somebody else.

Парни покидают палату по приказу врачей, оставляя его наедине.  Наедине со всеми мыслями, чтобы наконец все прокрутить. С момента как все началось, как все длилось. Боль, жившая в сердце теперь притупляется настоящим. Ведь дальше все будет хорошо?    Чонгук смотрит в белый больничный потолок, уложившись ровно на спину и сжав руки на животе.  Теперь ведь все встанет на свои места? Ведь проделан такой путь. Столько всего было. Будет ли Тэхен помнить, вспомнит ли он вообще?  Он обещал подумать об этом после, когда сможет спасти. Не думал, что выйдет так, не мог предугадать. Договорился о побеге, спланировал, но все обернулось даже лучше, чем могло.  Слеза катится по щеке, от осознания. От пережитых лет, от того, что ничего не сделал раньше.  Ком предательства, который душит, вырывает отчаянный всхлип из груди, разбивая его о стены комнаты.    Чимин. Друг.  Одно неправильное действие может повести к предательству, событие - изменить всю жизнь.  Теперь он не думает о том, что могло бы быть тогда, не согласись он на ту поездку. Но и прожитое не стоит того, что случилось с ними. Ничего не стоит.    Чонгук не сдерживает себя, роняет слезы последнего своего отчаяния, стараясь держать дыхание и не захлебнуться. А хочется.     В голове звучат чужие строчки, каждая прожитая ночь в одиночестве, каждые вылеченные раны. И никто не знал, что с Тэхеном на самом деле. А если и знали, то закрывали глаза. Боялись.    Дверь неожиданно со скрипом открывается, заставляя поднять глаза на пришедшего.  Тэхен улыбается краем разбитых, бледных губ и с нескрываемым чувством боли в глазах несется к нему.  *** Блики мелькают перед глазами, заставляя ворочаться.    Чьи-то лица, имена. Неизвестные. Они почему-то все ему улыбаются. Тепло называют его «Тэхеном» Но он ведь не…  Распахнув глаза, он видит перед собой белый потолок, а вобрав в легкие побольше воздуха, улавливает что-то знакомое. Крепко зажмурившись, пытаясь отогнать странную тень, Ким садится.     Чувствует слегка покалывающую боль в груди и случайно жмет на красную кнопку лежащую рядом. Врач не заставляет себя долго ждать, врывается вихрем, а после вместе с ней и несколько медсестер.   У него будто дежавью.  – Господин Ким, как вы? Как себя чувствуете? Господин Ким   Он Ким.   Ким Тэхен.  – Прошу, посмотрите на меня.  А вместе с поднятыми глазами, по щекам скатываются слезы. И в груди уже не боль, там царапающее чувство тоски. То самое, что преследовало его на протяжение долгих пяти лет, сейчас сжимает сердце сильнее, но взгляд осознаннее. Теперь он знает по кому скучает и скучал все это время.      — Чонгук… – голос хрипит, он вцепляется в рукав врача, слегка дергая. — Где он? — и в голосе так много дрожи и желания. Сбежать. Увидеть.    Обнять.   Ведь они так долго не виделись и не знали друг о друге ничего.  Ведь они так долго скучали.  Стоит врачам покинуть палату и скрыться в коридорах, Тэхен срывается, как сказано врачами, в соседнюю палату, боясь заходить. Смотрит на ручку мертвым взглядом, раздумывая.   Что сказать? Что делать?    Вот он, настоящий, живой Тэхен. Они ведь наверняка всего его потеряли.  Чонгук сидит на кровати, сжимая колени руками, когда дверь слегка приоткрывается. И вот, наконец, их глаза встречаются. Неловкость висит в воздухе, словно плотная завеса, мешая дышать. Тэхен делает шаг, затем ещё один. Чонгук едва шевелится, сердце колотится так, что кажется, что оно вырвется. Они стоят друг перед другом, и на мгновение мир исчезает. — Я… — начинает Тэхен, но голос прерывается. Чонгук молчит, встает и делая маленький, осторожный шаг навстречу. И они падают друг другу в объятия. Сначала неловко, будто боятся причинить боль, а потом с такой силой, что годы разлуки отступают, оставляя только их. Тэхен зарывается лицом в плечо Чонгука, плачет, а Чонгук осторожно обнимает его сильнее, гладя по спине, шепча тихие слова поддержки. — Всё будет хорошо, — наконец произносит он. — Я здесь, с тобой. Тэхен сжимает его руку, впитывая каждое слово, каждый вздох. И в этом молчании, в этих долгих объятиях, прошлое и будущее сплетаются, создавая тихую надежду на новый день. Плечи долго сотрясаются в тихом плаче, которые они ласково стирают со своих щек, боясь боли друг друга. В этом молчании, скрывающем так много слов, они молча залечивают раны.  Когда у них получается успокоится, Чон усаживает его на свою пастель, а сам спешно уходит за едой для них. Причиной спешки становится урчащий живот.  Тэхен гладит пальцами чужое покрывало, ощущая ещё не пропавшее тепло с него. Думает, и чувствует себя так, будто проснулся после долгого сна. После какого-то вакуума, который все время стоял в голове и давил. А сейчас.   Взгляд ясный, хоть и стеклянный, холодный. Пробежавшись языком по побледневший губам, он поднимает глаза на дверь, встречая рвущегося к нему мужчина с подносом.   Странно, думает он, чувствовать это в груди. Тепло, смешанное с чем-то ещё. Странно видеть перед собой Чонгука в больничной пижаме, с подносом еды на руках и быть благодарным. Будто бы это всегда было так.  Тэхен вспомнил его. Помнит каким заботливым и внимательным был. Изменилось ли что-то за пять лет? Ведь, даже получается что они знакомятся второй раз, разве нет? Но Тэхен понимает, что мало изменений, когда Чон встревоженно садится перед на корточки и крепко хватает за руки.  — Что случилось, Тэхен? — ловит вопрос отдаленно и выходит из транса, качая головой и впервые мягко улыбаясь.   — Все хорошо,— тянет Чона к себе, не разрывая касаний.  Теперь они ощущаются правильно.  Нежно.  — Я просто задумался, — говорит он, замечая взгляды в свою сторону, все ещё пропитанные волнением.  — О чем?  Они усаживаются за столик в самой палате и открывают металлические контейнеры с молочным супом, кашей, лёгкой для них едой.  — О нас. — Тэхен помешивает ложкой содержимое чаши, разглядывая себя в жидкости. Его изображение оттуда искривляется. — Прошло ведь...около пяти лет, верно? — Чон аккуратно кивает, откладывает приборы для еды в сторону и смотрит внимательно. — Получается мы с тобой знакомимся повторно?  Чонгук ухмыляется.     — Ты бы согласился повторно познакомиться со мной? — звук посуды в палате затихает, Ким поднимает глаза на него и смотрит с отблеском нежности, которая была раньше. — Я бы согласился повторно связать с тобой всю свою жизнь. Согласился бы отплатить любую цену, если бы был уверен в том, что в конце мы точно будем вместе.     О они отплатили. Пожертвовали всем тем, что имелось, чтобы снова встретиться. А все, что имелось тогда и сейчас: это они. Все, что было так нужно, так любимо и ценно.   Чонгук более не может сдерживать себя, и первым тянется, успевая пройтись теплым касанием по щеке и примкнуть к чужим губам с долгожданным поцелуем.   *** — А что ты можешь сказать насчёт записей?  Они переместились на кровать. Тэхену вдруг стало холодно, то ли фантомное чувство или в больнице взаправду похолодало, он спрятался под одеяло, почти по нос, наслаждаясь тем, что может тем самым ощущать чужой запах. Чонгук же сел на край, взял в руки блокнот из спортивной сумки из под кровати, и задаёт вопросы.   — Это нужно для дачи показаний, — сказал он, а после все рассказал и показал.  Читая статьи про собственную смерть в какой-то момент Киму хотелось посмеяться. Или это была накатывающая истерика, или чужие строчки про "самоубийство" "истеричного мальчика" Но каждый раз, проходясь взглядом по чужой сгорбленной фигуре, яро пытающееся притуплять свои эмоции, к горлу накатывал ком.   Узнав что уже пять лет считается умершим для всего мира, Тэхену было странно. Какого это, вернуться в прошлый-новый мир? Оставить все семейство Ким позади?    — Я понимаю, что не должен был так все выливать на тебя, — оправдывается тот, сжимая губы в тонкую полоску, — но ты должен был знать, прежде чем кто-то сказал бы тебе что-то неверное. Да, это было давно, Тэхен. Но тебя никогда никто не забывал.   «Я тебя не забывал» остаётся не озвученным, но Ким знает.  Взгляд на мир становится другим, ясным. рассматривая его со стороны, старательно пишущего какие-то фразы, он не верит в тот факт, что не узнал. Когда явился, встал перед ним никак не изменившийся. Хотя нет, Чонгук стал шире в плечах и уже в талии. Взгляд потяжелел, лицо приобрела немного другую форму, взрослую.   Поменялся ли Тэхен также для него? — Записи вел я, да. — повреждает, замечая как эту строчку Чон вписывает в листок, — мне так было легче? Там есть...кое что, что я не мог рассказать. Ни взрослым, ни Юнги..  Чонгук умалчивает о том, что читал это.  — Как ты думаешь, для чего ты был нужен Намджуну?  Тэхен не знает. Он смотрит на свои руки на коленях, дёргает заусенец и не знает, для чего? Он был дополнительной помощью? Он был хорошим работникам на ферме? Ухаживающий за тётушкой? Для чего Намджуну нужен такой, как он? Тэхен не знает.  — Я не знаю, Чонгук — озвучивает в слух, — правда не знаю. Всегда в его словах и по отношению ко мне была лишь ненависть. Но... раз я все ещё жив, хотя мог бы быть убитым его руками, значит для чего то нужен был?  — Намджун псих, — спокойно говорит тот, хотя в голосе чувствуется злость. Плохо скрытая, но старательно, — долбаный псих, с отклонениями. Дом полон людей, у них есть полно денег для дополнительной помощи. Так почему ты? Сказать тебе?    Тэхен кивает  — Исходя из всех моих наблюдай, Тебя выбрали, Тэхен. Просто выбрали. Тетушка Сувон, приходившая в сознании познала в тебе сына, а если по другому, хорошую возможность перекинуть часть обязанность на твои плечи по уходу. Неудивительно, что все поддержали данную идею, ведь мало кому захочется заботиться о чокнутой старушке.  — Чокнутой? — собственный голос звучит слишком громко. Он провел в этой семье долгих пять лет и ни разу не думал и не ловил тётю за чем то таким..  — Потеря разума не достаточная причина? — цокает Чон, снова тянется за бумажкой в сумку а после достает помятую фотографии с неровными краями. — Я узнал из уст сестры и найденным справкам насчёт этой семьи, что это — указывает пальцем на улыбчивого мальчишку, с вьющимися рыжыми кудрями и зелёными глазами. — Ее сын. Младший сын. Намджун убил его в возрасте девятнадти лет, спросишь как?   У Кима голова кругом. Какое убийство? А в руках у Чонгука следующая бумага: свидетельство о смерти.  Ким Хвеен.  — Задушил У Тэхена широко распахиваются глаза, смотря на фотографию, а потом на Чона.  Чонгук в ту ночь не спал, ворочался. Такая огромная находка не могла оставаться в тени, учитывая, как много связанных событий.  — Намджун заменил тебя Хвееном ради своей тётушки. А та, и так находясь в бреду, ничего не поняла. Вот почему тебя выбрали, Тэ. Ни кто-то другой. А ты.  Чонгук узнал об этом из собственных теорий и находок. Сложить все не составило особо труда. Гораздо сложнее сказать это все тому, кто стал жертвой.  У Кима в уголках глаз застыли слезы. Он сам захотел, чтобы ему рассказали. Хотел узнать, что делает в палате, что делает здесь, в совершенно чужом для него месте. Но никак не ожидал услышать подобного.  Услышать о собственной смерти.  Что он все это время был кем-то другим.  *** В новостных пабликах начинают мелькать новые заголовки. "Крах компании" "Куда катиться история культуры Кореи?"  Никто не знает, что происходит, когда между новостями о постройке нелегального бизнеса, мелькают отрывки будто бы романа. Будто выдуманной истории, в которой четверо потонули глубоко в море.  «Когда-то их корабль рассекал море. Ловя пальцами прохладу, а прядями свободу, они не заметили, что корабль больше не держится на волнах» Сэхек выходит на связь с компанией первым, даёт ответы на пару вопросов, включающие о их местонахождении. Точном. А позже сообщает, что они сами вернутся обратно. Осталось ждать. Этого потребовал Чонгук.   Его никто не узнает. Лицо осунулось, но взгляд потяжелел, плечи расправились. Теперь, с собранной стопкой бумаг доказательств и Тэхеном под руку он даёт отпор миру. Всем тем, кто посмел посмеяться и воспринять это как что-то лёгкое.  Тэхен проходит лечение, получает помощь, восстанавливается, только физически. Под наплывом всего происходящего эмоции ставятся в блок. Он игнорирует просьбы врача о приеме психолога, сбежал от него как только увидел надпись на двери, к которой его вели. Не сейчас.   Хотя знает, что помощь нужна. Знает, что нужно многое обдумать, понять, принять. Но он не может позволить себе дать слабину, не сейчас, когда все у них в руках. Когда они ещё могут восстановить справедливость.   За обычным режимом процедур, отдаленных разговоров, но нескончаемым прохождением времени вместе проходит две недели. Тэхен не заметичает ничего. Не думает ни о чем, пока лежащий под боком Чонгук, старательно вырисовывает что-то на бумагах, чтобы позже показать.  Он называет это их общей терапией. Так называемый момент в дне, где они рисуют свои эмоции. Чонгук делает это красиво, старательно. И всегда его рисунки отражают... достаточно противоречивые, но эмоции.     Тэхен, чтобы не обижать его, рисует солнце, облака, поле, иногда и цветы. Говорит, что это правда его эмоции, правда все то, что он чувствует, поджимает губы, прячет взгляд. Чонгук все понимает, но не лезет. Даёт время привыкнуть.  Ким возвращается, но все ещё остается ... чужим? Он думает об этом, когда остаётся один. Просит Чона шепотом, что ему нужно подумать и прячет взгляд, смотря в окно. Там нескончаемый поток капель.  А когда дверь за ним закрывается, позволяет душевному дождю перенестись в реальность. Дорожки пробегают вниз по щеке, в тот час прячась.   Вечером Чон видит его опухшие глаза, но ничего не говорит. Для начала нужно все это закончить.  К началу третьей недели объявляют их выписку. Забирать приезжают Сэхек с Юнги, успевшие сдружиться за все время. События сблизили? Узнав о вернувшейся памяти друга, они проплакали половину ночи. Понимали что нужно и не спешили успокаиваться или успокоить друг друга.   — Мы вернёмся домой? — спрашивает Ким, сидя на заднем сидении арендованной Сэхеком машины.  Они выехали из больницы десять минут назад и спрятались от холода в машине. — Да, мы вернёмся к нам домой... И половина груза с его плеч спадает.  Страх, преследовавший его все дни до выписка заметно отступает, оставляя чувство ожидание и мысли поскорее это всё закончить.  Момент, когда они приезжают к семейству Ким проходит будто мимо него.  Вот на него набрасывается сестра с объятьями, у ног топчутся дети. Раньше это все казалось родным и близким, а сейчас...  Тэхен боится. Панически боится находится в этом доме, находясь теперь в сознании. Боится встретиться с его глазами, снова почувствовать боль от его удара.  Его холод видят все, и, давясь слезами, оставляют одного.  Каждый понимает, что это прощание, хотя, быть может, не последняя их встреча.  Тэхен слышит разговоры из кухни, когда они с Юнги, таким же молчаливым и загруженным, собирают его вещи.  — Я поеду с вами, — неожиданно заявляет Мин, пакуя и свои вещи в сумку.  Тэхен его благодарит скромной улыбкой. Юнги понимает, как это важно, поскольку все сейчас для него чужие. Тот же Чонгук, которого, казалось бы, знает всю жизнь, но будто бы опасается. А почему? нужно привыкнуть.  К Юнги другие чувства, Тэхен к нему привязан. Очень сильно. А к другим в этом доме нет.  Поэтому он не прощается с тётушкой Сувон, не подходит к другой тете, не обнимает в ответ детей. В голове снова вакуум и страх. — Надеюсь, вы понимаете, что будете нужны для того, чтобы дать показания, — говорит Чон, прежде чем честь в машину. — Я позвоню вам, а если не ответите, то выедем со всем штабом. Намджуна со всей этой историей так просто не оставим.  Тетушка давит всхлип, соглашается кивком и провожает гостей, давит рыдания в носовом платке.  Страшно думать о том, что будет дальше, но он обещает, что... — Мы справимся, — гладит большим пальцем его щеку, хотя видит нежелание касаний в чужих глазах.   Они едут уже тридцать минут, Сэхек с Юнги заснули, наконец пришедшие в себя после всего случившегося.  — Я не уверен в том, что смогу...— шепчет он, а глаза наполняются слезами.  Наконец-то даёт увидеть то, что скрывал.  Чонгук ему мягко улыбается.  — Я буду стоять за твою правду до конца, Тэхен. Тебе не обязательно быть сильным, ведь у тебя есть я, чтобы спрятаться и быть в безопасности.  Ведь...Все может изменится за доли секунды, какие-то жалкие секунды могут перевернуть всю жизнь и сделать тебя чужим, кем-то другим. *** Первое заседание проходит в начале зимы. Окутанные снегом ветви мягко покачиваются под порывом вечернего воздуха, разгоняя мелкие пушистые снежинки. Пара из них ложится на плечи пальто. Сзади со скрипом открывается дверь, тяжело, будто нехотя, и сразу чувствуется едкий запах сигарет.   — Ты уверен в том, что делаешь? Голос мужчины охрипший, прокуренный годами и неприятный для его ушей. Чонгук столько раз слышал этот вопрос и всё ещё удивляется тому, что его задают снова и снова. Уверен ли он в том, чтобы вернуть Тэхену его имя? Его жизнь? — Господин Бин, — ухмыляется он, разворачиваясь в его сторону. — Вы бы хотели быть похороненными заживо? Минуты, отданные судом на размышления, тянутся мучительно долго. Все доказательства уже были предоставлены. Чимина, которого задержали в аэропорту, связали сразу же, и теперь везут сюда. Все понимают: это не первое заседание, будут копать ещё глубже. В том числе и на Чимина, и на Намджуна. Руки последнего были связаны, а сам он сидел за решёткой. Он молчал, не отвечал на вопросы, смотрел пустым взглядом перед собой. Никто из семьи не решился нанять ему адвоката — этим занялось государство. На основе о защите прав каждого. Но вряд ли без показаний адвокат мог бы помочь. Намджун теперь был никем. — А как же, господин Чон? Разве господин Ким Тэхен был похоронен заживо? — Был. Его имя, вся его жизнь. Разговор прерывается новым скрипом двери. В проёме появляется макушка Тэхена. Он изменился. Стал другим человеком — взрослым, с холодным, проницательным взглядом. Чонгук не узнаёт его с того момента, как они вернулись домой. — Чонгук, господин Бин, заседание началось. Он ждёт, пока адвокат пройдёт в помещение, и только потом останавливается у входа, прямо перед Чонгуком, разглядывая его со всей своей строгостью. — Что такое? — Что вы тут делали? — Чонгук замечает, как глаза Тэхена нервно бегают по его телу, особенно по лицу. Вероятнее всего, он ищет следы удара или угрозы. — Просто разговаривали, всё хорошо, Тэхен, пойдём… — Точно? — перебивает его Ким, приближаясь к лицу как можно ближе. У обоих перехватывает дыхание, ритм в груди сбивается. Скучал ли он по этому? Ещё как скучал. Как же сильно хотелось сейчас припасть к чужим губам. Ближе. Теснее. Чтобы дышать только им, слышать только его. — Идём, — руки Тэхена аккуратно хватают его за рукав пальто, мягко сжимают ткань и медленно ведут внутрь тёплого здания. Чонгук успевает заметить пару упавших снежинок на его ресницы.  *** После второго заседания Намджуну официально дают срок. Все доказательства, предъявленные в суде и зафиксированные на бумаге, оказываются серьёзными уликами.   Громкие СМИ разрываются от последних новостей. В каждой новой статье появляются свежие фотографии команды, но теперь — уже с Тэхеном в составе. На отдельной странице — Чимин в тюремной  одежде, в наручниках, и Намджун.  Всё происходящее будто бы проносится мимо них, пока шаг за шагом они становятся ближе к восстановлению своей прошлой жизни.  Тэхен не возвращается в квартиру к Чонгуку. О том, что им нужно время было ясно всем. Никто не настаивал, лишь молча согласились с реальностью.  Более Ким не жаждет его прикосновений и будто бы боится. Все, что перед ним даже немного дергающее, вызывает панику. А страх воды потихоньку притупляется.  Он записывается к психологу и психотерапевту. У них нечастые занятия: понедельник утром и вечером в субботу. Тот прописывает лекарства для стабилизации эмоций и душевного состояния. Мягкий голос психолога, звучащий из колонок ноутбука, стал привычным и теперь по-настоящему убаюкивает.    Последние три месяца, с тех пор как вернулся, Тэхен спит только рядом с матерью. Бережно обнимает её руки, подолгу целует их, а потом и в лоб, в макушку. Гладит её в своих объятиях, пока та плачет. Каждую ночь он роняет слёзы и не может поверить в реальность происходящего.  Происходящие панические атаки сказываются бессонными ночами и залегшими тенями под глазами.  Череда заседаний продолжается. Ко дню сдачи показаний, необходимых озвучить в слух, он готовится за месяц. Предварительно разговаривает с психологом и проходит курс успокоительного, чтобы держаться в руках до конца.  Зал снова наполняется тяжёлым гулом голосов, шелестом бумаг, скрипом стульев. Воздух густой, пересушенный, пахнет пылью и чем-то металлическим как в закрытых комнатах, где нет ни глотка свежести. Судья присаживается на своё место, и тишина словно падает на плечи каждого, заставляя сутулиться и лишний раз не двигаться.  Тэхен стоит перед ним. Его фигура кажется ещё выше, чем обычно, вытянутая, собранная. Но плечи дрожат едва заметно, будто под кожей всё ещё живёт память о боли. В руках тонкая папка с бумагами, которые он не открывает. Ему не нужны доказательства, потому что всё, что он пережил, врезано в тело. Его взгляд упирается в Намджуна. Тот сидит на скамье подсудимых, связанный, бледный, но всё же с той же ледяной, колкой усмешкой, будто чужие слова не касаются его. Тэхен смотрит долго, прямо в глаза, и голос его, когда он наконец начинает говорить, ломает тишину зала. — Меня наказывали голодом. — Его голос сначала звучит спокойно, но слишком ровно, словно каждое слово режет горло изнутри. — Втайне от всех. Если я не справлялся с задачами, еду не приносили. Иногда это продолжалось три дня. Сил не было даже подняться, но… никто не спрашивал. Кто-то шумно сглатывает. Судья кивает, призывая продолжать. — Кормили раз в два дня. Иногда хлебом, иногда объедками.— Голос дрожит, но не ломается. — Я молчал. Думал, если буду молчать, то все будет хорошо. Так было в самом начале.  Тэхен хмурится, вспоминая один из таких дней, когда в комнате оставили одного на целый день. Помнит тот пронизывающий кости холод, скручивающийся от боли желудок.  После недели в доме в лесу, его и представили семье.  Он делает вдох. Смотрит в зал. Там мама. Руки крепко сжаты на коленях, губы прикушены до белизны. Слёзы готовы сорваться, но она удерживает их, будто это её последний долг быть сильной.  А рядом сидит Чонгук. Его взгляд не отводится от Тэхена ни на секунду. Внутри всё горит, сердце рвётся наружу, но лицо застыло, будто любое движение разрушит хрупкий баланс. — Они… — голос Тэхена становится тише. — Он бил. Когда я отказывался выполнять поручения или медлил. Когда просто сидел и смотрел в стену. За то, что молчал. За то, что дышал. Он поднимает руку и тонкие шрамы на запястье видны всем. Линии бледные, но от них веет холодом. — Однажды он оставил меня спать в холодном цехе. Там, где хранилось молоко. Стены промерзшие, пол сырой. Я лежал на бетоне и слушал, как гудит холодильная установка. Сначала зубы стучали, потом тело переставало дрожать. Я думал, что однажды просто не проснусь.  В зале слышно, как кто-то всхлипывает. Судья призывает к тишине, но голос звучит будто сквозь стекло. Тэхен снова смотрит в сторону зала. Мама закрывает лицо рукой, не выдержав. Чонгук сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Вся семья была странной. Помешанной на своих правилах, одержимой чем-то, что не имело смысла. — Его взгляд снова на Намджуне. — Но именно он… только он… делал это по-настоящему жестоко. В голосе появляется хрип, будто слова рвутся наружу через кровь. Он выдыхает. Отпускает ту часть себя, которую стержнем не давал выйти. Не позволял себе жалеть, никого. Себя в первую очередь, хотя именно этого и хотелось.  — Я потерял имя. Потерял жизнь. Каждый день верил, что всё закончится, и каждый день просыпался в том же аду. — Он переводит дыхание, и только тогда становится ясно, что говорит на одном дыхании, будто боится остановиться. — И всё это время он… — взгляд снова в сторону Намджуна. — Он был рядом. Он видел. Он знал. Намджун опускает глаза, будто на мгновение его усмешка растворяется. Судья просит уточнить детали. Тэхен отвечает спокойно, хотя голос срывается на концах фраз. О каждом ударе, о каждом дне в темноте. О тех часах, когда гул собственных мыслей был единственным звуком. И только в конце он снова поднимает глаза к залу. — Я живой. Но не благодаря им. А вопреки. — Взгляд его задерживается на матери, потом — на Чонгуке. И в этом взгляде — всё: усталость, боль, и то редкое тепло, которое не отнять никакими цепями. Зал молчит. Даже дыхание утихает. И только сердце бьётся громко, слишком громко — у того, кто слушает и держится, чтобы не сорваться первым. Записи на дневнике помогают определить всю суть происходящего. Кто являлся врагом, а кто бездушным участником, молча смотревшим на все.  Юнги тоже вызывают на показания, чуть позже и всю семью Ким. Давящиеся слезами дети, да и все в принципе отказываются верить.   Юнги срывается первым, когда слушает полный бред из уст тети, утверждающей что все у них было хорошо. И кажется это и становится последним, когда он, давясь слезами, всхлипами наконец рассказывает, что тоже подвергался насилию. Чонгук подозревал, что причиной  его молчания заключалась в этом. Все подтверждается шрамами на плечах и бедрах. Оставленные после ударов шнуром.   После официального вынесения приговора и закрытия дела вместе с открытием нового — о пропаже Ким Хвеена их наконец оставляют в покое. Проходит полгода, уходящие на лечение и восстановление. Тэхен пробует восстановиться в университете, оформить свои документы удостоверяющие личность. И в каждом его шаге рядом — Чонгук.  Это кажется странным: вроде бы помнишь всё, но успел отвыкнуть от человека. Не знаешь ни своих чувств к нему, ни отношения. Чонгук рядом с ним везде. Помогает с документами, подолгу сидит в очередях, оплачивает. Не настаивает на том, чтобы Тэхен вернулся к нему, наоборот — сам перевозит все нужные вещи обратно. И ничего не выбросил. Оставил почти всё на своих местах.  Тэхен узнаёт об этом, когда ему возвращают его кружку. Ту самую, парную. И смотреть на неё, стоя на кухне, пока чайник закипает, — странно до слёз. В какой момент они так повзрослели? Сейчас нет прошлой беззаботности. Им пришлось слишком рано повзрослеть, оставить всё детское в прошлом, чтобы держать себя в руках и продолжать жить. На седьмой месяц жизни в доме матери после того как устроился работать в пекарню на соседней улице, он купил первую книгу на собственные деньги. Перелистывая последние страницы, наполненный возмущением и эмоциями, он понял, что у него больше нет парной общей библиотеки, и Тэхен осознал — он скучает. Кружка чуть не выскальзывает из рук, оставляя на керамике белую царапину, уродующую рисунок. Кипяток обжигает пальцы, стекает на пол, попадает на ногу. Какой ужасный день. И как ужасно сильно он скучает. Чонгук пишет ему почти каждый день. Иногда они просто молчат по телефону ночью. Когда не о чем говорить. Когда Чонгук устал рассказывать о том, как теперь ему легче работать в другой компании. Его голос звучит сонно, он что-то бормочет, прежде чем уснуть под тихое чириканье карандаша Тэхена по блокноту. Он всегда что-то видит во сне и каждый раз рассказывает, не скрывая эмоций. А Тэхен стесняется. Очень стесняется показать, что ему это всё нравится. В тот же день он обмолвился о царапине на кружке. А уже вечером следующего дня Чонгук приехал за ним — со своей кружкой в руках. И увёз его ближе к морю. Там, оставшись вдвоём на мосту, они со всей силы бросили кружки об асфальт, разбив их в мелкие осколки. Оба почувствовали облегчение. Будто вместе с этим попрощались с тяжёлым временем, которое тянуло их назад, оставляло раны вскрытыми и душило до слёз. Чонгук не решается его коснуться. Зато Тэхен делает это сам: переплетает пальцы с его рукой, лежащей на рукоятке в машине, и мягко гладит её своими. Чонгук замирает лишь на секунду, а потом улыбается нежно, по-настоящему. Груз медленно уходит с плеч, и это отражается на обоих. Чонгук будто случайно заходит к нему на работу, выкупает половину прилавка, наверняка думая, что так поддерживает пекарню, и угощает тем же маму Ким. Кажется, всё идёт своим чередом.  Кажется, всё встаёт на места. Но боль, оставшаяся тенью на сердце, иногда напоминает о себе. Глубокими ночами, когда Чонгук остаётся один в квартире, он долго пьёт и разглядывает старые фотографии в альбоме. Семь лет дружбы кажутся какой-то шуткой. На каждом снимке они — бесконечно счастливые, гордые собой. Обнимают друг друга крепко, искренне любят жизнь.  Стоило ли всё это того, чтобы теперь быть разделёнными законом и решёткой? В команду Чона приходят новые люди — ещё двое. Сэхек быстро сдруживается с ними и подозрительно часто пишет про Юнги. Юнги, вернувшись, становится главным на ферме. Теперь он устанавливает правила — щадящие чужую психику и нервы. Все привыкают к переменам. Начинают жить заново и учатся на ошибках. С прошедшим годом, с наступлением новой зимы, хотя память всё ещё жжёт прошлой вьюгой, сердце колет и держит в холоде, Чонгук решается на встречу. А когда оказывается лицом к лицу с ним, уже не может сдержаться. — Не ожидал тебя увидеть. Чимин изменился. Лицо худое, болезненное. Глаза, когда-то горевшие озорством и ехидством, потухли. Теперь в них только ненависть и жажда мести. Она, как кажется Чону, растёт с годами и скоро прорвётся наружу. — Не ожидал и сам того, что захочу увидеть твоё лицо. Чимин ухмыляется. Его натуральные волосы больше не кажутся мягкими — поблекли, потяжелели. Тюремная жизнь сказалась на нём полностью. — Зачем пришёл? Напомнить о себе? Или рассказать, как вам теперь хорошо живётся вместе? Чонгук сглатывает вязкую слюну, прежде чем, проведя взглядом по столу, снова поднять глаза на друга из прошлого. Что значит простить? — Ты бы простил меня, если бы я поступил так с твоим возлюбленным? Чимин кривит губы в улыбке. Растягивает потрескавшиеся губы шире, и трещинки расползаются, выпуская каплю крови. Первая слеза стекает из глаз. Чонгук сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. Что значит сожалеть? — Чонгук… скажи мне, зачем ты здесь? Слёзы вырываются, бегут по щекам, падают на серую тюремную форму. Чимин понимает, что плачет, только когда одна слеза скользит к губе и жжёт свежую рану. Чонгуку больно слышать всё это. Ещё тяжелее — прощать. Ещё тяжелее — сожалеть о том, что его друг сидит там. — Я пришёл услышать хоть что-то от тебя. Хоть что-то. Что изменилось за этот год? — Ты пришёл за извинениями? Чонгук больше не может держаться.  Последний взгляд — полон боли и отчаяния. Под чужой тяжёлый выдох, перед тем, как разразится истерика, он покидает зал. Бежит снова прятаться от собственных страхов и сожалений о принятых решениях. Как можно его простить? Телефон звонит, когда он уже стоит на заправке, наконец переводит дыхание, стирает слёзы и пытается собрать мысли. На экране — имя, которое стало спасением. — Чонгук? — тихо зовёт Ким. Он всегда так делает. С тех пор, как понял, что Чонгук изматывается на работе и может отключиться в любой момент. Боится разбудить? — Да, Тэхен? — отвечает он как можно спокойнее, не зная, что на другом конце линии брови Тэхена сдвигаются от его холодного тона. Кажется, Тэхен слышал это слишком много раз и сразу понимает, в каком он состоянии. — Я хотел бы пригласить тебя на чай… — говорит медленно, осторожно, будто подбирает каждое слово. — Во сколько мне приехать? — И так как у нас больше нет кружек, я записал нас на глиняное свидание. Сегодня, к шести вечера. Ну а как мы будем пить чай без кружек? Чонгук ухмыляется. Его маленький Тэхен возвращается — немного новый, капризный, до ужаса серьёзный. — У мамы Ким больше нет чашек? А как же её любимый сервиз? Неужели ты разбил все её кружки? — Чонгук, если не хочешь, так и скажи. В трубке слышно, как тот пыхтит. Наверняка месит тесто, надавливая огрубевшими ладонями на тяжёлую массу, разворачивая её и снова сминая. — Я не сказал, что не хочу… — Да? Но твои отговорки звучат как отказ. Чонгук смеётся, слушая его реакцию. Тэхен ему нравится. Господи, как же сильно он ему нравится. И, под чужой ворчливый лепет и жалобы на тесто, Чонгук жмёт на газ и мчится к своему маленькому недовольному Тэхену, чтобы не опоздать на глиняное свидание. Чонгук ждёт у калитки. Двигатель тихо урчит, а фары выхватывают из темноты узкую дорожку. Он замечает, как дверь дома открывается, и на крыльцо выходит Тэхен. На плечи накинута куртка, волосы растрепанны, будто собирался впопыхах. — Ты быстро, — бросает он, садясь в машину, хлопает дверцей и пристёгивается. — Ты же сказал к шести, — спокойно отвечает Чонгук, выруливая на дорогу. Они едут какое-то время молча. Лишь шум шин по асфальту и дыхание, которое каждый прячет в полусловах. Ему проще сейчас наблюдать за пролетающими фонарями, чем за тем, кто сидит рядом. — В пекарне новая сменщица, — спустя паузу добавляет он. — Неловкая. Разлила пол-ведра молока. — Ты злился? — Немного. Потом помог убрать. Оба снова замолкают. Вопросы и ответы слишком короткие, слишком правильные, словно оба боятся лишним словом обнажить что-то, чего касаться пока рано. Чонгук, держа руки на руле, краем глаза всё же наблюдает за Тэхеном. Замечает, как тот поджимает пальцы, как играет ими, словно нервничает. — Ты давно записался? — спрашивает наконец Чонгук. — Куда? — На это наше свидание. Тэхен будто запинается, переводит взгляд с окна на него. — Пару недель назад. — Голос тихий, будто стыдно признаться. — Всё ждал момента, когда… решусь сказать. И снова тишина. Но уже другая. Не пустая, наполненная чем-то тёплым, мягким, неловким. — Ты не изменился, — произносит Чонгук вдруг, сам удивляясь, что сказал это вслух. — Разве? — Тэхен усмехается, но без веселья. — Мне кажется, что я стал слишком другим. Чонгук хочет возразить, но сдерживается. Лишь крепче сжимает руль. И они едут дальше, оставляя за собой километры дороги и то, что до сих пор так и не было сказано. Мастерская встретила их теплом и запахом сырой земли. С порога слышался тихий плеск воды, где-то кто-то уже мыл руки от глины. Свет был мягкий, жёлтый, словно намеренно приглушённый, чтобы не мешать. На длинных столах стояли заготовки; чужие кружки, вазы, недоделанные фигурки. Тэхен первым переступил через порог и замедлил шаг, будто ему нужно было привыкнуть к новому пространству. Куртку он снял неуверенно, бросил взгляд на вешалку, а потом снова оглянулся на Чонгука.  Им выделили маленький стол у окна. На нём уже стоял круг, кувшин с водой, губки и комок свежей глины. — Давно хотел сюда прийти, — признался Тэхен, садясь первым. Голос звучал ровно, но пальцы, касаясь холодной глины, дрогнули. — Всегда казалось… если слепить что-то самому, это останется навсегда. — Или разобьётся, — тихо сказал Чонгук и сразу пожалел о словах. — Всё когда-нибудь разбивается, — Тэхен ответил неожиданно спокойно. Смотрел не на него, а на серый комок под ладонями. Тишина снова накрыла их. Но уже не та, напряжённая, а мягкая, вязкая, как сама глина. Чонгук сел напротив. Склонился чуть вперёд. Слышал, как капает вода из кувшина, как по кругу тянется тихое жужжание мотора. И как сердце бьётся слишком громко. — Давай попробуем, — сказал он, словно предлагая не только про глину. Тэхен поднял взгляд. В этих глазах было столько настороженности, что Чонгук поймал себя на том, что тоже затаил дыхание. — Вместе? — Вместе, — повторил Чонгук. Он протянул руку к глине, и их пальцы почти соприкоснулись. Почти — но не решились. Оба отдёрнули слишком резко, как будто это было чем-то опасным. Тэхен невольно усмехнулся. Улыбка вышла кривой, сжатой. — Мы ведём себя как дети, — пробормотал он. — Пусть, — ответил Чонгук, — зато честно. Они начали медленно. Ладони скользили по холодной массе, которая сопротивлялась, но поддавалась. Тэхен слегка дрожал, то ли от неловкости, то ли от напряжения. Чонгук видел это и делал вид, что не замечает. Они молчали. Только звуки мастерской заполняли пространство — чужие тихие разговоры за соседними столами, плеск воды, жужжание кругов. И в этой тишине каждый из них чувствовал: момент слишком хрупкий, чтобы разрушить его словами. Оставив сырые кружки на заднем сиденье на сложенном вдвое пледе, чтобы не дёргало сквозняком и не вело трещинами, они переходят улицу и идут к маленькому кафе. Дверной колокольчик звенит негромко, словно извиняясь за шум. Внутри пахнет, мёдом и чем-то молочным. Лампы под абажурами дают мягкий золотистый свет.  Они выбирают стол у стены, там, где не дует, и где можно смотреть на вход, не ловя лишних взглядов. — Сядь, — кивает Тэхен, сдвигая стул коленом. — Я закажу. Он у стойки недолго. Несколько коротких фраз с баристой и тот уже кивает, будто услышал давно знакомый список. Возвращаясь, Тэхен не встречается взглядом, сосредоточенно поправляет рукава, проверяет телефон, словно делает что угодно, лишь бы не выдать дрожь в пальцах. Заказ приносят быстро: чёрный чай без сахара и тыквенный крем-суп с гренками к нему; зелёный жасминовый — к Тэхену, тёплый салат с печёной тыквой и лимонный тарт. Всё расставлено так, словно официант давно знает, кто из них что любит. Чонгук замечает. Плечи невольно смягчаются. Уголки губ тянутся вверх сами, тихо, едва-едва. Он молчит. Просто смотрит на пар от чая, на тёплую чашку в руках, как будто кто-то вернул на место очень важную, но почти забытую вещь. — Что? — Тэхен наконец ловит эту улыбку краем глаза. — Почему так… смотришь? — Ничего, — отвечает тот слишком быстро, но взгляд выдает больше, чем слова. — Скажи, — мягко настаивает Тэхен. — Пожалуйста. Короткая пауза, как вдох перед водой. — Ты помнишь. Даже то, о чём можно было забыть, — произносит Чонгук негромко, глядя на суп, будто в нём отражается всё, что они пытались беречь. — Чай, суп, — он усмехается. — И не спросил. Просто заказал. — А если бы ошибся? — в голосе Тэхена тень улыбки и осторожный вызов. — Тогда пришлось бы съесть самому, — отвечает Чонгук и приподнимает бровь. — Но ты не ошибся. Они едят неторопливо. Гренка тонет в оранжевой глубине, ложка звенит о край. Чонгук чуть подталкивает ее ближе к Тэхену: — Отщипни. Слишком щедро присыпали пудрой — ты такое любишь. Любил? — Ты помнишь, — повторяет Тэхен ещё тише, пробует, улыбается криво, как будто стесняется вкуса. — Я думал, ты забудешь эти мелочи. — Такие мелочи держат нас на плаву, — отвечает тот. — Когда всё остальное тонет. Они на секунду встречаются взглядами. Между словами появляется лёгкий ток.  Разговор осторожный, из полутонов, из намёков. — Если мы снова когда-нибудь слепим кружку, — говорит Тэхен, глядя на полоску лимонного тарта, — я хочу, чтобы её нельзя было разбить с первого удара. — Значит, сделаем толще стенки, — кивает Чонгук. — И будем сушить правильно. Не на ветру. Не в спешке. — Не в спешке, — повторяет Тэхен, и каждый знает, что они не про глину. Тишина садится рядом, но уже как друг.  Чонгук пододвигает ему салфетку, замечает, как пальцы того чуть зябко сводит, и незаметно сдвигает чашку ближе, чтобы греть ладони. Взгляд мягкий, внимательный, без суеты. — Как ты? — спрашивает он. — По-настоящему. Тэхен опускает глаза в пар над чашкой, словно там проще говорить.  — По понедельникам — у психолога, вечером субботы — психотерапевт. Лекарства помогают. Сны… — он делает паузу. — Сны стали тише. Уже не каждую ночь холодный цех. Иногда просыпаюсь и помню только звук. Гудит в голове и стихает. Чонгук кивает. Лицо держит ровно, но внутри утихают те места, где обычно что-то рвётся. — Ты не пропускаешь приемы? — осторожно. — Нет. Но и не хочу возвращаться туда, — Тэхен поднимает взгляд. — Я стараюсь. Учусь говорить, когда больно. Не молчать. — Я слышу, — отвечает Чонгук. — И буду рядом, когда захочешь говорить. И когда захочешь молчать тоже. Он произносит это без клятв, будто факт. Тэхен чуть заметно выдыхает, будто с плеч спадает короткая верёвка. — Чонгук, — он медлит. — Что ты на самом деле хочешь? Слова некоторое время ищут выход. За окном проходит кто-то спешно, в дверях звенит колокольчик, и только после этого фраза становится простой и ясной: — Попробовать ещё раз, — говорит Чонгук. — Медленно. В твоём темпе. Без рывков, без «надо» и «быстро». С любым количеством пауз. Если скажешь «стоп» — останавливаемся. Если захочешь повернуть — поворачиваем. Но дай шанс. Не прошлому — нам, которые есть сейчас. Тэхен не отвечает сразу. Переводит взгляд с кружки на его руки, на след от ожога, оставшийся после какого-то старого вечера, на костяшки, где белеет тонкая полоска — привычка сжимать кулаки слишком крепко. И будто примеряет эти слова к себе, к будущим дням, к обычным утра́м, когда кто-то будет ставить чайник ещё до будильника. — Я не обещаю, что получится легко, — говорит он наконец. — Я не тот, кем был. И ты… тоже немного другой. — Поэтому и «ещё раз», — тихо отвечает Чонгук. — Не повторить, а заново. На стол падает мягкая тень от абажура. В тарелке остаётся трапеция лимонного тарта; Тэхен подвигает её ближе: — Догоним сладким? — Всегда, — кивает Чонгук и отламывает крошечный кусочек, будто боится спугнуть момент. Они едят, и разговор сам возвращается к простому: как прошёл день, сколько людей пришло в пекарню, не замёрз ли сад, хватит ли ему товара для зимних заготовок. В этих мелочах вдруг обнаруживается то самое спокойное тепло, за которым оба скучали. Когда тарелки пустеют, Чонгук убирает со стола салфетки, ставит чашки удобнее для официанта, расплачивается, не давая спорить. На выходе поднимает Тэхену ворот куртки, накидывает свой шарф поверх «потом вернёшь» и проверяет, не тянет ли с окна. Мелочи. Но именно они шьют новую ткань. У дверей он ненадолго задерживается. Смотрит так, как смотрят, когда решаются. — В эту субботу, — произносит он, чётко, без запинок. — В семь. Хочу пригласить тебя на свидание. Настоящее. С ужином. А потом к морю. Туда, где… — он усмехается, — где мы сделали вид, что прошлое можно разбить как кружку. Я знаю, что нельзя. Но можно не дать ему собирать нас обратно. Тэхен молчит одну длинную секунду. Вторую. И только потом коротко кивает: — В семь. Я буду готов. Только… не забудь тёплый плед. И термос. — Чай? — уточняет Чонгук. — Чёрный. Без сахара, — в глазах Тэхена вспыхивает та самая искра, которой когда-то хватало, чтобы пережить целый день.  Снаружи прохладный воздух пахнет снегом и ночным асфальтом. Дверной колокольчик звенит им вслед, как тихое благословение. На заднем сиденье машины две сырые кружки терпеливо ждут своего времени — как и двое в салоне, которые наконец позволяют себе ехать не впрок, а рядом. Тэхен вспоминает кабинет, где впервые почувствовал себя одновременно и в безопасности, и уязвимым вечером пятницы. Он закрывает пекарню, кассу, меняет надпись со двери на «закрыто» и закутавшись посильнее в чужой шарф, пока снежинки бьются ему в лицо, идет домой. Шаги даются тяжело, что сейчас, под накрывшей вьюгой, что в общем сдвиге его состояния.  Свет сквозь жалюзи падал полосами на пол, обжигая взгляд, а кресло, в котором он сидел, казалось слишком большим для него. Он держал руки сжатыми на коленях, губы поджаты, словно каждая эмоция могла вырваться наружу и разрушить что-то в этом мире. — Я не знаю, с чего начать, — едва слышно проговорил он, глядя в пол. Его голос дрожал, и только тишина в комнате заставляла его сердце стучать ещё громче. Психолог кивнула, мягко, без давления, и это дало Тэхену маленький импульс: попытаться. Спустя несколько месяцев регулярных сеансов он, наконец, набрался сил говорить о том, что внутри: о страхах, которые преследовали его с детства, о ночах, проведённых в холодном цехе, о том, как голод и трости становились частью его будней. Он рассказывал о семье, странной и пугающей.  Слёзы текли сами по себе, оставляя солёные дорожки на щеках, а дыхание прерывалось рыданиями, которые он сдерживал слишком долго. — Мне страшно, — прошептал он. — Я боюсь, что всё это останется со мной навсегда. Что я никогда не смогу быть просто собой.  Психолог молчала, позволяя ему говорить, не перебивая. Это было важно. Тэхен впервые позволил себе оголить душу так, чтобы слова не разбились о чужую реакцию, чтобы боль могла быть услышана и признана. Он говорил о Чонгуке, о том, как сильно скучал, о том, как боялся показать слабость даже перед ним, о маленьких радостях и надеждах, что когда-нибудь всё будет иначе. — Я хочу попробовать снова. Я хочу дать шанс. Но боюсь, что не смогу справиться. И только тогда, в этом пространстве, полном света и тишины, он впервые почувствовал лёгкость — не сразу, но крошечными кусочками, как если бы кто-то осторожно снимал с его плеч тяжёлый груз лет. Каждое слово, каждое признание давалось ему слезами и страхом, но именно через них он начал видеть себя настоящим.  — Ты сделал первый шаг, Тэхен, — сказала психолог тихо, почти шёпотом. — И это уже очень много. Он кивнул.  Надежда, что боль можно нести и жить дальше, что есть кто-то, кто может понять, и кто, возможно, будет рядом. И именно тогда, в глубине его памяти, это чувство закрепилось: страх и надежда, боль и возможность любви — всё это одновременно, плотно сплетаясь, оставляя после себя тихий, но яркий свет.