О грядках и путешествиях

В Натлане ночи бывают очень жаркими, особенно в тесной временной палатке, разбитой недалеко от костра в центре лагеря Фатуи. И все же Оророну казалось, что у него мерзнут руки и ноги, даже под походным одеялом. Даже в одежде. Даже на большой, хоть и грубой, подушке.  Он уже почти пожалел о своей инициативе. Каков шанс, что все завершится благополучно? Каков шанс, что взгляд, который он получит в ответ, не будет осуждающим или недовольным? Каков вообще шанс, что это нужно обоим? Он, конечно, не знал, и конечно, такие мысли его не поколебили. В палатке тепло пахло дорогой кожей и холодно — оружием. От постели же вообще исходил далекий, незнакомый, чуждый запах, словно принесенный из другого мира, такого, где Оророна никогда не было и не будет. Мех на его одежде, кажется, имел такой же запах. Оророн не помнил точно, он не так уж часто имел возможность к нему прижаться. Давай уже, думал он. Приди наконец. Давно пора, и чем быстрее, тем лучше. Посмотри, пойми, прими решение. Им ведь скоро прощаться, и если никто не сделает первый шаг, ничего не изменится. Оророн совсем не такой смелый и решительный, как могло бы показаться, но он совершенно точно знает, чего не хочет, и это здорово подстегивает. Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, что не сделал.  Секунды словно зависали в воздухе маленькими бесконечностями. Руки успели согреться и снова замерзнуть. Голова на чужой подушке тяжелела, мыслями невольно овладевала сонливость. Будет неловко, если Капитано вернется и просто обнаружит у себя в постели спящего проводника. Надо же открыто на него посмотреть, чтобы точно убедился, что все именно так, как он думает. Только звучит это ужасно, вообще кошмар… улегся в постель крутой шишки Фатуи и предлагает себя. Ситлали бы оттаскала его за ухо, а Ифа назвал бы дурачком.  “Но я уже не хочу гнать подальше эти мысли, — оправдывал он себя, — они появились, и все. Что с ними поделать? Только выяснить, есть ли смысл вообще о таком мечтать. Я же никогда не влюблялся и даже не знаю, что нужно делать. Тем более не влюблялся в крутую шишку Фатуи”.  Оророн крепко зажмурился. Сердце колотилось у самого горла. Стало жарко и очень волнительно. Одеяло и вовсе хотелось сбросить в сторону, но оно приятно и знакомо пахло. И даже если ничего не получится, если его не ждет ничего, кроме осуждающего взгляда, он запомнит, как лежал вот тут, мечтая о каких-то глупостях, и они казались такими реальными, словно позади был и волнительный разговор, и утвердительный ответ. “Давай же, крутой господии Фатуи, хватит сидеть со своими подчиненными у костра, возвращайся уже и покажи, что думаешь на самом деле”. А что вообще ему сказать, как придет? Не хочешь ли развлечься с одним никудышным героем? Может, протянуть руку, дескать, обними, пожалуйста, и посмотреть, что будет дальше? Или ничего не делать, должен же понять, что в постель к нему Оророн пробрался не просто так!  А если ничего не случится, то хотя бы возвращаться домой, к привычным делам, будет не так грустно. Все сказки ведь заканчиваются, даже самые темные и запретные, побыв реальностью совсем недолго.