Разделённый на двоих обед. Разделённая на двоих Вечность.

— Ты решил сменить стиль? — подтрунивает Чарльз, уперев руки в бока. Томас, меланхолично сидящий на подоконнике и наблюдающий за осенним лесом вот уже несколько часов, не обращает на него внимания. — Новый кот, новый я, — лишь отбивает он, не поворачивая головы. Прижавшись лбом к стеклу, Томас старается увидеть, уловить краем глаза своё отражение, которого не замечал, пока оно не исчезло навсегда. — И этот «новый ты» любит страдать, как я погляжу, — хмыкает Чарльз, разглядывая его с ног до головы. От чёрных сапог, чёрных подштанников и чёрной юбки, до чёрной водолазки с чёрной косухой. — Мы ведь не в подростковой вампирской драме! — Чарльз, оставь его, — ласково просит Нико, на контрасте с Томасом — в бежевом платье и белом кардигане. Томас прекрасно видит её одинокое отражение в окне. — Его Величеству просто нужно привыкнуть. — Не думаю, что я могу считаться королём оборотней, — отвечает Томас. Стекло даже не пытается запотеть от его дыхания. — Ои́, но ты ведь всё ещё оборотень! — голос Чарльза полон праведного возмущения. — Поэтому хватит тут сидеть, ты расстраиваешь Эдвина. Хмыкнув, Томас лениво царапает когтём прозрачное стекло. Эдвин избегает его. Когда Томас пришёл в себя утром после Самайна, лёжа на коленях своего Мастера, чувствуя ледяной холод, ползущий от остановившегося сердца, Эдвин вдруг пробурчал что-то про срочную работу, аккуратно уложил Томаса на землю и, не глядя на него, торопливо ушёл к костру, собирать прах Эстер. Теперь, спустя сутки, Томас взял на себя смелость и нашёл в замке Эдвина скромную комнатушку для себя, с высоким потолком, окном во всю стену и большой кроватью, которая по сути не нужна. Вампиры ведь не спят. Он понятия не имеет, кто они с Эдвином друг для друга. Мастер-вампир и его отродье? Любовники-на-одну-ночь-перед-смертельной-битвой? Знакомые с привилегиями? Вампир, который просто хочет покоя, и оборотень, обузой свалившийся на шею, когда решил умереть у него на руках? — Может, тебе стоит спросить об этом у Эдвина, а не сидеть тут, размазывая сопли по стеклу? — продолжает возмущаться Чарльз. Оу, кажется, он разговаривал вслух. Повернувшись, Томас опасно прищуривается. — А может быть, тебе не нужно лезть не в своё дело. — Он прав, Чарльз, — тихонько мяучет смущённая Нико, — пойдём, нам всё ещё нужно найти в лесу змею Эстер. — Точно, — преувеличенно громко восклицает Чарльз, тыкая в Томаса пальцем, — мы с Нико и Кристалл идём на охоту, а вы двое разберитесь тут! — Он импульсивно взмахивает руками, обрисовывая масштаб того, с чем нужно разобраться. — Я хочу, чтобы мой друг снова стал самим собой, а не загнанным в угол постоянно сомневающимся во всём голодным вампиром! — Ну вот, теперь я не могу его накормить! — бросает Томас им вслед, скорее из вредности, чем реально в чём-то обвиняя. Эдвин не пробовал его кровь ни разу до момента его смерти. Даже когда Томас объезжал его, словно норовистого жеребца, покачиваясь на крепких бёдрах; даже когда зубы Эдвина были прямо на его шее, пока сам Эдвин прижимался к Томасу, обнимая за пояс, толкаясь внутрь... Даже тогда Эдвин не укусил его, хотя Томас практически умолял об этом, отчаянно подпрыгивая на члене, выгибаясь в руках Эдвина, доверчиво подставляя шею. Эдвин целовал его, покусывал, царапая кожу, оставляя засосы и синяки, но ни в коем случае не пуская кровь. Томас кончил тогда с острым чувством, что его не только выебали, но и наебали. Теперь они могут разве что съесть кого-то вместе, если Эдвин позволит. Вздохнув по привычке, Томас нажимает когтём на стекло, оставляя длинную царапину. Чарльз бы не стал преувеличивать и лгать. Если он сказал, что Эдвин грустит, наверное, так и есть, в конце концов, Чарльз знает его дольше, чем каждый из них, хотя... время никак не помогло Чарльзу понять, что Эдвин по мальчикам, значит, и Чарльз может ошибаться. — Кажется, я должен тебе извинения, — неожиданно звучит со стороны двери. Томас поворачивает голову так быстро, что его шея оглушительно хрустит. — Я не должен был... делать это с тобой, — продолжает Эдвин, глядя себе под ноги. Его пальцы крепко сжимают пакет с кровью, угрожая порвать его в клочья. Спрыгнув с подоконника, Томас в два шага оказывается рядом, перехватывая пакет. Теплый пакет. Эдвин, что, погрел его в микроволновке? — Ты спас мне жизнь, — как можно более беспечно отвечает Томас, — о каких извинениях ты говоришь? Эдвин вскидывает глаза, сразу же опустив их обратно. — Это не жизнь, Томас, это... просто существование-после-смерти. Я был слишком труслив, чтобы отпустить тебя, поэтому обрёк страдать вместе с собой. — И Чарльз ещё говорит, что это я развожу подростковые вампирские драмы, — фыркает Томас, качая головой. Медленно, стараясь не спугнуть, он тянется к Эдвину, поднимая его подбородок костяшками пальцев, заставляя вампира посмотреть себе в глаза. — Ты спас мою жизнь, Эдвин. Я понял, что очень боялся умирать, когда это случилось, но ты вытащил меня. Это я должен извиниться, за то что вынудил тебя стать своим Мастером, я знаю, что ты этого не хотел. Поджав губы, Эдвин качает головой, намереваясь спорить до конца: — Я знал, на что иду. А ты — нет. Я решил за нас двоих. — Лично для меня это было лучшее твое решение, — улыбается Томас. — Ну, точнее, второе, после того, как ты решил слизать свою сперму у меня из... Молниеносным движением Эдвин закрывает его рот ладонью. — Я понял тебя, Томас, спасибо, — с нажимом говорит он, глядя в искрящиеся золотые глаза напротив. Скользнув языком по солоноватой коже, Томас улыбается ещё шире, когда Эдвин быстро отдёргивает руку. — Тебе нечего стесняться. Эдвин гордо поднимает подбородок, поправляя бабочку. — Некоторые разговоры джентльмены ведут только в определённых местах, за закрытыми дверями. — О-оу, то есть, мы продолжим этот разговор? — мурлычет Томас, глядя на Эдвина из-под опущенных ресниц. — После того, как ты поешь, — отвечает Эдвин как ни в чём не бывало. Томас возвращает свое внимание пакету с кровью. — Где-то тут должен быть бокал... — начинает Эдвин, оглядываясь по сторонам, но Томас не даёт ему продолжить, впившись своими новыми клыками в пакет, вытягивая кровь, будто из живого тела. Живого, отдающего резиной и пластиком, тела. В наступившей оглушительной тишине он жадно хлюпает тёплой кровью, не сдерживая блаженное поскуливание. Оказывается, он был ОЧЕНЬ голоден. Когда в пакете не остаётся даже капли крови, Томас поднимает сытый взгляд на Эдвина, но не успевает даже пискнуть, как Эдвин набрасывается на него, обнимая его голову ладонями, и слизывает остатки крови с его щёк. Томас целует его в ответ, позволяя посасывать свои губы, а затем толкается языком в чужой рот и жалобно стонет, когда Эдвин вдруг отстраняется, упав на колени, чтобы задрать его юбку. — Эдви-ин... — выдыхает Томас, впиваясь пальцами в подол. Эдвин под ним уже стянул подштанники и жадно лижет его член сквозь боксеры. Это одновременно хорошо и плохо. Томасу почти больно от грубой ткани, натирающей чувствительную кожу. Влажный язык Эдвина и мягкие губы приносят секундное облегчение, но его совершенно недостаточно. — Пожалуйста, Эдвин, — скулит Томас, вцепившись в его плечи под подолом. — Пожалуйста-а... Услышав, наконец, молитвы, Эдвин всё-таки вытаскивает его член из боксеров. Томас чувствует, как прохладный язык скользит по его коже, от яичек к головке, как мозолистые пальцы крепко удерживают ствол. Захлебнувшись стоном, Томас качает бёдрами, вслепую тычась членом куда придётся, пока мягкие губы не ловят его, позволяя скользнуть по корню языка к узкой глотке. Теперь Томас цепляется за голову Эдвина и может насаживать его на свой член, толкаясь дальше, глубже, прямо в горло, восхитительно сжимающее головку. — Вот так... Эдвин... Мой Эдвин... — жалобно скулит Томас, всё быстрее и быстрее двигая бёдрами. — Ещё чуть-чуть... Эдвин позволяет ему кончить глубоко внутри, торопливо сглатывая, чтобы не захлебнуться, заставляя Томаса видеть звёзды. С последним сладким спазмом в его теле не остаётся ни одной кости, поэтому Томас сползает на пол, свернувшись в руках Эдвина, и тянется за поцелуем. — Я готов разделить с тобой вечность этой не-жизни, — шепчет он. Усмехнувшись, Эдвин ласково целует его щёку, совсем по-кошачьи потираясь носом о висок. — Повтори мне это позже, когда пройдёт твоя влюбленность, — говорит он с какой-то нежной тоской. Не сдерживая мурлыканье, Томас укладывает голову на плечо Эдвина. — Каждый день каждого месяца каждого года на протяжении десятилетий, которые будут складываться в века, я готов повторять: я буду рад разделить с тобой вечность, Эдвин Пейн.