ком. В этот момент Арсений, продолжавший гладить рыдающую сестру, чуть повернул голову и встретился взглядом с застывшим в дверях Антоном. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то тёплое, понимающее, а затем он едва заметно качнул головой. «Не сейчас». Антон отступил на шаг и скрылся за косяком. Рядом неслышно возник Серёжа. — Ну что, убедился? Живой твой Арс. А сейчас Шаст, будь любезен, — он сделал паузу. — Свали. Видишь же, что сейчас не самый подходящий момент. Я через час выведу Оксану — тогда зайдёшь. Антон поднял глаза на Матвиенко и молча кивнул. Он был готов ждать. Столько, сколько потребуется.

***

Но прошел час, потом второй, третий, четвертый. За окнами больницы начало темнеть, а Оксана и не думала уходить. Антон, изнывающий от нетерпения, нарезал круги по коридору, прячась за косяками, пожарными щитами и кадками с фикусами, лишь бы не попасться ей на глаза. И каждый раз, проходя мимо палаты, он слышал одно и то же: Серёжа и Арсений в два голоса уговаривали Оксану уехать домой. Точнее, пытались: с тем же успехом можно было уговаривать кирпичную стену подписать отказ от претензий. Антон, притаившись за поворотом, как заправский шпион, втянул шею. — Оксан, — голос Серёжи прозвучал устало, но терпеливо, словно он в десятый раз объяснял стажёру правила задержания, — ты вторые сутки на ногах. Поезжай, поспи. Я останусь. Ты же знаешь, я Арса в обиду не дам. Ну что ты — в самом деле? — Сереж, отстань. Я не уеду. — Мышонок, — подключился Арсений, когда устроился на подушках, — ты себя убьешь. Со мной всё нормально. Езжай домой, я тебя прошу. Иначе к утру у меня будет не сестра, а зомби в домашних тапочках. Оно мне надо? — Нет! — запротестовала Оксана. — Я от тебя не отойду. Пока не пойму, что тебя можно оставить одного и ты снова не выкинешь какой-нибудь фортель. Я тебя знаю. Ты опять начнёшь геройствовать, а я потом с ума сойду. В палате повисла тишина. Серёжа тяжело вздохнул — Антон прямо-таки увидел, как тот трёт переносицу, пытаясь придумать новый аргумент. — Ну, Оксана Сергеевна, — начал он, и в его голосе прорезалась та самая менторская интонация. — Давай мыслить логически, как на допросе. Ты сидишь тут. Арсений лежит тут. Ты уставшая, он уставший. Кто кому помогает? Может, наоборот — ты ему силы высасываешь? Как энергетический вампир? Я читал, такое бывает. — Серёж, ты что несёшь? — фыркнул Арсений. — Какие вампиры? — Самые обыкновенные — капитанские, — не сдался Матвиенко. — Ты в курсе, что после тридцати часов без сна у человека мозг работает на уровне выпившего бутылку водки. Оксан, ты сейчас по документам пьяная. А сидишь с больным. Где логика? Я, как капитан полиции, тебе говорю: это административное нарушение. — Штрафуй, — отозвалась Оксана. Антон, стоя за углом, с трудом сдержал смешок. Оксану не переубедить: упрямая, как брат, только ростом ниже — и словами больнее бьёт. Серёжа не унимался и заходил с другой стороны: — Оксан, ну давай хоть на полчаса. Сходи в буфет и кофе выпей. Или в душ. Или просто пройдись. Тебе надо кровь разогнать. А я тут посижу, прослежу, чтобы твой брат не сбежал в окно и не пошёл рецензию на больничную еду писать. — Он не сбежит, потому что я с него глаз не спущу, — отрезала Оксана. — Да я вообще-то ещё слаб, чтобы бегать, — вставил Арсений. — Можешь не переживать. Ну — правда, Мышонок. Ну что ты как наседка? Я жив и здоров относительно. Даже согласен съесть больничный суп, если это тебя успокоит. — Ты? Согласен съесть больничный суп? — Оксана, кажется, даже привстала со стула. — Всё, теперь я точно не уйду. С тобой явно что-то не так: ты, Арсений Попов, который в прошлом году раскритиковал ресторанный борщ в пух и прах, согласен на столовскую еду? У тебя температура? Бред? Ты меня пугаешь. — Ну, знаешь ли, после реанимации вкусы меняются, — философски заметил Арсений. — Может, мне теперь вообще нравится пресная еда. Может, я стану неприхотливым. Буду есть гречку без соли и радоваться жизни. — Не поверю, пока не увижу, — хмыкнула Оксана. — Вообще — не пытайся меня отвлечь, Арс. Я остаюсь. Хоть на сутки, хоть на двое, хоть на пятьдесят. Если понадобится — аренду тут сниму. Устроюсь медсестрой. Буду впадать в прострацию от осознания того, что ты снова что-то выкинешь — уже на профессиональной основе. — Оксан, — Серёжа всплеснул руками. — Ну что ты как маленькая? Я капитан полиции. Я три года в угрозыске служил. Я умею сторожить. Даже если твой брат решит выкинуть фортель, я его заверну в одеяло и пристегну наручниками к батарее. Всё по уставу. — Во-первых, это превышение полномочий, — парировал Арсений. — Во-вторых, я всё ещё тут и всё слышу. — А в-третьих, — подхватила Оксана, и Антон услышал в её голосе улыбку, — Сережа, единственный, кого ты можешь наручниками пристегнуть к батарее, — это самого себя, чтобы не храпеть на стуле всю ночь. Ты в курсе, что ты храпишь, как медведь в берлоге? Арсению нужен покой, а не твои ночные рулады. — Я не храплю! — возмутился Серёжа. — Храпишь, — отреагировали Арсений и Оксана. Антон, стоя за углом, зажал рот ладонью, чтобы не заржать в голос. Эти трое пикировались уже второй час — конца и краю этому видно не было. Оксана держала оборону, как спартанский воин. Серёжа, судя по звукам, применил последний козырь, и в воздухе поплыл запах больничного кофе из автомата. — Вот, — сказал он примирительно, — давай хоть кофе выпьем. Как цивилизованные люди. Обсудим твою паранойю в спокойной обстановке. С сахаром. И печенькой. — Печенька — это подкуп, — подметила Оксана. — Но кофе я выпью. Спасибо. Однако всё равно не уйду. — Да понял я уже, — вздохнул Серёжа. — Ты, Попова, хуже бетонной стены. Вся в брата. — Я слышал, — оповестил Арсений. — Ты и должен слышать. Я для тебя стараюсь. Антон прислонился затылком к прохладной стене и прикрыл глаза. Из палаты доносились приглушённые голоса, и он понимал: Оксану не переубедить. Тогда в голову и пришла она, безумная, абсолютно идиотская идея. Антон открыл глаза, отлепился от стены и на цыпочках пошёл к выходу. Его шаги эхом разносились по пустому больничному коридору, а в голове уже крутился план — настолько бредовый, что Шастун сам себе удивлялся. Он спустился вниз и вышел на улицу через служебный вход, оглядываясь, чтобы не нарваться на охрану. Вечерний октябрьский холод обжёг лицо. Антон поднял голову и оглядел фасад. Палата Арсения находилась на втором этаже. Окно выходило в тихий больничный двор, заросший старыми липами, почти не освещённый. Под подоконником, прямо как по заказу, тянулась широкая чугунная труба отопления, вся в паутине трещин, ржавчины и многолетней краски, облупившейся, как чешуя старого дракона. Чуть выше — узкий выступ карниза, достаточно крепкий на вид, чтобы удержать взрослого мужчину, если тот, конечно, не будет делать резких движений. Антон осмотрел этот маршрут с таким лицом, будто прикидывал рецепт самого дебильного блюда в своей карьере. В любой другой день он послал бы себя к чёрту за одну мысль о таком. Но сейчас это был единственный шанс. — Антон Андреевич, — пробормотал он себе под нос, разминая пальцы и глядя наверх, — вы шеф-повар мишленовского ресторана, налогоплательщик, взрослый мужик, но сейчас полезете по трубе, как пацан, который хочет стырить яблоки в чужом саду. Поздравляю. Вы в жизни достигли всего. А ума так и не нажили. Аплодирую стоя. Браво, блять. Он глубоко вздохнул и ухватился за трубу. Металл был ледяным, скользким от вечерней сырости, пальцы сразу заныли от холода. Антон подтянулся, упираясь носками ботинок в ржавые крепления, и начал подниматься — медленно — рывками, с грацией раненого медведя, штурмующего дерево. — Это всё ты, Попов, — шикнул он, подтягиваясь на руках и чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — Это ты виноват. Ты и твоя аллергия. Ты и твоя дурацкая привычка всё скрывать. Ты и твои дурацкие… дурацкие «ты», в общем. Я, Антон Шастун, который вчера орал на су-шефов и швырялся тарелками, сейчас ползу по трубе в больницу. Как романтик хренов. Как Ромео из дешёвой постановки. Ромео, блять, только без лестницы и с перспективой свернуть шею. Если бы мне кто сказал такое год назад — я бы рассмеялся тому в лицо. А сейчас… Господи, какой позор. Он перехватился выше, труба скрипнула, и Антон замер, прижавшись к холодному металлу всем телом. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а оттуда, кажется, провалилось дальше — в подвал, где хранились больничные трупы. — Так, спокойно, Шастун, спокойно, — перевел он дух. — Это просто труба. Ты держишься. Ты не упадёшь. Ты сильный. Ты целыми днями месишь тесто, таскаешь кастрюли и рубишь мясо. У тебя мышцы есть. Ты справишься. Он подтянулся ещё на полметра. — А вот Позов бы не справился. Позов бы уже висел вниз головой и орал матом. Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас? «Шаст, ты куда полез? Тебе что, земли мало? Решил добавить в меню блюдо из разбитого повара?» Очень смешно, Дима. Я сам над собой сейчас смеюсь, спасибо, не надо. Труба снова скрипнула. Антон вцепился в неё так, что побелели костяшки. — Господи, если ты есть, если ты там — наверху — слышишь главного атеиста французской кухни, — зашептал он, глядя в темнеющее небо, — сделай так, чтобы эта хреновина не отвалилась от стены. Я тебя прошу. Не ради меня. Ради Арса. Ему будет грустно, если его шеф-повар размажется по асфальту. Он будет скучать. Ну, по крайней мере, по моей еде точно. Хотя — учитывая его аллергию… может, и нет. Но ты всё равно сделай. Пожалуйста. Я больше никогда не буду орать на подчиненных. Ну — или почти никогда. Он лез всё выше, обдирая ладони о ржавый металл. Рубашка прилипла к спине от пота, волосы растрепались, одна пуговица на манжете предательски отлетела и унеслась куда-то в темноту. Антон проводил её взглядом. — Прощай, пуговица. Ты была хорошей пуговицей. Ты держалась до последнего, в отличие от моего здравого смысла. До карниза оставалось метра полтора. Антон оценил расстояние, перехватился за следующий крепёж и вдруг понял, что левая нога соскользнула с опоры. Он повис на одних руках, болтаясь над ночным двором больницы, как мешок с картошкой. — БЛЯТЬ! — вырвалось у него, но он тут же закусил губу, вспомнив, что в окнах палат могут быть люди. — Блять, блять, блять… Нога… Где эта чёртова опора? ага, вот она… Фух… Он нащупал ботинком стык трубы, упёрся, снова подтянулся и наконец добрался до карниза. Пальцы вцепились в бетонный выступ. Антон перевёл дух. Лоб был мокрым. Спина была мокрой. Всё, абсолютно всё было мокрым, включая носки. — Всё, считай, что я уже альпинист, — пробормотал Шаст, пытаясь восстановить дыхание. — Осталось дотянуться до окна, постучать и сделать вид, что я так каждый день хожу. Добрый вечер, Арсений Сергеевич. Оцените наш новый сервис: доставка шеф-повара прямо в палату через окно. Быстро, удобно. И никакой Оксаны. В этот момент в кармане джинсов пиликнул телефон. Антон, балансировавший на карнизе и чувствовавший себя цирковым эквилибристом, выудил мобильник. Сообщение от Серёжи: «Всё, удалось вывести Окси из палаты под благовидным предлогом. У меня есть минут пятнадцать, максимум двадцать. Давай — быстро. Шастун, я серьезно». — Охуительно вовремя, Матвиенко. — Антон и подтянулся к окну. Сквозь стекло он увидел Арсения. Тот сидел на кровати, прислонившись к подушкам, и, судя по всему, пребывал в полном сознании. Капельниц уже не было, и выглядел он, на удивление, бодро Увидев лицо Антона за окном, Арсений сперва изумлённо моргнул, потом склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые бесенята — знакомые, колючие, абсолютно живые. Он медленно откинулся на подушки, скрестил руки на груди и, не делая ни малейшего движения, чтобы помочь, просто наблюдал за этим абсурдом. С таким же выражением лица смотрят на особенно неудачную подачу блюда в ресторане: «И что это за чудо?» Антон дёрнул раму. Закрыто. — Открой! — Антон еле пошевелил языком, балансируя на карнизе и чувствуя, как вечерний ветер забирается за шиворот. Арсений лишь скептически изогнул бровь и через стекло громко, чтобы было слышно, поинтересовался: — А волшебное слово? Или в кулинарной академии теперь не учат хорошим манерам? Я, знаешь ли, расстроен. Мишленовский шеф, а ломится в окно, как школьник, забывший ключи. — Да пошёл ты! — прошипел Антон, но, увидев, что Арсений не двигается, сквозь зубы добавил: — Пожалуйста! Пожалуйста, блять, открой! Я сейчас свалюсь, и тогда твоя сестра будет права по всем пунктам! Арсений картинно вздохнул — так, словно делал величайшее одолжение — и, наконец, поднявшись с кровати, щёлкнул замком. Двигался он медленно, но уверенно, и это было лучшее, что Антон видел за последние сутки. Шастун буквально ввалился в палату, едва не снеся стоящую на подоконнике вазу с цветами. Приземлился на ноги, тяжело дыша, и упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться. С его лба капал пот, волосы стояли дыбом, а рубашка напоминала половую тряпку, которую забыли отжать. — Ну и видок у тебя, Шастун, — тут же протянул Арсений, возвращаясь к кровати и устраиваясь на ней с видом монарха, принимающего посла. Голос его был слабым, но язвительность никуда не делась. — Я, конечно, подозревал, что ты без меня жить не можешь, но чтоб настолько? Лезть по стене, рискуя превратиться в мокрое пятно на асфальте? Это новый уровень. Уровень «экстремальная кулинария». Ромео в оригинале хотя бы лестницу использовал. А ты, я смотрю, решил, что кратчайший путь к моему сердцу — через водосточную трубу. — Заткнись, а? — выдохнул Антон, отряхиваясь и пытаясь поправить воротник. — Твоя сестра — цербер в юбке. Сказала, что просидит тут ещё полсотни суток, если понадобится. Пятьдесят, Арс! Я отсчитал. Я под дверью час стоял, чуть с ума не сошёл, пока они с Серёжей обсуждали твоё диетическое будущее. У меня не было выбора. — Оксана — святая женщина, святая упрямая женщина, — парировал Арсений с видимым удовольствием. — В отличие от некоторых, которые шастают по фасадам медицинских учреждений, как еноты по помойкам. Серьёзно, Тошик, если бы хотел произвести впечатление, мог бы просто принести цветы. Это, знаешь ли, тоже работает. Вон, видишь, на тумбочке букет от Кати. А от тебя что? Ржавые разводы на рубашке и запах больничной канализации. Очень романтично. Я тронут. Прямо до глубины души. — Тебе? Цветы? — огрызнулся Антон, шагнув к кровати. — Да ты их сожрёшь вместе с упаковкой. Я тебя знаю. Или устроишь дегустацию: «Шастун, у этих цветов недостаточно цветочный букет, а стебли пересушены». Буду я ещё выслушивать критику от человека, который жуёт больничный суп. — Не без этого, — подтвердил Арсений. — Но, к твоему сведению, я предпочитаю пионы. Запомни на будущее: когда в следующий раз полезешь в окно — прихвати букет. А то, знаешь ли, репутация ухажёра страдает. Полез в окно — с пустыми руками. Непорядок. Антон рухнул на стул рядом с кроватью. Злость на Оксану, на Серёжу, на эту дурацкую трубу, на всю вселенную уступала место облегчению — огромному, тёплому, затапливающему всё внутри. Он смотрел на Арсения — бледного, слабого, но абсолютно живого, способного ходить, способного язвить, способного сидеть в постели с таким лицом, будто это он тут главный, а Антон — всего лишь опоздавший официант. И почти физически ощущал, как отпускает стальная пружина внутри. — Как ты? — тихо задал вопрос он. — Хреново, если честно, — Арсений пожал плечами, и это простое движение далось ему с лёгкостью, которой не было ещё вчера. — Чувствую себя так, будто меня переехал паровоз, потом сдал назад, переехал ещё раз, а затем сверху проехался трамвай с туристами. Но врачи клянутся, что я выживу. И капельницы сняли, видишь? Могу ходить. Правда, медленно и с грацией столетнего деда, но это уже прогресс. — Ты как вообще? — повторил Антон, не отводя взгляда. — Без шуток. Арсений замолчал на мгновение, потом усмехнулся уголком губ. — «Без шуток? Скучно, Тох. Но ладно. Нормально. Уже лучше. А ты? Выглядишь как человек, который не спал сутки, потом прополз по канализационной трубе и чуть не свалился с карниза. Что — в общем-то — недалеко от истины. — Я тоже нормально, — выдохнул Антон. — Теперь нормально. Он помолчал, и вопрос, который жёг изнутри всё это время, сорвался с губ раньше, чем он успел его остановить: — Какого хрена ты не сказал мне про аллергию, Арс? Арсений не сразу ответил. Он отвёл взгляд к окну, и на его лице мелькнуло что-то неуловимое — не обида, не злость, а скорее, усталость от самого себя. Наконец он заговорил, спокойно и без привычной едкости, просто объясняя очевидное: — Детдомовская привычка, Шастун. Старая и тупая, но въевшаяся на уровне спинного мозга. В системе, где мы с Оксаной росли, любая особенность — это не диагноз, а оружие. Аллергия на рыбу? Взрослые воспримут как обузу: «Мальчик сложный. Давайте посмотрим другого — поздоровее». А дети… дети бы просто довели до реанимации, подкинув рыбу в тарелку ради смеха. Я быстро понял: хочешь выжить — молчи о том, что тебе может быть плохо. Не жалуйся, не показывай, что у тебя есть уязвимость. Это стало рефлексом, Тоха. Не вопросом доверия, не оценкой твоей надёжности — просто рефлексом, который не выключается даже тогда, когда всё давно позади. Я на кухне автоматически включил этот режим «ничего не показывать» и чуть не умер у тебя на руках. Глупо, идиотски, но вот так. Это не потому, что я тебе не верил. Это потому, что я сам себе иногда мешаю. Он перевёл дыхание и вернул взгляд на Антона — уже с привычной лёгкой усмешкой, словно только что обсуждалась не его собственная трагедия, а неудавшийся соус. — Так что можешь записать это в графу «особо опасные тараканы Арсения Попова». Пункт первый: скорее сдохнет, чем признается в слабости. Врачи уже в курсе, а теперь и ты. Антон выдохнул, принимая это. Объяснение было «скупым на эмоции», но таким огромным по сути, что добавить нечего. Он просто кивнул, и Арсений, прекрасно поняв тот молчаливый диалог, чуть расслабил плечи. А потом — всё так же сидя на кровати, всё так же глядя с этой фирменной смесью вызова и чего-то глубоко спрятанного — протянул руку, лёг Антону на шею и притянул к себе. Их губы встретились. Этот поцелуй был не похож на их первый — в квартире Арсения, над разделочной доской с недоделанным салатом, когда Антон, разозлённый очередной колкостью, просто притянул его к себе и впился ему в губы. Тот поцелуй был яростным, спонтанным, злым — поцелуй-вызов, поцелуй-разрядка. Этот был другим. Медленным. Лёгким. Почти нежным, хотя Антон сам не ожидал от себя такого слова. Губы Арсения были сухими и чуть горчили лекарствами, но Антону казалось, что он никогда не пробовал ничего вкуснее. Он ответил осторожно, боясь причинить ему боль, коснулся его лица ладонью — щека Арсения была прохладной, но под пальцами ощущалось тепло. Когда они наконец отстранились друг от друга, Арсений посмотрел Антону прямо в глаза. В его взгляде плясали всё те же бесенята, но теперь к ним добавилось что-то ещё — лукавое, почти счастливое, но немного смущённое. — Один-один, Шастун, — тихо подвел итог Попов. Шастун моргнул. — Что? — Один-один, — повторил Арсений, откидываясь на подушки с видом человека, который только что забил решающий гол в добавленное время. — Помнишь — в моей квартире, когда мы резали тот несчастный салат? Ты тогда меня поцеловал первым. Застал врасплох. Я, знаешь ли, посчитал это за гол в твою пользу. Так и ходил с этим должком. А теперь… Он усмехнулся и обвёл взглядом палату. — Я сравнял счёт. Один-один. Антон несколько секунд переваривал услышанное, а потом хрипло рассмеялся — смех получился уставшим, но искренним, идущим откуда-то из самого нутра. — Ты сумасшедший, Попов. Ты сутки назад… был в реанимации, а сейчас ведёшь счёт поцелуям? — А что мне ещё остаётся? — повел плечом Арсений. — В этой палате развлечений немного: телевизор не работает, книжки я читать не могу — голова ещё гудит. Приходится развлекать себя статистикой. Следить за счётом, так сказать. Анализировать передачи. Строить тактику на следующий тайм. — Ты невыносим, — Антон покачал головой, но на лице всё равно появилась дурацкая улыбка, которую он никак не мог убрать. — Я в курсе. Ты это уже говорил. Придумай что-то новое. Антон смотрел на Арсения — бледного, уставшего, но абсолютно живого; с этими его бесенятами в глазах — и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое, совершенно не поддающееся классификации чувство. Не просто облегчение от того, что он выжил. Не просто радость от того, что он снова язвит. Что-то большее. Что-то, от чего хотелось одновременно смеяться, ругаться матом и, возможно, снова полезть на ту дурацкую трубу, если понадобится. — Слушай, — начал он, отводя взгляд и убирая ладонь с его щеки, — насчёт того… насчёт того, что я тогда сказал. В кабинете. Что мне нужно время разобраться в себе. Это всё ещё в силе. Я не… Антон запнулся, подбирая слова. — Я не отказываюсь от своих слов. Я правда ещё не разобрался. В голове каша. Вперемешку. Рецепты. Меню. Ты. В общем, я не знаю, что это. И не знаю, что с этим делать. Арсений слушал, не перебивая, и на его лице медленно проступала лёгкая, понимающая улыбка. — Я помню, — успокоил он его. — Ты просил время. И я обещал его тебе дать. Я всё ещё обещаю. Никто никого ни к чему не обязывает. Арсений сделал паузу. — Это просто была ответочка, Шаст. Ты начал ту игру. Я только сравнял счёт. Никаких обязательств. Никаких «давай определимся с отношениями». Боже упаси. У меня давление не поднимется, если ты ещё месяц будешь ходить и думать, — добавил уже совсем другим тоном — легче, почти насмешливо — Во-первых, я не месяц буду ходить и думать, — буркнул Антон, чувствуя, как краска приливает к ушам. — Во-вторых, какое давление? У тебя давление в норме. Врачи сказали. Я спрашивал. — Ты спрашивал у врачей? О моём давлении? — Арсений приподнял бровь. — Ну и ну. Шастун, ты меня пугаешь. Ещё немного, и ты начнёшь спрашивать у медсестёр, как я сплю и что я ем. Кстати, ем я ужасно. Эта еда, что здесь, просто… Он картинно закатил глаза. — Даже не начинай, — перебил Антон, усмехнувшись. — Я не буду готовить тебе в больничной палате. Это незаконно. И у меня нет с собой кастрюль. — Жаль, — вздохнул Арсений. — Я уже размечтался. Ладно. Переживу. Но ты, пользуясь случаем, передай Позову, чтобы не расслаблялся. Моя сестра — это ещё цветочки. Когда я выйду отсюда — вот тогда начнётся настоящий ад. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Как человек, который ведёт счёт. И как тот, кто всё ещё должен тебе кое-что сказать о меню. Антон хотел ответить, но в этот момент в коридоре послышались шаги Оксаны и громкий голос Серёжи: он что-то рассказывал, явно пытаясь задержать её ещё на минуту. — Оксан, ну давай ещё по кофе? Мне кажется, ты не допила… — Серёж, отстань. Я уже полтора часа пью этот кофе. Он уже во мне булькает. Я иду к брату. Антон и Арсений переглянулись. Время истекло. — Тебе пора, Ромео, — сделал вывод Арсений, и в его глазах блеснул уже знакомый, тёплый огонёк. — Давай. Пока она реально не вызвала охрану. А то будешь сидеть в соседней палате с переломом ноги и сотрясением мозга. Антон быстро поднялся со стула, задержав взгляд на Арсении — всего на секунду, но в эту в нее уместилось больше, чем в иные часовые разговоры. — Ладно. Я пойду. Но имей в виду, Попов, — он шагнул к окну, уже занося ногу на подоконник, — следующий гол мой. — Посмотрим, шеф. — Арсений опустился на подушки с таким видом, будто только что выиграл гастрономический поединок. — Кстати, окно не закрывай: сквозняк полезен. Для лёгких. Антон, уже наполовину высунувшись наружу, обернулся и бросил последний взгляд на Арсения. Тот сидел на постели — бледный, слабый, но с такой знакомой, такой нужной ухмылкой. Живой. Колючий. И ждущий. За окном окончательно стемнело. Где-то в коридоре голос Оксаны приближался, а Серёжа отчаянно пытался придумать новую тему для разговора. Антон ухватился за трубу — теперь вниз, что было ещё страшнее, — и начал спуск под аккомпанемент собственного шёпота: — Я слишком стар для этого дерьма. Я шеф-повар. У меня ресторан. У меня мишлен. Я не должен висеть на трубе больницы… Блять, где опора? А, вот она… Спасибо. Господи… В маленькой больничной палате Арсений вновь откинулся на подушки и, прикрыв глаза, слабо улыбнулся. Один-один… Как же приятно осознавать, что это только начало!