somebody else.

Пробуждение ощущается свинцом, налившимся в веки, точечной болью, пульсацией, отдающейся в голову. Лёгкие жжёт от малейшего вдоха. Перед глазами — сплошная тьма. Где-то на фоне — звуки работающих машин жизнеобеспечения. Между ними — пролетающий, едва слышный голос кого-то очень знакомого. Тело, словно вата, отказывается двигаться. Всё, что он чувствует, — это отчаяние. *** Громкий звук разбивающегося льда, сопровождаемый криком — лишь одного имени, успевшего сорваться с уст прежде, чем отдаться в объятия холода. Громкий звук, вознесшийся в небо, вспугнувший птиц, поднявший лошадей на дыбы. Сводящий его с ума — искренне, по-настоящему, — когда он бежит, бросая всех, устремляясь к одному источнику. К тому, кого он должен был успеть спасти. *** Три часа назад. Чимин проходит в комнату, недовольно разглядывая вещи, разложенные на его кровати. Старые, поношенные — вероятно, кого-то из взрослых. Хмыкнув себе под нос, он осматривает куртку со всех сторон, прежде чем скинуть её на пол. Бред. Он не будет в таком выходить на улицу. В его сумке — пара-тройка свитеров, хватило ума прихватить с собой. Натянет их и выйдет в своей куртке — хоть и тонкой, но не такой старой. Тётушка Сувон любовно потрепала его по высохшим волосам и ушла, пожелав хорошей прогулки. А как же ей быть хорошей? Предчувствие, словно накаут, приближается и больно бьёт по тревожности. Не хочется никуда идти, хотя вряд ли есть возможность отказаться. Он не даст им снова остаться наедине. А как вспомнит ту ночь, которую упустил… Душит всхлип. Тогда Намджун его чуть ли не… Чимин встретил его на улице, когда вышел поискать Чонгука. Тот как раз шёл из цеха, около которого, по словам детворы, Чон недавно и был замечен. А дальше — презрительный взгляд, угроза, сжатая в рык. Ким больно впечатал его в стену дома, ударив затылком о деревянную поверхность. — Куда собрался? — прошипело чужое, — сказано ведь: не приближаться, — и прижал сильнее к горлу. Дыхание перехватило, в глазах застыл ужас. Он теперь поглаживает шею, вспоминая чужую руку на ней. Взгляд… Взгляд был страшным. Он побоялся сказать, что вышел искать Чонгука. Узнай об этом Намджун — страшно представить, что бы он сделал. А он не готов кидать Чона на такую участь. Кого угодно, только не его. Они ведь не возлюбили друг друга с первой минуты, всё время ссорились. Намджун однажды сказал, что они лезут не в своё дело. Но ничего не уточнил. А ещё позже, когда они встретились в кромешной темноте кухни, сцепились и выдали всё напрямик. Зачем они здесь, для чего… Чимин, по своей глупости, из-за чего теперь неистово злится, всё рассказал. И показал. Оказалось, Намджун был в курсе. Он знал и их, и трагедию пятилетней давности. Знал и самого Тэхена, которого вычислили по связям. Кому нужен был мёртвый для всех мальчик? Тем более — с отшибленной памятью? По данным сайта — никому. Тэхен официально числился умершим. А Намджуну он, по какой-то причине, был очень нужен. Чимин, решив, что поступает правильно, предложил сделку, по которой они договорились как можно скорее выпроводить Чонгука из дома, а Тэхена — оставить себе. Каждому это было выгодно. От неприятных воспоминаний и ночи, полной боли и страха, он на пару минут уходит в себя, вспоминая череду событий. Он садится на кровать, натягивая тёплые лосины, а поверх — штаны. Думает, что после той ночи всё изменилось. Всё было под контролем. Под их общим с Намджуном контролем. О том, что Тэхена бьют, он узнал, подслушав, как под тихое шипение Тэхена они с Юнги сидели на кухне и обрабатывали ему раны. Сказать, что он ничего не чувствовал, — значит, ничего не сказать. Ему было всё равно… Ровно настолько, насколько было всё равно его мнение о том, что Тэхен это заслужил. Заслужил — за каждую боль в сердце Чонгука, за то, что так просто оставил его. Чимин злится. На него. А ещё сильнее — на себя. — Эй, — прерывает раздумья стук. А за дверью — его ночной кошмар. Намджун проходит в комнату, прикрывая за собой дверь, предварительно осмотревшись. — Что тебе нужно? Старший быстро проходит в комнату, резкими движениями хватает Чимина за ворот толстовки и с силой впечатывает в стену — как будто возлюбил делать это за последние пару дней. — Где они? — рычит, сильнее сжимая ткань в пальцах. — Кто — они? — Документы… — тяжело дышит Ким, не отводя взгляда от чужих глаз. — Где они, мать твою? — Я ничего не знаю! — почти визжит, прежде чем его рот затыкает тяжелая ладонь, а другой рукой Намджун оттягивает его волосы на затылке. — Говори, или я тебя… — Я ничего не знаю, — в уголках глаз от боли собираются слёзы, крупными каплями бегущие по щекам и исчезающие на черной ткани толстовки. Ему не было так страшно даже в ту ночь. — За кого ты меня держишь, придурок? Удар. Щеку обжигает тяжёлая ладонь, оставляя красную отметину. — Я ничего не знаю, — едва слышно шепчет он. — Они мне ничего не рассказывают… Вчера… — слёзы текут неконтролируемо, он захлёбывается всхлипами, — вчера, когда я зашёл, они перевели тему. Они ничего не говорят! — Да что ты! — Намджун натягивает на кулак ткань. — Чимин, тебе лучше сознаться сейчас, потому что мне ничего не стоит прикончить тебя. И спрятать, как я спрятал Тэхена. Мурашки пробегают по спине вверх.  Имя, прозвучавшее с чужих уст, пугает. Будто бы взрывает внутри волную тревоги.   Тэхен. Причина всех его бед. ⸻ Чонгук действовал на инстинктах. Он помнил ту ночь — крик, отчаянные рыдания, невозможность спрыгнуть следом. Он ловил себя на мысли покончить со всем. Но кто он такой, чтобы вершить судьбы? Он был слаб. Очень слаб. Но эта слабость копилась в нём годами, превращаясь во что-то иное — в силу, рождённую из боли. Он ныряет в образовавшуюся полынью, не слыша криков за спиной, не чувствуя холода, сковывающего тело. Вода темна и ледяна, но он ясно видит взгляд — там, под водой. Сознательный. В глазах Тэхена — отчаяние. Он давится водой, паника захватывает лёгкие, но он понимает, кто перед ним. В груди Чонгука — запас воздуха, вобранный перед прыжком. В руках — сила, чтобы схватить его и больше не отпустить. Он уверен: это не конец. Это начало. Он притягивает его ближе и плотно смыкает их губы. Даже если задохнётся сам — лишь бы тот выжил. Он делится воздухом с ним воздухом.  с Тэхеном.  ⸻ Шмыгнув носом, он прячет глаза под челкой, ожидая, пока автомат перестанет гудеть и, наконец, выдаст напиток. Два стаканчика кофе: один с молоком, другой с сахаром. Время тянется мучительно долго, взгляды прохожих липнут к нему — одежда на нём наполовину мокрая. Только частично успела высохнуть за время тревожного ожидания.  Как оказалось, всё было не зря. У всего есть конец.  Кофе почти готов. Показания дались тяжело. Он не помнил, как они вернулись домой, как сумели дозвониться до полиции. Почти не помнил свою речь, только взгляд женщины в форме. Она похвалила за смелость и ободряюще похлопала по плечу. Кажется, тогда он и очнулся. А в следующий миг оказался в больнице. Их проверили, всех. Оказали лечение. Только вот сменной одежды почему-то не дали — мол, не так уж он и промок. Хотя именно он лежал на поверхности льда, цепляясь за ноги Юнги, который держал обоих — и Чонгука, и Тэхена. Сложно сказать, кто старался больше. Он разглядывает свои покрасневшие, перебинтованные руки. Сколько в них силы, если они справились? Чимина ищут. Это осознание бьёт под дых как удар.  Щелчок — кофе готов. В коридоре, напротив палаты, сидит Юнги. Взгляд — пустой. Внутри — двое самых близких. Его часть. Его жизнь. Страшно представить, что будет, если… — Я не представляю, как вам жилось с мыслью, что его больше нет, — Мин всхлипывает, пряча лицо в ладонях. — Юн, — рядом садится Сэхек и протягивает стаканчик. — Всё хорошо. Тэхен — крепкий орешек. Он будет в порядке, я уверен.  Юнги поджимает губы, рассматривая напиток в руках.  Тэхен. Как странно называть его по имени. — А Чонгук? — Думаешь, он посмеет умереть, когда наконец добился своего? — усмехается Ким, делая глоток. — Добился своего? — Всю жизнь он жил с мыслью, что виноват в его смерти. Думал, мог бы спасти. А как оказалось — всё было куда хуже. — Это страшно. — Безумно. Сэхек помнит всё. С самого начала, мечты, «поехали никем, вернулись знаменитыми» А вернулись в ад. Местоположение утекло в сеть почти сразу. Заместитель директора уже в пути. Его завалили вопросами, но Ким не стал отвечать, и без того голова гудит.  — Ты не замёрз? — младший кивает на мокрые рукава толстовки. Сэхек улыбается, качает головой. Холодно не снаружи. Холодно внутри. Холодно без друга. — Что будет с Чимином? — будто читая мысли, Юнги смотрит в глаза. — Не знаю, — шепчет Сэхек. — Возможно, его посадят. А может, найдут объяснение. Юнги хмыкает. Вряд ли для покушения на убийство найдётся объяснение. На этот раз всё будет иначе. ⸻ За окном — дождь. Крупные капли бьют по талому снегу. Небо затянуто тучами, голубизна исчезла. Становится ещё холоднее. В больнице — шум. Особенно в такую погоду. Им повезло — помощь пришла быстро. Сэхек помнит тела на снегу, крики, лицо Чона — сосредоточенное, почти отрешённое. Он оттаскивал младшего с механической точностью: массаж сердца, дыхание, пульс. И вот они — здесь. Живы. Почти. Семья дома сходит с ума. Тётушка рыдала в трубку. Всем страшно. За кого? За Тэхена? Сомнительно. Теперь, когда правда вышла наружу, всё кажется серым. Они — преступники. Они отняли у него жизнь. Юнги не простит себе. Никогда. До последнего вздоха будет помнить, как позволил поднять руку.  Первый раз. Второй. Они успевают съездить домой, переодеться, промолчать на все вопросы и вернуться в больницу. Заместитель директора всё ещё едет из другой страны. СМИ уже подхватили новости. Появились камеры у входа. К счастью, никого не пускают.   Сэхек видит себя на фото — твиттер, красные знаки вопроса. Весь мир ждёт. Чего?  Никто не знает. Теории множатся. В одной — Чонгук умирает. Сэхек подаёт жалобу на этот пост, даже мысль о таком исходе страшит. Он не спал четыре дня, не ел. Всё утратило смысл. Что дальше? Намджун и Чимин исчезли. Их объявили в розыск. Полиция обшарила каждый угол дома. Следующий заголовок: «Ким Тэхен — жив». А дальше… Сэхек боится вспоминать. Они с Юнги теперь заходят через чёрный вход.  Прошла неделя. Никто не просыпается. Показатели — стабильны. В ночь с воскресенья он выключает телефон. Полная изоляция. Звонки с работы, журналисты, паника. Больницу будто изолировали. Вокруг — офицеры. Даже наконец приехавшего директора не пускают. День — тяжёлый. С Юнги они прошли обследование, снова заняли места перед палатами. Вовнутрь не пускают. Только в размытом стекле — чьи-то силуэты. Картина перед глазами размывается пеленой. Он тяжело выдыхает — и не замечает, как дверь слева от кабинета напротив тихо открывается. Выходит Чон. Чонгук выглядит измученным и по-настоящему опустошённым. На нём больничная одежда, поверх — покрывало. Он не замечает никого вокруг, уверенно направляясь к соседней двери. — Чонгук, — Сэхек вскакивает, пытаясь привлечь внимание. Но тот смотрит сквозь него, как сквозь стекло. — Не стоит сейчас вставать, — осторожно говорит он. — Пойдём обратно в палату. О нём… мы ещё поговорим. — Я сам, — Чонгук перебивает. Без тени сомнения хватает за ручку и открывает дверь. У него на душе скребут кошки. Ему нужно одно — обнять. Убедиться. Понять, правда ли он жив. Чувства точно такие же, как в ту ночь, когда всё разрушилось и жизнь разделилась на «до» и «после». Мысли бьют в голову волной, сердце захлёбывается в отчаянии и надежде. Как? Как они могли прожить столько времени, не зная друг друга? Как могли разойтись на пять лет, проведя рядом всего ничего? Почему не встретились раньше?  Ведь Чонгуку, до потери дыхания, до остановки сердца, хотелось слышать своё имя только из одних уст — его. — Уже шестой побег за эту неделю. Неугомонный, — замечает врач, неожиданно появившийся из-за угла. Он спешит за Чоном, не теряя темпа. Сэхек и Юнги удивленно застывают. — Шестой?.. — Юнги едва слышно переспрашивает, поворачиваясь к старшему. — Похоже, Чонгук давно пришёл в себя… и просто не сказал нам, — отвечает Сэхек. Тишина нагнетает. За дверью вновь будто бы ничего не происходит. Сэхек нахмурен, он не понимает, почему Чонгук не сказал? Не доверился? Или теперь он тоже под подозрением? — Показатели стабильны, волноваться не о чем. Переохлаждение вызвало внутренний конфликт, но медицина уже делает чудеса — поможет вашему… — Парню, — отзывается Чонгук. — Да, партнёру, — врач поправляет очки и уходит, оставляя после себя странное, колючее молчание. А Чонгуку всё равно. Он думает и смотрит  только на него. На Тэхена, который все еще спит. Пальцы едва подрагивают от холода, губы возвращают цвет.  — Чонгук… — осторожно зовёт Сэхек. У всех на глазах — слёзы. Ким не выдерживает первым — кидается в объятия, которые так нужны.  — Я так рад… У Чона дрожат руки, когда он обнимает в ответ. — Мы так волновались… Мы… — его голос срывается, речь становится несвязной, но он продолжает говорить. Чонгук смотрит поверх плеча Сэхека. Там — Юнги. Он сжался, опустив голову. Во взгляде читается всё. Он уже знает, ему всё рассказали. Весь спектакль длиной в пять лет. — Как он? — спрашивает Ким, когда они заходят в палату Чонгука и усаживаются по местам: Чон на кровать, они на стульчики рядом.  — Могло быть и хуже, — тихо отвечает тот.  Действительно, могло ведь. Не понятно было как именно отреагирует организм Тэхена. Но этот Тэхен не прежний. Этот давно привык к любой суровой погоде и натренировал стойкость за все время — Чуть больше недели назад я созванивался с мистер Бином.  Сэхек не сразу понимание о ком речь, но когда все же осознает, то широко распахивает глаза, не находя слов.    — Он же... исчез? Разве нет? — Считался исчезнувшим, заполучив огромную сумму денег, звание, новый статус.  — Господин Бин, это? — вмешивается в разговор Юнги.  — Он вел дело Тэхена.  — Точнее, дело Тэхена давно было закрыто, но нужно было с чего-то прокладывать нам путь к успеху.    Чонгук сжимает кулаки, едва сдерживая себя. — После того, как мы пропали с радаров и оказались в доме Ким, я все же позвонил в компанию. Меня хотели уволить. Стоило произнести имя Тэхена — и все замолчали. Соединили с директором. Я всё рассказал. Не верили. Пришлось показать.    — Как?  — Пригрозил слить всю информацию в интернет, если они посмеют вмешаться. В ответ мне пригрозили крахом карьеры. Но на кой чёрт она мне, если вся построена на смерти дорогого мне человека? — Так всё это было для того, чтобы мы… — Для того, чтобы и мы, и они смогли заполучить хорошие деньги и поднять шум вокруг себя. Никому не нужные новички в археологии, когда есть кто-то гораздо умнее нас. Лучше нас. Вышли личиком — сгодимся для пары интервью. Всё внимание на нас, не на истории, которую мы раскрываем и добываем тяжёлым путём. Смерть Тэхёна оказалась как нельзя кстати, чтобы запустить весь бизнес-план. Сэхек прижимает руку к лицу, стараясь сдержать рвущиеся тяжёлые выдохи. Они обрываются с первым всхлипом. И перед глазами — каждый прожитый год. — Директор согласился только на господина Бина. Чтобы он повторно вёл это дело и наконец завершил его так, как должно. Нанимать кого-то ещё опасно — могут начать распространять информацию. Но я не собираюсь молчать, поэтому через знакомых нанял ещё одного специалиста. — Чонгук перебирает ткань покрывала, поджимает губы, задумчиво глядя перед собой, будто прокручивая всё. — Они нужны мне только для формальности. Каждый должен знать, что на самом деле случилось. Каждый должен понести наказание за испорченное имя. — Что будет с Чимином? Руки сжимаются сильнее, стоит лишь услышать имя. Тот, с кого всё началось, сейчас где-то в бегах. — Получит должное наказание за покушение на убийство. — Разве… — Да, Сэхек. Он виноват. Виноват в том, что всё это произошло. Ты сам слышал, если нет — я живой свидетель его слов, когда он кричал, что Тэхён должен был умереть ещё тогда. Сдерживать слёзы больше нет сил. Он позволяет им скатиться по щекам. Не стирает. Не отводит взгляда. — Разве он виноват в своих чувствах? — Он виноват в том, что не смог принять отказ. — Чонгук смотрит в слегка прикрытое белыми занавесками окно, в которое пробирается лёгкий ветер. — Весь мир должен извиниться перед Тэхёном. Сэхек с ним соглашается. Опускает голову, разглядывая плитку, сжимает губы в тонкую полоску. — Я не всё рассказал вам. Насчёт колодца. — Чонгук хмурится, складывая строки воспоминаний в один целый рассказ. — Тогда Тэхён нашёл свои документы, валяющиеся под сумками с инструментами в конюшне. «С тех пор, как обязанности по уходу за стойлом перешли ко мне, я то и дело находил достаточно странные вещи. Первой была одежда. Знаете, это странно, но она мне показалась смутно знакомой. Потом — украшения, какой-то старый браслет и два кольца. Последними были бумаги и письмо с моим именем. Я не успел рассмотреть их полностью». — Он прибирался там. Заметил чьё-то имя, копии документов, письмо. Но до удостоверения и до фотографии не успел добраться. Намджун забрал. Позже, спрятав их, он наглухо запретил даже приближаться к колодцу. Юнги вздрогнул, услышав имя брата. Оно теперь ощущается, как кошмар. Ползёт мерзкими мурашками по коже. Давит где-то глубоко в груди, мешая дышать. — Следующая запись — о том, что Намджун его ударил. Глаза стеклянные. Юнги смотрит сквозь слёзы, больше не в силах сдерживаться. Считает себя самым мерзким другом. — «Он сказал, что это была поучительная мера. Я не мог дать сдачи», — пересказывает строки чужого дневника. — Юнги, ты знал, что он практиковал на нём удушение? Слёзы уже не сдерживаются. Они стекают по щекам, разбиваясь о ткань одежды — вместе с сердцем, которое трещит по швам. — Не простое удушение. Он набирал воду в бочку и «наказывал» Тэхёна. Ты знал об этом? — Чонгук не пугает. Нет. Его голос холоден, пуст. Он просто хочет знать: правда ли Юнги молчал даже об этом? — Нет, клянусь… я… — Юнги задыхается, цепляясь пальцами за край белой кофты. — Я никогда не видел и не слышал этого от него. Сэхек сжимает его плечо, смотрит на Чонгука и качает головой. Истерика Юнги постепенно стихает — он вовремя берёт себя в руки. — Юнги, ответь мне на один вопрос, — у Чона отяжелевший взгляд, кулаки сжаты. — Кто на самом деле Ким Хвеен и кем он для вас был? Юнги молчит пару минут, прежде чем в его взгляде смятение сменяется полным осознанием. Атмосфера вокруг меняется, когда Чонгук страшно ухмыляется, откидываясь на кровать и прикрывая глаза. — Хвеен — родной сын тёти Сувон? — Нет. Он был соседом. Насколько я помню, их дом сгорел. Вся семья погибла, кроме мальчишки, который в то время был вне дома. Тётя очень дружила с его матерью и после катастрофы забрала его к себе. — Ясно, — произносит Чонгук, снова погружаясь в размышления. — Ваш умный Намджун оказался настолько туп, что не удосужился переложить одни документы от других или спрятать их в надёжное место. Я нашёл его свидетельство о смерти вместе с документами Тэхёна — в одной папке. Порылся в вещах — и увидел того самого смышлёного мальчишку с фотографии. Только ты можешь сказать, что связывало Намджуна и Хвеена. И как он умер? Юнги хмурится, пытаясь восстановить обрывки шестилетней давности. — Они с Намджуном состояли в тайных романтических отношениях. Это всё, что я помню. Мало кто знал. Я однажды застал их целующимися в конюшне. Никому не рассказывал. Я не был близок с Хвееном, не знал подробностей. — Юнги нервно дёргает заусенец, вспоминая. — Он покончил с собой. Это подтвердили — были отметины от верёвки. Хвеен всегда казался отстранённым, странным, обиженным. Хоть и улыбался ярко, и радовал всех вокруг — те, кто держали руку у сердца, жалели его. Он был разбит. С тех пор, как потерял семью. Наивно поверил, что сможет выбраться из отчаяния благодаря новой семье. Не знал, что тем самым лишь сильнее завязал узел на петле, приблизившись к тому, кто изначально готовился его уничтожить. Юнги помнит, как Хвеен часто плакал, звал маму. А потом мамой стала Сувон. Он так и не понял, почему тот решился уйти. Всю жизнь считал, что его добило горе. Чонгук неожиданно тянется к сумке под кроватью, той самой, что была с ним с конной прогулки. Перебирает бумаги и достаёт потрёпанный белый конверт, затем — письмо. Времени оно не щадило: потемневшее, с порванными краями. — Это — прощальное письмо Хвеена Намджуну. Судя по тексту, в ночь 22 октября Хвеен хотел покончить с собой — выпить горсть таблеток и лечь спать рядом с возлюбленным. Но Намджун, находясь в состоянии алкогольного опьянения, сначала хорошенько поиздевался над ослабевшим парнем, а потом задушил. Осознание пришло быстро, и он решил «повесить» его в вашем цехе. Идею подкинул кто-то из знакомых, тот же человек помог выставить Хвеена истеричным мальчиком, просто совершившим самоубийство. Всё было подчищено. Без возможности вмешательства. Чонгук хмурится, вспоминая просьбу своего знакомого, помогавшего ему сложить всё в единую цепочку. Нужно перезвонить. Сколько прошло времени? — У Намджуна крупные неприятности, — выдает Сэхек, нарушая тишину. Юнги сидит, вытаращив глаза. Он не может поверить, что жил, не зная всего происходящего вокруг него. — Что касается Тэхёна — его почерк не изменился. Учет отпечатков пальцев на дневнике, на листах — всё подтверждает. Он вкладывал внутрь то, что считал красивым, потому бумажек и наклеек там много. И на всём — его следы. У нас есть все основания доказать, что дневник принадлежит именно ему. Все записи — его. У Намджуна не просто неприятности. У него — серьёзные проблемы. И с головой тоже. Чонгук говорит всё так же пусто. По-другому он уже не может. Он под действием успокоительных. И в какой-то степени — уже пережил эти откровения. Он всё прочёл. И не вернул. Спрятал.