Fleur narcotique

​Он был немного старше его, но при этом, ниже рангом. Разрыв был не настолько значительным, чтобы преклонять голову при его появлении, но панибратское общение, которое он себе позволял в его присутствии было, по меньшей мере, неуместно, если не сказать: запрещено. И это его уязвляло. Не потому что он желал быть в рядах высшей аристократии. Немало Ооцуцуки рангом выше, но задевало его именно положение Момошики. Даже плод чакры этот заносчивый юноша получил в 16 лет, остановив для себя старение именно в этом прекрасном цветущем возрасте. Урашики получил его примерно в 27. Пусть это и было тысячелетие назад, но телом они остались именно в том моменте, когда получили божественный фрукт.  Наглости Урашики не занимать. Поэтому он не проявлял должного почтения молодому господину, чем часто вызывал приступы его гнева. А уж это надоедливое «Момошики-сэмпай». Когда он впервые услышал такое обращение к себе, первая мысль была: размазать наглеца по дворцовой стене. Затем же просто одаривал его полным презрения взглядом и молчанием.  Первое время, самое ласковое, как Момошики называл младшего по званию: ничтожество. Но со временем, будто  повзрослел, помудрел и почти перестал вестись на провокации. И это уязвляло Урашики еще сильнее.    А все потому, что он любил его. Любил так, как не представлял, что вообще возможно любить кого-то или что-то. Любил больше своей драгоценной жизни, больше плодов чакры, больше бессмертия. Это была ненормальная, болезненная, зависимая любовь. Момошики был для него как наркотик, который медленно убивал его, но дарил самые незабываемые ощущения. Эмоциональный диапазон Ооцуцуки и без того слишком высок. Они все чувствуют намного острее и глубже, чем люди, а потому любовь для них была подобна проклятью.    Каждый раз, когда этот демон с ангельским лицом находился рядом, Урашики словно сгорал заживо в адском пламени. Внешне же: язвительно улыбался, неприятно подшучивал над объектом страсти, ходя по грани дозволенного, а сердце в эти моменты качало по венам и артериями раскаленную магму. Холодные глаза сэмпая были прекраснее звездного неба. Разведчику казалось, что Момошики воплощает в себе всю божественную красоту и грацию. От невозможности прикоснуться к нему, душу Урашики выворачивало, и каждый приступ этой восхищенной боли он изливал в очередную колкость или неуместную шутку.    На его беду, Момошики понял причину такого поведения подчиненного. От глаз, способных видеть судьбу, не укрылись эти недозволенные чувства. И тогда он начал мстить. Вместо агрессивной реакции, он теперь смотрел на него так, что у Урашики словно перемалывало внутренности: вызывающе-неприступным взглядом. Сначала он подпускал разведчика чуть ближе, но не настолько, чтобы дать повод для надежды на взаимность. А потом начал в открытую дразнить. Чуть прикрытые глаза с пушистыми ресницами, приоткрытые пухлые губы, которые он прикусывал аккуратными белыми зубками, длинные волосы, струящиеся через тонкие изящные пальцы, и вот разведчику уже не до смеха. Все попытки сблизиться, Момошики обрубал на корню, но и отталкивать подчиненного перестал. Сколько же удовольствия ему доставляло видеть, как этот наглый фигляр, продолжая натянуто улыбаться, тяжело сглатывает скопившуюся слюну, от чего кадык на длинной шее нервно дергается, как большие белые глаза неотрывно следят за его пальцами, легко откидывающими  назад шелковые длинные волосы, и как бы невзначай проходящие по линии сонной артерии.  -На что уставился? – с насмешкой спрашивает юный садист. На этом моменте, Урашики поперхнулся. -Ни на что, – единственное, что он может выдавить из себя.   Он хочет одновременно вцепиться зубами в тонкую белую кожу и пасть перед ним на колени, целуя каждый сантиметр пальцев и ладоней.  Но это невозможно. Почти всегда рядом с Момошики находится его верный слуга: гигантский Ооцуцуки по имени Киншики. И он неотрывно следит, чтоб никто не смел подойти к господину на недозволительное расстояние.      ***   Ночью Урашики стоит у покоев господина, как можно лучше скрыв свою чакру. Бъякуган неотрывно смотрит на творящееся в спальне с невыносимой болью, но разведчик не может просто взять и уйти. Он жадно поглощает взглядом зрелище, как маленький хрупкий Момошики со всей страстью отдается гигантскому слуге. Просвечивающие ребра сжимаются, когда толстые пальцы проходят по изящной спине, голова откидывается, и волосы шелковым водопадом струятся по грузному телу Киншики. Тот не спешит. Нежно и страстно ласкает господина, а огромный член трется по идеальным ягодицам. Губы целуют бледные мраморные плечи, короткая борода щекочет и вызывает след мурашек. Момошики бесстыдно двигает бедрами, его член стоит и нетерепливо подрагивает. Урашики чувствует, как сам стал твердым, не смотря на то, что душу рвали на части острые когти чудовища, именуемого ревность.  Момошики поднимает руки и заводит их назад, обнимая голову своего хранителя, макушкой прижимается к широкой шее. Его дыхание тяжелое, глаза прикрыты. Но вдруг, будто что-то почувствовав, он активирует бъякуган и смотрит в сторону двери, затем жестоко улыбается, снова откидывает голову назад и издает нежный стон. Он опускает грудь на кровать и кладет голову на руки, а Киншики целует каждый открывшийся ему позвонок, пока не доходит, до развратно выставленной задницы. Язык проходит между ягодиц, и господин скалится от удовольствия, цепляясь в белоснежные простыни. Урашики знает, что скрываться уже бесполезно и, тяжело привалившись к двери, скидывает пояс, тунику, и достает из штанов болезненно стоящий член, водя по нему рукой.  Момошики смотрит на него из своей спальни. Он знает, как больно сейчас подчиненному и потому специально громко кричит: -Киншики, возьми меня. И отчаянно стонет, когда гигантский член с трудом проникает в его нутро. Дальше пошли грубые толчки. Слуга врывается в тело господина с остервенением, огромные руки сжимают узкие бедра. Момошики громко кричит, елозя грудью и лицом по простыне, подается на встречу толчкам, сминает белую ткань, зубами вцепляется в собственную руку. Урашики чувствует, как сознание затуманивается. Его пальцы резко скользят по члену, чувствуя каждую пульсирующую вену, с лиловой головки показались капельки преэякулята,  дыхание сбивается, ноги еле держат. Привалившись полностью к двери, он прижался щекой к холодному дереву, свободная рука цепляется за выступающий орнамент, скребя его ногтями. Глаза закатываются, но он пытается не отводить их от млеющего от страсти Момошики, представляя себя на месте Киншики. Движения слуги стали все более резкими, он все сильнее погружает себя в упругое гладкое нутро господина, послышался хриплый рык. Момошики вздрогнул, закатил глаза, испуская тяжелый блаженный стон. -Да, вот так, – шепчет он, – трахай меня, сильнее, жестче. Киншики звереет и, вцепившись в хрупкие бедра, несколькими чудовищными толчками доводит и его и себя до оргазма. Господин под ним вздрагивает, его глаза закатываются, рот судорожно хватает воздух, а член извергает семя на простыни. Киншики заботливо поддерживает его под живот своей ручищей, хотя его самого трясет от экстаза. Он вынул свой немыслимых размеров орган и остатки густой спермы тягуче капают на спину Момошики. Ноги Урашики сводит болезненной судорогой, в живот отдало сладостно-горькое чувство оргазма, и он медленно сползает на пол, шепча имя возлюбленного: -Момо...Момо…   Вернув глаза в прежнее состояние, он пусто буравит стену, ощущая как неполноценное удовольствие отступает, оставляя после себя лишь чувство одиночества и пустоты. Наспех одевшись, он кидает последний взгляд на массивную дверь, за которой тот, кого он боготворит, нежится в послеоргазменной неге со своим верным слугой, не подозревая, что как только его чакра удалилась на достаточное расстояние, Момо грубо отталкивает от себя Киншики, и тому ничего не остается, как оставить господина одного.