2+1 со знаком минус

      Между ними было что-то не то, и это было очевидно для всех, даже для них самих.       Вот эта вот так называемая «искра, буря, безумие». Ярик был неопытным, молоденьким, а у Кореша чистое отцовское сердце, в котором бурлило желание защищать, оберегать и прикасаться. Ебейшая химия и ебейшая платоническая связь, только вот она быстро переросла в романтическую.       Хотя романтикой это назвать было сложно. То, что Ярик въебался, стало очевидно для него после того, как он тупо глянул на себя со стороны и увидел глаза-сердечки, щенячьи такие, от которых начало тошнить. Потом уже, проанализировав реакцию на все остальные признаки «болезни», пришел к выводу, что он долбоеб.       Прямолинейный долбоеб. Сказал Лёше обо всем напрямую, чтобы не таить греха, а тот взял и сказал, что все в порядке, а потом положил Ярику руку на коленку.       Не было у них ничего. В соседней комнате, как и всегда, была чуткая Аня: любимая, замечательная девушка Кореша, ангел, свет его очей. В лоб так в лоб, Ярику тоже прилетело, но нихуя не стрела купидона.       «Прости, я её люблю». Что, в общем-то, и ожидалось, Ярик на другое и не расчитывал. Он думал: расскажет, выдохнет спокойно и отпустит. Все вернется на круги своя. Но нет.       Лёша, как ебаный змей искуситель, начал рофлить об этом в сети. О них. Это было лаконично, смешно и приносило просмотры, потому что девочкам в тик токе кроме обнимающихся мужиков ничего и не нужно было. Никто не понимал, что говорят они искренне; Ярик, кстати, не понимал, что Лёша искреннен в своих подъебках, пока тот не посадил его после стрима к себе на одно колено и не сунул руки под футболку, тихо успокаивая шепотом, чтобы Ярик не мычал, потому что его могла услышать Акулич. По шее побрели мелкие поцелуи, и Лёша был так резв, что картинка напоминала что-то из русских романов, что-то Пушкинское, с горячими поцелуями в уста, а не губы, общей тайной крестьянки и графа, тихими признаниями на бумаге в конвертиках. Им бы в другой век, и чтобы с них писали картины и кляксами оставляли рядом с их историей чернила, а не вот это вот, блять, все.       Акулич пронюхала достаточно быстро, ровно как и все остальные из тусовки. Тот же Саша был в тотальном ахуе. Эта тема — единственная, которая не поднималась вообще никак, потому что с нее было тошно, мерзко и неприятно, табу в самом прямом значении слова. А что с Аней? Открыла дверь и сразу же захлопнула, когда увидела, как Ярик, стоя перед Лёшей на коленях, в немой просьбе скреб ногтями по голому бедру парня и широко, мокро раскрывал рот, показывая нити слюны, связывающие зубы меж собой. Кореш выскочил следом пулей.       Вот в таком унизительном виде, полуголый, потому что Лёше нравился вид открытой, гладкой и абсолютно плоской груди, Ярик сидел на коленях и прислушивался к тихому шепоту за дверью:       — Ань, я клянусь тебе, этого больше не повторится. Клянусь, слышишь меня? Он мне не нужен, мне ты нужна. Это... Это просто нужда, мне просто хочется. Очень сильно. Я сам не знаю, что со мной. Прости, пожалуйста, прости меня.       Ярика выставили за дверь с позором для того, чтобы он через недельку показался на пороге вновь: «приходи, стримить будем». Аня, встретив, угостила пловом, попросила снять обувь и пожелала хорошего стрима.       Как будто и не было нихуя, вау. Ярику нужно было обжечься тысячу раз, чтобы почувствовать мороз. Тело так-то удивительная штука: если человек на какой-нибудь горе умирает от обморожения, его словно кипятком обдает, а если жарко слишком и кожа слезает, то холодно так, что зубы стучат. Только вот это признаки скорой кончины.       Тогда-то Ярик и просек фишку. Они могли существовать только под камерами. Лёша оказался продуманным, раз провернул такую историю. Зрители-то не знали, что происходит, не знали, что им больше нельзя быть чем-то больше хороших приятелей. Поэтому Лёша продолжал гладить Ярика по щекам, целовать осторожно в выбритую щеку, шлепать зад, который об него когда-то терся, и на полном серьезе, блять, говорить:       — Я поцеловать его хочу. Я люблю его.       Вот вам и хиханьки да хаханьки. Ярик мог бы закрыть нахуй свой блядский рот и больше его никогда не открывать ни в речи, ни перед Лёшиным хуем, но мямлил в ответ о том, что Аня так-то дома и сможет их услышать, как будто эта самая Аня не смотрела стрим в нервном ожидании очередного пиздеца.       Они любили друг друга. Как в самом зафоршенном клише им этого делать было нельзя, но не потому, что у них разный статус, непростительная разница в возрасте или строгие родители, а потому что Лёша Кореш хотел семью с девушкой и не хотел возиться с интрижкой, которая не принесет ни свадьбы, ни детей. Говорил, принесет для обоих только разочарование, а потом целовал Ярику руки, зацеловывал лицо, обнимал его нежно-нежно, так, что отпускать не хотелось, и Ане говорил уже в лоб: если бы я мог, я бы сделал с ним всё, что делал когда-то с тобой. Он — ты, говорил, вы для меня одинаково ценны, я не чувствую разницы в нахождении с ним и тобой.       Тогда Аня смирилась и сказала: делай, что хочешь. Она так-то тоже хотела все сохранить, если что. Думала поиграется и бросит это дело; есть в длительных отношениях такой момент, когда партнер, устав от рутины, желает нового всплеска гормонов и потому влюбляется в первого попавшегося. Если бы этим человеком была девушка, то Аня, наверное, ушла бы, не выдержав, но с парнем все иначе. Она знала, что она — не замена, что Ярик — это просто третье число в их уравнении. Не два плюс один, просто два и просто один на прямой. В школе, знаете, рисуется стрелочка такая. 0, 1, 2...       Тогда Лёша начал делать все, что хотел, и это происходило везде. В их с Аней квартире, на любой другой, даже если ребята стримили и чисто теоретически могли вломиться с камерой посреди процесса. То, что происходило, нельзя было назвать чем-то обоюдным; Ярик хотел все закончить каждый ебаный раз, но быстро смирялся с участью. Корешу он был необходим, как воздух, при этом сам задыхался, как астматик, причем буквально: Лёша любил цеплять мальчику ленту или свой ремень на тонкую шею и тянуть во все стороны, пока трахает. Когда Ярик был сверху, это смотрелось особенно красиво. Растрепанный птенец с большими глазами, весь такой смиренный, послушный и покладистый, сидел у Лёши под столом на стриме и безвольно трепыхался, когда надавливали на голову. Звуки — рай для ушей, то, как лопались пузырьки воздуха в горле и слюна мешала дышать, потому что нос был вовсе бесполезным и утыкался прямиком в пах. Хотя на самом деле Лёша был очень нежным.       Немало моментов, когда Ярик чувствовал себя девочкой. Оно и понятно: Лёша был человеком семейным и вряд ли мог так быстро переключать модели поведения. Потому он очень любил гладить и играться с пушистыми волосами, нежно гладить костяшками по красной после шлепков щеке и смотреть полюбовно на то, как Ярик занимался будничными делами, вроде приготовления завтрака после очередной ночевки в гостевой комнате с комом обиды в груди, потому что Лёша спал с Аней, а не с ним, или балалакал что-то на стриме, увлеченный собственным рассказом. Лёше сердце нахуй щемило, а он так-то человек с подорванным здоровьем.       Иногда Ярик плакал. Прямо Лёше в грудь, потому что больше было некому; никто не хотел даже слушать о его пиздостраданиях по другу. Ныл о том, как все несправедливо, о том, что он был бы рад переродиться девушкой, хоть и знал — Лёша никогда бы не выбрал другую на место Акулич. Лёша плакал вместе с ним.       Был один единственный человек, с которым Ярик мог поделиться, кроме самого объекта своих страданий. Мама. Она Кореша знала хорошо и любила его, как родного сына, поэтому на новость не обозлилась и приняла все так спокойно, как могла. Что сильнее всего убивало обоих, так это то, что она продолжала говорить, что Лёша хороший человек и Ярику подходит. Ни один, ни другой так не считали. Вскоре разошлись окончательно, и мама еще долго спрашивала, нет ли новостей.       Потом разошлись и Аня с Лёшей, но Ярик не хотел менять уравнение. Не хотел становить тем самым +1, и тот вскоре нашелся без его помощи. Прошло слишком много времени, и влюбленность оставила Лёшу, а Ярик оставил ее сам и не без труда.       Обычная шутка ребят не задевала Кореша так сильно, пока он не увидел Ярика с розовой прядью.