Гость по имени Рождество

      Он является, как всегда, неожиданно. Но в этот раз успел как раз ко времени, когда на дне костровой ямы как раз начинают шевелиться переливчатые угли.       Вытащить специально прокалённый кирпич, в медную оттёртую турку ввалить только что перебитый кофе, плеснуть воды, ложку нормального коричневого сахара. Кирпич будет остывать долго, кофе будет томиться на раскалённой подставке без убегания, а шапка пены сверху не прорвётся. И обычная белая чашка с кофейными причиндалами. Он видит эти приготовления и помалкивает. Кофе, который пахнет пиратами, а он как-то брякнул в интервью «Эсквайру», что обожает вот это всё.       Тут главное — не лезть в душу, и уж совсем запретно спрашивать о брате. Опять всмерть пересрались перед выступлением, на этот раз в Глазго, про это на всех музпорталах борзописцы галдят. Так что брат может прийти, конечно (лишь бы мусорным ведром ему в голову не запустил), а может где-то в окрестностях шляться с шалопаями и пугать козодоев своим тенором, обильно сдобренным парами пива.       Только и видно в бликах костра эту тощую фигуру в кожанке и джинсах, лицо, которое Господь небрежно обработал зубилом, и кусок фирмовой кроссовки (опять с ногами на скамейку, обычное дело). Ничего, он знатный тусовщик, компании любит — как пойдёт гадости языком молоть, ещё пойди останови. Впрочем, его за эти гадости любят, они как приправа к его «Замыслу» или «Не уходи», а после «Жить вечно» таким всё прощается.       Братик там, конечно — тот ещё апокалипсис. Чудесно глазаст, смазлив, публику заводит, просто улёгшись на авансцене и дирижируя толпой, несёт абсурд и на обязательном «Я морж» чего-нибудь чудит. Ладно. У них обоих классная мама, которая их обязательно помирит.       Лучшая Подруга звонила — как всегда, опоздает, но «ты же понимаешь, как всегда, времени мало, а я всех люблю, и все приехали как раз, а тут ещё парикмахерская и врач, нет времени, ну совершенно нет!» Оправдывается, что ли? Да эти оправдания уже наизусть годами выучены, иногда даже скучно становится, но вот умеет человек заставлять себя ждать, иногда аж бесит. А как льстить умеет, мамма миа, иногда лучшие вещи морозишь, ждёшь неделями оценки, вот важно тебе, и всё. Сколько раз до бешенства доходило, порвать бы… А всё никак. Людьми теперь бросаться — роскошь.       Наивная Трусишка уже трясётся в такси, звонила с полпути, тащит всегдашний кексик, просила ягодного лимонада натолочь с малиной и настоем вишнёвого листа (охлаждает потрясающе в горячий вечер), спросила про комаров и чистую скамейку, новое платюшко выгулять. А какие комары, они уже на зимовку в свой комарлэнд улетели, пусть радуется. Щебетунья и страшно феминизрована. Иногда аж до смеху доводит, но приходится аккуратно спорить, с такими бережно надо. Ну вот надо. Таких мало. Кстати, вот она, чмокнула в щёку и унеслась к очагу, развевая своим новым шелестящим голубым платюшком.       Судя по хору голосов возле костра, там со стороны дачников Лысый подтянулся. Сегодня печку в новой баньке доложил, дочки сбежали в город к своим парням, а супруга его как раз дежурит. Вот и скучает мужик. Поболтать охота, язык свой длинный посушить, хотя сплетни сроду не носил. В прошлый раз охотно делился подробностями службы в Камбодже и тем, как потом переходил границу Пакистана, служба по контракту такая служба, а войска у нас были секретные, и вся операция засекречена, но сейчас можно, потому что рассекретили, а чего вы тут хихикаете? А, вы о своём. Так вот, на границе Пакистана… И винище притащил, в этот раз ежевичным угрожал. Надо ему мешок паданцев отдать, уже не лезут, а он как раз спрашивал.       О, и Алиска с Алёшкой возле гаража паркуются. Всё, расступись, народ, трое упоротых полночи будут болтать о Профессоре и падении нынешних кинематографических нравов. Про падение — это ко мне, обожаю киносплетни собирать, а вот Алёшка — «я вот «Падение Нуменора» тут у перекупщиков взял, ты знаешь, там есть расхождения с нашим переводом о бегстве Элендиля, я даже удивился». Алиска в это время будет блестеть очками и умненько вставлять замечания, а потом ей надоест, и она уйдёт хихикать к Трусишке и Лучшей, обсуждая новости Северной Столицы.       Возле костра народ уже разогрелся, и явно не только от углей в очаге. Вот и первый гость уже что-то рассказывает, судя по всему — приколы со своей последней сессии в музстудии на Аббатской Дороге, и про то, как ему надоело партии с бубном переписывать, и как там его доча (красивая она у него, от первой жены — высоконькая, локоны золотые, глазищи размером с папашины, только карие) огня давала в качестве фотографа, ух крутая доча, люблю-обожаю.       Кофе. Из-под шапки выливается крепкий чёрный-пречёрный напиток, пахнущий пиратами, каравеллами, пальмами, абордажами и брабантскими манжетами. Рядом обязательно фруктище положить надо. И чтобы из тех мест, а не какое-нибудь, простите, яблоко.       Плывёт разговор наперебой, в окрестностях шляется так не появившийся брат, голосит назло старшему «Чудо и преграду» (знает, ох знает, чем вызверить), и нужно срочно что-то делать.       — Ноэл? — и просительно смотрю на длинный чехол, стоящий рядом на скамье.       Повезло. Он сегодня милостив.       — Ну тогда начинаем.       Подумал секунду.       — С «Не оборачивайся со злостью».       Это называется «началось». Звёзды на кончиках колков вытягиваются струнами, попадающими в унисон миру. Эти музыканты что-то знают, и знанием делятся, только на ихнем языке, им по-другому невдобняк. Сиди догадывайся. Или подпевай. Ещё можно восхищаться.       И только голос брата из дальних кустов иногда портит картину:       — Братуха, ты пишешь клёвые вещи, но лучше всё равно пою я!