Искупить хитрость。

Дверь захлопнулась. Воздух в комнате словно сгустился, давил на грудь, а виски болезненно пульсировали. За столом, словно из ночного кошмара явившись, восседал он – само воплощение опасности и элегантности: Воскресенье. Белые брюки безупречно облегали его стройные ноги, одна из которых была небрежно закинута на другую. Золотые глаза лукаво поблескивали, а улыбка на губах играла зловещим обещанием беды. "Авантюрин, как приятно, что ты все же решил разделить со мной столь уединенный вечер", – промурлыкал Воскресенье, его голос был бархатным, но в нем отчетливо слышались стальные нотки. Он медленно провел рукой по гладкой столешнице, словно лаская ее. "Я долго ждал этой встречи. Ты ведь понимаешь, зачем ты здесь?" Авантюрин постарался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри все похолодело. "Полагаю, у вас есть вопросы касательно последних событий, связанных с… Грёзами", – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно. Он знал, что каждое его слово сейчас взвешивается и оценивается. Воскресенье усмехнулся, отчего его глаза сузились. "Вопросы? Да, пожалуй, это можно так назвать. Но скорее я жду от тебя объяснений, Авантюрин. Грёзы – место, которое должно процветать, а не быть полем для твоих маленьких… игр. Ты перешел черту." Он резко сменил тон, от бархатной угрозы перейдя к ледяному презрению. Авантюрин медленно подошел к столу, стараясь скрыть дрожь в руках. "Я действовал в интересах… общего дела", – пробормотал он, избегая прямого взгляда. Он знал, что его оправдания звучат жалко и неубедительно, но у него не было другого выбора. Ему нужно было выиграть время, найти лазейку, шанс на спасение в этой смертельной игре. Воскресенье запрокинул голову и расхохотался. Этот звук был таким же холодным и безжалостным, как зимний ветер. "Общего дела? Ты, Авантюрин, как всегда, очаровательно лжив." Воскресенье махнул рукой, приглашая Авантюрина присесть за стол и взглянуть ему прямо в глаза. На столе, словно безмолвное искушение, уже красовались два хрустальных бокала… к чему бы это? Авантюрин, подчиняясь невысказанному приказу, медленно опустился на стул. Его взгляд скользнул по бокалам, наполненным янтарной жидкостью. Вино? Или что-то более коварное? Он не доверял Воскресенью ни на йоту. "Итак, Авантюрин, - начал Воскресенье, наливая вино в оба бокала с безупречной точностью, - расскажи мне еще раз о своих благородных мотивах. Убедительно, прошу заметить. Ведь от твоих слов зависит твое будущее, а возможно, и кое-что большее." Он протянул один из бокалов Авантюрину. Авантюрин принял бокал, стараясь не выдать волнения. Поднес его к губам, сделал маленький глоток. Напиток оказался на удивление изысканным, с легкими фруктовыми нотками и теплым послевкусием. Но Авантюрин знал, что даже самый восхитительный яд остается ядом. "Впечатляет, не правда ли?" - промурлыкал Воскресенье, наблюдая за реакцией Авантюрина. "Этот напиток обладает способностью развязывать язык и прояснять мысли. Именно то, что нам сейчас нужно, не так ли?" Он сделал глоток из своего бокала, не отрывая взгляда от своего гостя. "Итак, Авантюрин, продолжай. Я весь внимание." Авантюрин отставил бокал, стараясь собраться с мыслями. Ему нужно было подобрать правильные слова, выстроить убедительную линию защиты. Он не мог себе позволить допустить ни одной ошибки. "Мои действия в Грёзах были направлены на…" Авантюрин резко запнулся. В лицо ударила волна жара, пронзая кожу тысячью невидимых игл. Что это за вино, черт возьми?.. Это не похоже на лихорадку, нет… это… о, боги… «Прости, Авантюрин, но ты должен был предвидеть, что за свои поступки придется платить. В этот раз я решил выбрать… более изысканный способ расплаты,» – промурлыкал Сандей, и кривая ухмылка тронула его губы. «Сейчас тебя инстинктивно потянет к чему-то холодному, не так ли?» Нет. Нужно бежать. Авантюрин рванулся прочь, но… Воскресенька резко притянул Авантюрина за шею, заставляя его податливое тело плотно прижаться. С бессознательным торжеством он убедился, что изгиб его ягодиц идеально совпадает с линией его паха. Каждое, даже самое незначительное, движение Авантюрина отзывалось мучительным трением. Воскресенье выследил на рубашке Авантюрина разрез в форме сердца, и, стиснув между зубами край перчатки освободил пальцы, которые бесстыдно и даже немного шаловливо залезли в разрез. Кончики коснулись разгорячённой кожи. Обнаружить его грудь не составило труда – рельеф её четко проступал сквозь тонкую ткань, выдавая спортивную подтянутость, далёкую от грубой силы. Авантюрин судорожно втянул воздух, чувствуя холод чужих пальцев. Его тело невольно напряглось, подаваясь вперед в поисках большего контакта. Сердце бешено колотилось, отбивая ритм где-то в горле. Он знал, что должен оттолкнуть Воскресеньку, что это неправильно, но какая-то темная, неудержимая сила сковала его волю. Воскресенье почувствовал дрожь, пробежавшую по телу Авантюрина, и усмехнулся про себя. Его губы опалили ухо Авантюрина, выдыхая горячий шепот: «Ты знаешь, чего хочешь, Авантюрин. Не притворяйся». Эти слова, как заклинание, сломили последние остатки сопротивления. Авантюрин запрокинул голову, открывая шею для поцелуев. Он готов был утонуть в этом странном, опасном водовороте. Готов забыть обо всем на свете, лишь бы ощущать на себе этот давящий, обжигающий взгляд, эти властные руки. Губы Воскресенья коснулись его шеи, оставляя за собой дорожку жгучих поцелуев. Авантюрин, словно марионетка, подчинялся каждому его движению. Руки Воскресенья скользили по его телу, изучая каждый изгиб, каждую впадинку. Он чувствовал, как разум затуманивается, уступая место животным инстинктам. Все предостережения, все планы, все доводы рассудка рассыпались в прах под этим напором. Осталось лишь желание – острое, всепоглощающее, нестерпимое. Воскресенье оторвался от его шеи, заглядывая прямо в глаза. В его взгляде не было ни нежности, ни любви – лишь хищное торжество. "Признайся, Авантюрин, тебе это нравится", – прошептал он, и от этих слов по телу пробежала новая волна дрожи. Авантюрин не смог ответить, он лишь судорожно сглотнул, борясь с нахлынувшими чувствами. Воскресенье усмехнулся, довольный произведенным эффектом. Он отпустил Авантюрина, делая шаг назад. "Не спеши, Авантюрин. У нас впереди целая ночь", – промурлыкал он, словно дразня. И ушел к окну, давая Авантюрину время осмыслить. Все же, он решил наглядно показать как прийдется расплатиться Авантюрину, но дать ему время подумать. Авантюрин стоял, оглушенный тишиной, наступившей после отхода Воскресенья. В голове роились обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала, отражая в искаженном виде произошедшее. Он чувствовал себя пустым, словно из него выкачали весь воздух, оставив лишь оболочку, наполненную гулким эхом чужих прикосновений. Пальцы непроизвольно коснулись шеи, все еще хранящих тепло поцелуев, а на коже, там, где касались пальцы Воскресенья, казалось побывал снег. Он всегда считал себя мастером игры, но сейчас он ощущал себя марионеткой, послушно исполняющей чужую волю. Ненависть к себе жгла нутро, смешиваясь с болезненным, ноющим желанием. Он хотел забыть этот унизительный момент слабости, стереть из памяти каждое прикосновение, каждый взгляд. Но чем сильнее он противился, тем ярче в памяти всплывал образ Воскресенья – властный, уверенный, пробуждающий самые темные, запретные желания. Авантюрин подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. В глазах плескалось отчаяние, в уголках губ – тень растерянности. Он узнавал себя и одновременно видел незнакомца, сломленного, уязвимого, готового поддаться чужой воле. Но где-то в глубине этих потерянных глаз мерцал огонек. Огонек хитрости, сопротивления, неугасающей жажды выжить и переиграть судьбу. Ведь даже самая сложная игра продолжается до тех пор, пока на руках есть хотя бы один козырь. И Авантюрин знал, что у него остался один. Самый рискованный, самый отчаянный, но единственный, способный переломить ход этой смертельной партии. Он оторвал взгляд от своего отражения, и выпрямился. Больше не было места слабости и сомнениям.