Удача улыбается смелым

Шум волн успокаивал. На центральных городских пляжах о таком спокойствии можно было только мечтать. Там всегда кричали дети, играла громкая фоновая музыка, а внимание отвлекали мелкие незначительные детали чужой жизни: брызги водных пистолетов, разлитая газировка, улетевший на ветру надувной матрас. Здесь же, чуть ближе к окраине города слышать свои мысли было проще. Ближайший и единственный продуктовый ларек находился где-то в километре, там же, где отдыхала основная часть местных серферов. Август с Димой специально остановились подальше, чтобы быть наедине, правда, пришлось долго идти по обжигающе горячему песку, чтобы отыскать эту небольшую бухту, красиво обрамленную скалами. Прикрыв глаза и вдыхая морской воздух, Август пытался не думать о том, что это был его последний раз, когда он мог выбраться в подобное место: катить инвалидные коляски по песку должно было быть крайне тяжело. Он сидел в одиночестве, подальше от соленой воды, и с удивлением отмечал, что отсутствие бесконечной рабочей суеты ощущалось не как скука, а как умиротворение. Все плохие мысли, копошащиеся в голове противными тараканчиками как будто уступали место мечтам. В своих фантазиях он представлял, как привозит сюда Диму лет через десять, как тот купает их детей, старательно затягивая покрепче смешные нарукавники с рыбками, как они на двоих распивают дорогое вино или дешевое холодное пиво (смотря кто будет ответственным за сборы) и как впереди их ждёт долгая, но приятная дорога домой, в серый, но уже родной Питер. Размышляя об этом, он как будто останавливал время, неумолимо приближавшее его к финалу. Август правда старался успеть взять от этой жизни всё: он побывал в разных странах, узнал о сотни хобби, перепробовал тысячи вкусных блюд. Он даже влюбился, отдавшись этому удивительному чувству без остатка. Ему повезло, что он встретил Диму и что они вдвоем успели раскрасить серость своего существования самыми разными красками из грязной палитры. Август ощущал себя произведением искусства, собравшим в себе и боль, и страх и чистую любовь. Статуей, в глазах которой обыватели видели самые разные переживания и чувства. Он был доволен, несмотря ни на что и, наверное, в конце был готов дойти до смирения. Вот только одна вещь всё равно съедала его. Он цеплялся за это, пытаясь бороться с обстоятельствами и искренне хотел, чтобы в итоге всё сложилось наилучшим образом, вот только даже деньги, даже пылкое желание и безграничные возможности не могли ничего исправить. И от этого было больно, но только где-то в самой глубине души. Там, куда он старался не лезть сам и не пускал никого другого. – Заскучал? – послышалось с левой стороны, и Август только теперь будто очнулся, различая шаркающие по песку шаги. Дима улыбался, роняя бумажный пакет на плед и падая рядом сам. Он выглядел точно так же, как палящее над головой солнце. На его загорелом лице проявились то ли веснушки, то ли родинки, практические незаметные, если не всматриваться в них так хорошо, как это делал Август. – Я всегда по тебе скучаю, mon soleil, – сказал он, поднимая темные очки к макушке. Довольно прищурившись, Дима по очереди достал из пакета две бутылки холодного чая, покрывшиеся конденсатом за время, которое он их нёс, а затем недовольно нахохлился. Он вытащил со дна продолговатую картонную упаковку с неизвестной эмблемой и какое-то время просто недовольно смотрел на неё, не двигаясь. – Это моё? – догадался Август, протягивая руку, но Дима отодвинул коробку в сторону, заглядывая мужчине в глаза. – Я видел, как это готовили. Там масло не меняли минимум дня три, в этой сосиске канцерогенов больше, чем во всей шаверме Питера, а ещё... Он казался беспокойным и встревоженным. Август редко видел его таким, по крайней мере в течение пары лет до этого. Обычно Дима был просто серьезным. Он относился к миру настороженно, с большим сомнением во всем. «Профдеформация», – объяснял он Августу. Но этот взгляд был совершенно другим, очень похожим на тот взгляд, которым он несколько часов назад провожал уходящего в кабинет врача Хольта. Жаль, что они приехали далеко не на отдых, жаль, что с Диминой работой у них получилось увидеть море только вот так, жаль, что ещё раз такое вряд ли повторится. – Дим... – меньше всего Августу хотелось ругаться. – Что? Я просто за тебя переживаю. Он знал, что переживает Дима совсем не из-за вредной пищи, не из-за нарушенной диеты и даже не из-за внезапного желания Августа съесть на пляже сосиску в масляном тесте, но ему так не хотелось говорить об этом напрямую. Он так старался как можно сильнее оттянуть момент. – Я не хочу говорить об этом вслух, потому что ты расстроишься, – признался Август, тяжело вздыхая, – так что просто дай мне хот-дог, please. На лице Димы читалось раздражающее упрямство. – Не имею ни малейшего понятия, чем ты можешь меня расстроить, – он был однозначен и непреклонен, и как же жаль, что это совершенно ничего не меняло для них. Страшно и сложно, но об очевидном всё же стоило поговорить, и желательно здесь, на одиноком диком пляже, где никто не увидит, как они плачут, кричат или ссорятся. Набравшись смелости, Август всё-таки открыл рот, но отвернулся, не готовый видеть реакцию. – Я знаю, что ты не останешься со мной здесь, – сказал он. – В смысле? – Дима правда долго учился читать чужие мысли, опираясь на контекст и настроение, но с Августом всё равно предпочитал знать наверняка. Ничего хорошего Хольт говорить не собирался. – Они почти со стопроцентной вероятностью извлекут протез и подключат меня к аппарату, – озвучил он то, о чем догадывался ещё когда они приехали в аэропорт. – Я не смогу вернуться в Россию, не смогу больше ходить с тобой гулять, мне даже есть придется с чужой помощью. Мы больше... не сможем. Так что это последнее наше свидание. Прогнозы были неутешительны всегда. Августу не раз говорили, что он вряд ли доживёт до тридцати шести, но всегда забывали упомянуть, что по щелчку пальцев ничего не случится, и это будет долгий и страшный процесс, которого нужно было бояться больше, чем самой смерти, поэтому в результате он все равно оказался не готов: ни к лечению, ни к тому, что появится человек, за которого он будет переживать больше, чем за себя. – Что за чушь? – Дима резко дёрнул его за плечо, насильно разворачивая, и посмотрел так, будто сам вот-вот был готов начать метать молнии. – Если надо будет, я тебя и с ложки, и с трубки кормить буду. Разрешат сидеть у твоей кровати – буду держать за руку, вообще не отходя. С чего ты вдруг решил, что мы на этом заканчиваем? Его по-настоящему злое лицо отпечаталось у Августа в подсознании. Это ни шло ни в какое сравнение с тем, как он упрямо возвращал дорогие подарки, ругался или кричал, когда был особенно сердит. Это было что-то другое, какая-то новая сложная эмоция из тех, названия которым не получалось подобрать ни на одном языке. Он смотрел на Диму, представляя, что им двоим придется пережить дальше, и чувствовал, как в спазме сжималось сердце, упрямо отрицая такой исход. Картинки в голове учащали его пульс и дыхание, и Август схватился за грудь, чувствуя, как к горлу подступала паническая атака. Он был не готов к такому и совершенно точно напуган тем, с каким рвением Дима отстаивал свое право быть с ним. Они часто говорили о чувствах, и Август не сомневался в том, что был горячо любим, вот только с той же силой, с которой Дима дорожил им, он ранил прямо сейчас. – Мне это не нужно! – крикнул Август и небрежно оттолкнул чужую руку, тянущуюся помочь. Было больно от принятия обозримого будущего, и этой боли очень хотелось избежать. – Я не хочу видеть тебя рядом, не хочу, чтобы ты вел себя со мной, как сиделка с инвалидом, не хочу чувствовать себя никчёмным каждый раз, смотря тебе в глаза! – Август... – Дима складывал брови, смотря на то, как Август пытался восстановить дыхание и весь трясся от невозможности коснуться его. Слишком крупные и длинные разряды видимого тока расползались от шеи вверх, электризуя воздух. У Димы некрасиво встали волосы, как перед грозой, но он совершенно этого не заметил, хотя в такие моменты следовало немедленно избежать опасности и уйти с открытых мест. – Ты не понимаешь, Dima! – продолжал Август, распаляясь и задыхаясь одновременно. – Я знаю, что тебе тяжело, но мне ещё тяжелее. Знать, что ты влюбился в успешного руководителя Holt International, а в конечном итоге получил больного несостоятельного мужчину, который не может дать тебе ничего. Совершенно бесстрашно вскочив на ноги, Дима в ту же секунду навис над ним, останавливая руки в сантиметре от чужого лица. Даже на таком расстоянии можно было почувствовать силу вырывающегося из тела электричества, и Август широко раскрыл глаза, молясь, чтобы Дима ни за что на свете сейчас не попытался его коснуться. – Ты ничего не перепутал? – он тоже повысил тон, из последних сил сдерживаясь, чтобы не ударить кого-нибудь или что-нибудь рядом. В Диме читалось отчаяние, которое он скрывал за гневом, и его было так много, что им, казалось, можно было убить. – Ты правда оцениваешь все мои чувства в денежном эквиваленте? Я, по-твоему, такой? Думаешь, всё это время я спал с тобой, ел с тобой и жил с тобой из-за красивых букетов и дорогих ужинов? Ты хоть представляешь, каково мне сейчас такое услышать? Услышать, что я содержанка, которая сбежит в самый тяжёлый для тебя момент? Сердце под горячей ладонью чуть успокоилось. Август постарался сделать ровный вдох. Он дал себе минуту на то, чтобы утихомирить позвоночник, и продолжил говорить так тихо и спокойно, как только смог заставить себя. – Mon soleil, – нежное обращение растекалось патокой, – я так не думаю. – Он посмотрел Диме прямо в глаза, надеясь донести своё чувство. – Но у тебя есть работа, которую ты любишь всей душой, друзья, которых ты считаешь второй семьёй и обязательства, от которых придется отказаться ради меня, – он очнулся, снова ощущая гнетущую злость, – ради подобия меня, который не сможет сказать тебе о чувствах, поддержать или хотя бы поцеловать. Море оставалось спокойным. Оно подгоняло крошечные волны к берегу, подбирая к себе всё больше мокрого песка, и успокаивающе шумело ритмичным прибоем. Звуки, похожие на колыбельную, отвлекали от творящегося мрака, и в глазах Димы, наравне с застывшей там пеленой, стояла непреодолимая тоска. У него тоже больше не оставалось сил на то, чтобы прикрываться яростью. – Август... – он снова упал рядом, ударяясь коленями о жёсткий плед и твердый песок, а затем обхватил обеими ладонями чужую руку, которая всё ещё лежала на груди. – Если ты сейчас меня оттолкнешь, я… я буду жалеть об этом всю жизнь. Он всё-таки заплакал, старательно стирая предательские капли плечом. Август сам был готов разреветься. Смотря на бесконечно сильного и стойкого Диму, который продолжал делать вид, что ко всему и всегда готов, он понимал, что следующие его слова будут слишком жестокими, но ему нужно было убедить свое солнце отказаться от самопожертвования, потому что ещё раз его слёзы он может не пережить. Он дал себе какое-то время, крепко прижимая Диму к груди, и, наклонившись к самому уху, тихо прошептал: – Это как сидеть возле готовой пустой могилы, в которую вот-вот опустят гроб. Его оттолкнули почти сразу. Ужасно болезненный и злой блеск Диминых глаз отразил те самые молнии, которыми недавно искрил сам Август. – Боже... – Он растерял запал уже через мгновение, безвольно опуская голову вниз. Беззвучный плач потихоньку перерастал в истерику, как закручивающийся ураган, который уже нельзя было остановить. – Не говори так, пожалуйста. Блять, Август... Дима прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как задрожали губы, и Август набросился на него, чтобы укрыть собой. Он бесконтрольно водил по его спине руками, как будто отчаянно искал камень, за который может уцепиться, чтобы не сорваться со скалы, и сам уже дрожал. – Прости... – шептал он. – Прости, что я не подумал об этом раньше. Он рыдал так, как не рыдали маленькие дети, в самых страшных своих состояниях, и это ощущалось кадром из фильма ужасов, который никто никогда не решится пересмотреть. – Я рад, что у тебя не было времени подумать о чем-то таком, – сквозь некрасивые истеричные слёзы сказал Дима. – Возвращайся в Питер, прошу тебя, – сказал Август, сжимая руки крепче. Он знал, что если не додавит сейчас, потом будет ещё хуже, но уже не был так категоричен, потому что так надрывно рыдающий в его плечо Дима не стоил никаких страхов. – Я буду писать тебе, или Отто будет, если я не смогу, только не смотри... Не смотри на меня такого, – он шептал всё тише, пытаясь успокоить собственные накатывающие волнами эмоции, – не смотри... Отчаянно завертев головой, Дима вцепился ногтями в чужую шею, надеясь врасти в кожу, как электрический позвоночник, чтобы навсегда, или хотя бы на чуть подольше, остаться с ним. – Я не смогу, – сказал он сбивчиво, проглатывая окончания слов. – Не смогу там один. Мы же там вместе. В Питере дожди и эти ебучие мосты, – он так редко позволял себе материться, – и крыши, и всё связано с тобой. Я тебя умоляю... Август, я прошу тебя... Не выгоняй меня туда. – Дима. – Август не хотел, чтобы он думал, что только ему тяжело. – Я не хочу! – крикнул он, наугад ударяя напряжённую спину. – Дима... Они просидели так вдвоём ещё какое-то время. Просто плакали, слушая окружающую боль. Август размышлял о том, что больше всего на свете хотел бы просидеть вот так в обнимку до конца своих дней, а ещё о том, что скоро из двух солнц у него не останется ни Димы, ни этого горящего шара в небе. Уже думая о том, как быть дальше, он успокаивал себя только тем, что прямо сейчас ещё может наслаждаться чужим сиянием. Дима шмыгал носом, вытираясь о вспотевшую шею, а потом, когда слёзы закончились, а напряжение с глаз чуть спало, позволяя нормально их открыть, отодвинулся чуть дальше, по одному мускулу собирая серьезное спокойное лицо. Градус упал, позволяя морскому бризу окатить их лица приятной прохладой. Пустой пляж укутывал своей тишиной, разбавляемой только стрекотом насекомых и ударами периодически откалывающихся с края скалы камней. Их будто накрыло куполом, за пределами которого мир по кирпичику разваливался на части, но здесь, вдвоем, они как будто были в безопасности, пусть и ненадолго. Окончательно успокоившийся Дима смотрел перед собой, соревнуясь с морем в гляделках. Он будто был совсем в другой реальности, где-то далеко за горизонтом, где всех этих проблем не существовало. Он думал о том, что готов был пережить ещё троих или даже пятерых Чумных докторов, лишь бы только сейчас не осознавать тяжесть будущих решений. На ощупь находя оставленную бутылку, Дима открутил крышку уже нагревшегося чая, сделал пару глотков, чтобы перебить пустынную сухость во рту, и совершенно обыденным тоном, продолжая смотреть на горизонт вместо любимого лица, сказал: – Я всю свою жизнь старался не быть эгоистом, понимать других и помогать людям. Уверенность, с которой он это произносил, заставила Августа пообещать себе молча согласиться с любыми его дальнейшими словами. Это была та самая крайность, после которой Диму уже нельзя было переубедить. Не слезы, не истерики, не злость, а вот эта холодная расчётливость и ровный голос. – Я уже привык ставить кого-то выше, – продолжил он. – Но сейчас я хочу, чтобы ты послушал и сделал так, как это нужно мне. Даже если это тяжело, даже если ты сам хочешь другого, даже если мы пожалеем, не важно. Я хочу остаться с тобой. Ты уговаривал меня на второе свидание, не слушая возражений, и теперь я не буду слушать твоих. Прости, но я буду здесь. Я по-другому просто не вынесу, ты понял? Было ясно: одно завуалированное «нет», и он снова расплачется, оставляя всякие попытки, но Август просто не мог позволить себе так поступить. – Да, – сказал он, признавая поражение. – Хорошо, – ответил Дима, кивая. – А теперь ешь свой дурацкий жирный хот-дог, за которым я ходил на соседний пляж, и слушай волны. В конце концов, у нас свидание, и я хочу сегодня целоваться на закате, а не рыдать тут до ночи в три ручья. Он сделал вид, что увлекся качающимся вдалеке по волнам катером, но на самом деле продолжал думать, игнорируя мокрую пелену слёз, которой не давал выхода. Август согласился с этими условиями и сел рядом, укладывая голову на ссутуленное плечо. В конце концов, ему тоже нужно было это красноречивое молчание. Они просидели на пляже до самого вечера, действительно много целуясь и разглядывая небо в расплывчатых облаках. Пытаясь отложить этот день в памяти, Август прокручивал его в голове всю ночь, лёжа позже в отельной кровати. Он больше не боялся, чувствуя Димино тепло спиной, но ему всё ещё было невыносимо больно. Утром в полной тишине они выехали на встречу с врачами. Им надо было быть друг перед другом смелыми. Красивая высокая женщина в халате встретила их с точно таким же высоким хвостом и темной помадой, как вчера. Дима притих, сжимая потеющую ладонь Августа в своей. Они подождали, пока она что-то отметит в документах на планшете, и с заготовленным заранее разочарованием посмотрели на неё. – Mister Holt, there is good news, – сказала она неожиданно бодро, и Дима с Августом, как один, удивлённо округлили лица, – If you agree, we can try another experimental method. I can’t give any guarantees, but there is a private laboratory in Germany that is ready to accept you. Your father already went there ten years ago, but then the risks were higher. We sent them a new appeal, and they sent a positive response. Are you ready to go? Где-то внутри загорелась слабая надежда на будущее, на то, что ещё какое-то время получится пожить, и Август кивнул, спрашивая, где нужно было расписаться. Дима рядом часто моргал влажными ресницами, и может он до сих пор не верил в свою невероятную смелость, но только благодаря ей Август к сегодняшнему дню не потерял ещё надежду.