Drama Queen

***

      — Я дома!       Хёнджин бросает связку совсем недавно выданных ему ключей на тумбу у входа, а спортивную сумку куда-то в угол, возле обувной полки. Стоит только склониться, чтобы развязать эти треклятые шнурки, как о взмыленный после тренировки висок начинает тереться что-то мохнатое и бестактно любопытное. Суни фырчит прямо в ухо и щекочет усами щёку. Хван выпрямляется — каждое его движение сканируется тремя парами внимательных глаз.       Все трое котов радушно встречают своего нового соседа, пока четвёртый увлечённо бренчит посудой на кухне, игнорируя его появление. Хёнджин принюхивается — на ужин будет карри. Желудок выдаёт довольный бульк.       В тёплом свете потолочной лампы кожа Минхо кажется не такой бледной — почти загорелая, с лёгким золотистым отблеском. Хван залипает на пороге кухни, вылизывая взглядом тонкую полоску шеи, что не скрывает растянутый ворот домашней футболки и отросшие вихры на загривке. Такой растрёпанный Ли вызывает только одно желание — перекинуть его поперёк обеденного стола, сорвать ебучие спортивки и трахать, пока у этого самого стола ножки к хуям не отвалятся. Или пока Минхо не кончит раза четыре и не взбрыкнёт после сухого оргазма, как обычно, ворча, что у него уже задница онемела.       — Прекрати!       Деревянная лопатка замирает над кастрюлькой с низкими бортиками. Ароматный соус карри бурлит так, что вот-вот через края перельётся. Пряный запах специй перебивают чужие густеющие феромоны — горчащая герань и сладкий сицилийский апельсин. Хёнджин звучно сглатывает, ощущая, как приваривается к нёбу язык — хочется вылизать эту блядскую взмокшую шею и вонзить зудящие клыки в пахучую железу.       Челюсть почти что судорогой сводит, руки сжимаются в кулаки до белёсых следов ногтей на ладонях. Минхо вспорет ему глотку за подобную вольность, поэтому Хван натягивает свою самую невинную улыбку и мурлычет, подходя ближе:       — Что прекратить, милый? Я же ничего не делаю… — руки по-хозяйски укладываются на чужую талию, кончик носа роет спутанные на затылке пряди. — И вообще… молчу.       Язык размашисто проходится по кипяточной коже. В ноздри вбивается горько-сладкий запах, оседает бензиновой плёнкой на гортани. Хёнджин потирается бёдрами о так любезно откляченную задницу — Минхо может сколько угодно показушно злиться, но Хван точно уверен в одном: Ли хочет его ничуть не меньше. Почти всегда.       — Прекрати так громко думать, блять! У меня еда пригорает.       — Очко у тебя пригорает, любимый.       Пальцы правой цепляют вентиль газовой плиты, вырубая огонь. Лопатка брякается деревянным основанием в кастрюлю, разбрызгивая вокруг капли горячего соуса. Левая заныривает под хлипкую резинку штанов — член Минхо так привычно давит тяжестью на ладонь. Подушечки ощущают каждую вздувшуюся венку, большой с нажимом давит на головку, собирая первые вязкие капли. Ли задушено выдыхает через нос и вжимается лопатками в широкую грудину.       Снова сдаётся.       От его резкой переменчивости Хёнджина вштыривает. Нет, не так — его кроет каждый раз от одного только присутствия Минхо. Именно поэтому после дебютного концерта они прекратили профессиональное сотрудничество и съехались. Ну, и ещё потому, что менеджеру Хёнджина пришлось замять скандал со сломанной в порыве страсти мебелью в гримёрке, а вся танцевальная команда резко потребовала компенсацию в виде бесплатных подавителей. От их смешанных феромонов способность здраво мыслить и функционировать отключалась у каждого в радиусе километра вокруг танцевального зала.       Зато сейчас Хван может не сдерживать себя: каждый вечер стоит только переступить порог и оказаться в одном тесном уютном пространстве их небольшой квартиры вся накопленная за день усталость отходит на второй — третий, десятый, пятидесятый, блять, — план. Потому что значение имеет только этот разъедающий мозг аромат герани и развратный прогиб поясницы, когда руки Хёнджина так ювелирно точно надрачивают, полируя головку, а Минхо сбивчиво дышит и пытается сохранить остатки самообладания.       Его маленький глупенький альфа.       Хван при любом раскладе получит своё — поддаваясь выиграет или открыто завалит и трахнет без особого разрешения.       Воздух между ними искрит, прорезаемый колким напряжением. Ли раскатисто рычит, но подставляется, позволяя ласкать себя спереди и тереться вставшим членом через джинсу и хлопок домашних брюк. Вжиматься пахом в его упругие ягодицы. Хёнджина вмазывает — хочется разложить Минхо прямо тут и вылизать.       От его глубоких стонов трясутся стены, сродни семибалльному по шкале Рихтера. Хван вытаскивает руку из штанов, наслаждаясь полным досады выдохом, и с силой разворачивает Ли к себе. В его поплывшем расфокусированном взгляде ответы на все вопросы. Они мешаются с хреново скрываемым желанием, расползающимся тягучим мазутом по ободу радужки.       Минхо красивый.       Настолько, что у Хёнджина рокочет между рёбер пакостное Моё. Он шипит в раскрытые губы:       — Люблю!       И со всей дури впивается удушливым поцелуем. Рот Минхо горячий, податливый и вкусный. Ли хочется сожрать, присвоить себе всего. Пометить, наследить по всему телу. Хван дуреет, прикусывает нижнюю. По-звериному рычит между коротких звучных чмоков. Минхо отзывается охотно, запуская пальцы в длинные густые пряди волос. Трётся о него всем корпусом, будто желая намертво врасти. Вплавиться вот так, на живую. Пробиться под кожу, вгрызться в кости жадным до плоти паразитом.       Между лопаток растекается раскалённая лава, когда Минхо пробирается пальцами под олимпийку, приподнимает майку и с нажимом ведёт по позвоночнику вверх. Забитые мышцы проминаются под его ладонями. Горьковатые феромоны кружат голову, выбивают из-под ног бетонные опоры. Хёнджин сходит с ума от одних только поцелуев, от ощущения этого горячего тела в своих руках. Мировосприятие сбоит и идёт по пизде — с Ли иначе никак. Ему хочется сдаться, им хочется овладеть. Всё и сразу. Хван теряется в желаниях, в жажде быть обласканным и отдать всего себя в ответ.       Минхо любовно вылизывает его пухлые губы. Отстраняется. Бодает лбом в плечо — так по-идиотски и совершенно неуместно, но Хёнджину нравится.       — Сегодня ты сверху.       Припечатывает и боязливо зыркает снизу вверх. И как бы в подтверждение своих слов подхватывает края собственной футболки и тянет вверх, путаясь в горловине. Хван неверяще пялится, но помогает. Стаскивает хлопковое застиранное безобразие с любимого тела, оглаживает ладошками плечи, скользит по тренированным грудным, ниже — по подтянутому животу.       В голове взрываются шумными петардами мысли, рваные, дурацкие. Ни одну из них озвучивать не хочется, но вопрос срывается с губ сам собой, когда Хёнджин ударяется угловатыми коленками о пол и оставляет поцелуи на белеющей полоске шрама.       — С чего вдруг такая щедрость?       Минхо смеётся — то ли от щекотки, то ли от хвановой глупости. Он снизу бывает не часто. Ещё реже просит об этом сам — например, никогда. И сегодня это ощущается подарком без повода: просто так, за спасибо подставить свою идеальную задницу.       — Заебался я за неделю. Позаботься обо мне как следует.       Хёнджин смышлёный. Его дважды просить не надо — трикотаж спортивок мягко сползает по напряжённым бёдрам, остаётся болтаться у щиколоток. Хван трётся щекой о кожу. Зверь внутри ликует и предвкушающе метёт хвостом. О стенки черепушки вновь бьётся собственническое Моё. Звенит и вибрирует блядским эхом в пустоте.       Минхо — только его!       Эти мысли заставляют шире раскрыть рот и вобрать почти наполовину, выводить извилистые узоры вен языком. Порнушно причмокивать и разваливаться на части от сладких стонов над макушкой.       Пальцы Ли до рези оттягивают волосы у висков. Хёнджин давится толстым членом, заглатывая до основания, и упирается носом в бритый лобок, но не позволяет Минхо отодвинуться. Жадно сосёт, втягивая щёки и смаргивая влагу с ресниц. Впивается ногтями в мощные бёдра. Стонет, сдавливая глоткой налитую головку — Минхо ответно скулит и скребётся больнее.       Старый зарубцевавшийся шрам маячит перед затуманенным взглядом. Хван усердно качает головой, пока Ли его хвалит своими несдержанными всхлипами и направляет, аккуратно придерживая голову. Мешается. Хёнджин взбрыкивает — выпускает член изо рта, срывает к чертям эти штаны и подхватывает Минхо под задницу, усаживая на столешницу.       Вот и поужинали.       Разводит накачанные ноги максимально широко. Хвала небесам — Ли от природы как кошка гибкий. Он упирается локтями в стол и мостит свои заледеневшие пятки на хвановых массивных плечах. Хёнджин плотоядно лыбится. Рычит и прикусывает нежную кожу на внутренней стороне бедра. Шумно пыхает носом, припадая к промежности. Прощаясь с остатками здравого смысла под протяжный похабный стон Минхо.       Его тугая, непредназначенная для ёбли дырка плотно сжимается, когда Хван толкается кончиком языка. Психует, вдавливая пальцы в дрожащие бёдра. Лижет тонкие складочки, елозит вокруг, пробиваясь всё глубже. Ведёт ладонями к ягодицам, раскрывая их чуть шире. Внутреннее зверьё скалится и встаёт на дыбы: природу не наебёшь — альфа всегда останется альфой, даже полностью обнажённый, такой обманчиво податливый и раскрытый.       Минхо это тоже чувствует.       Он тихонько сглатывает и укладывается лопатками на холодную столешницу. Расслабляется. Шелестит что-то невнятное, такое до одури нежное, поддерживающее. Его запах как по щелчку меняется — становится приторно сладким, дурманящим. Щекочет рецепторы мнимой покладистостью и всеобщим дозволением.       Хёнджин ощущает, как легче входит язык. Правой тянется к чужому члену. Изворачивает голову, вылизывая уже куда активнее, и мнёт ладошкой потяжелевшие яйца. Ли благодарно постанывает, вибрацией своего голоса словно почёсывая за ухом кровожадного зверя, спрятанного за клеткой из рёбер.       Природа может поцеловать Хвана в задницу, потому что, когда Минхо так изящно выгибается на их обеденном столе, а в его дырку уже входит указательный и средний, растягивая покрасневшие края, у Хёнджина срывает резьбу. Он оголодало вылизывает стенки, проталкивая пальцы глубже, раскрывая Ли под себя, наслаждаясь его сбившимся дыханием и заполошным сердечным ритмом. Скулит, упираясь носом куда-то под яйца.       Как некормленый дворовой пёс.       Минхо в его руках звучит лучшей музыкальной композицией. Ему аккомпанируют расшатанные болты в херово собранном икеевском столе. Хвану откровенно похуй. Он подгибает пальцы, задевая простату. Разводит в стороны, вклинивается между ними языком и глохнет от надрывного всхлипа Ли. Тело реагирует моментально — воздух густеет от смешанных феромонов, альфа внутри угрожающе рычит. Хочется трахнуть. Пометить. Сделать всецело своим.       Остатки человечности вопят — и не получить при этом пизды, но Хёнджин успешно затыкает голос разума: упирается кончиками пальцев в плотный бугорок, ласкает поступательными, клацает зубами у входа, прикусывая тончайшую кожицу. Минхо изламывает кривой дугой и размазывает по столешнице. Он долго кончает, до побеления костяшек впиваясь руками в острый край стола.       Хван отстраняется. Брякает пряжкой ремня и шуршит стягиваемыми джинсами.       — Детка, ты как? Готов продолжить?       Ли отстранённо угукает и скрывает раскрасневшееся лицо в сгибе локтя. Ему почти всегда стыдно вот так кончать — Хван обожает доводить его. Он ощущает себя поехавшим, но это что-то сродни базовой потребности: довести Минхо своими шутками до белого каления или пальцами до первого быстрого оргазма. Хёнджин кайфует. Больше морально, но вид такого Ли — беспомощно раскатанного и пытающегося восстановить дыхание и собственное пошатнувшееся самомнение — бесценен.       Тюбик со смазкой обнаруживается на полочке над столом, где-то между солонкой и сахарницей — с тех пор, как Хван сюда въехал, бутыльки и флаконы разных размеров и вкусов разбросаны по всей квартире. Он же их и расставил, почти незаметно. Никогда не знаешь, где приспичит. А ебливому Минхо обычно приспичивает взять его спонтанно и без всякого предупреждения.       Что ж, сегодня на десерт — банановое фраппе.       Хёнджин резво щёлкает колпачком, выдавливает на ладонь полупрозрачную жижу с химозным запахом. Псина в грудине воротит нос, Хван — растирает лубрикант между пальцами, греет. Обводит бережно вокруг припухшего входа и почти наплевательски размазывает остатки по давно уже вставшему члену. Минхо мелко дрожит, закрывая лицо обеими ладонями.       На то, чтобы сдержать себя, уходят последние ошмётки самообладания — Хёнджин поджимает губы и входит излишне медленно. Плавно. Боясь сделать больно. Минхо и без того фактически пошёл ради него на подвиг — попросил. Сам!       Хван старается быть осторожным, но как только головка проталкивается, ошпариваемая жаром тугих стенок, тумблер в башке переключается. По хребтине катятся градины пота, макушку припекает, сжимающие чужие бёдра пальцы дрожат. Хван скрипит зубами, приглушённо рычит и одним рывком входит до основания.       Когда речь заходит о Ли Минхо, жадность Хёнджина не знает границ.       Но это конкретный перебор.       Ли задушено всхлипывает и скулит от боли. Хван обмирает, склоняется ниже, сцеловывает следы стыда и поруганной чести с красивого — любимого — лица. Нашёптывает бестолковые извинения в спутанную чернь волос. Минхо позволяет себя успокаивать, пока привыкает к распирающему ощущению внутри. Хёнджину хочется взвыть от того, насколько же в нём тесно и жарко. Такому безбожнику, как он, остаётся только надеяться, что в аду будет чуточку прохладнее, чем в заднице Ли.       Чужие пальцы ерошат волосы на загривке. Минхо продирает слипшиеся ресницы и глядит в упор, строго.       — Так мы трахаться сегодня будем вообще?       Вот он, его мужик — даже разложенный на столешнице, придавленный к шершавой деревяшке голыми лопатками, с членом внутри умудряется командовать через свой непрошибаемый сарказм. Альфа хочет поставить на место и вгрызться в горло, Хёнджин — оставляет широкий мокрый след на шее и кусает за мочку, жаря дыханием вмиг покрывающуюся мурашками кожу.       — Ты сам напросился, детка.       Бёдра липнут. Хлёсткие звуки шлепков пробивают заложенные от кайфа уши. Хван звереет с каждым толчком — инстинкты вытесняют разум на обочину. Нефтяные радужки напротив прожигают кожу до костей. Минхо пялится. Закусывает губу, развратно выстанывает его имя, но продолжает зрачками выжигать нервные окончания на поверхности эпидермиса.       Смазка внутри хлюпает. В Минхо горячо, мокро и скользко. И до ошеломительного приятно. Тугие стенки обхватывают ствол так фантастически правильно, что у Хвана яйца поджимаются и звенят. Головка упирается в плотный бугорок простаты, стоит только войти чуть глубже. Ли под ним вскидывается и пальцами впивается в бока под олимпийкой. Он приподнимает задницу, меняя угол. Скрещивает лодыжки на пояснице — майка мерзко натирает, но Хёнджину всецело плевать.       Сраная кофта съехала куда-то к диафрагме, подставляя оголённый живот чужой липкой от смазки головке. На подкорке что-то мощно сотрясается. Хван вжимает тело под собой в расшатанный стол. Минхо ластится щекой к щеке, рвано дышит в ухо. Почти рычит. В животе плещется звериная тревожность — Хёнджину настолько охуенно, что ноги вот-вот откажут. Это дико. Это пугает. Ли оплетает сильными руками за плечи, не даёт отстраниться — ведёт даже так, снизу.       Ширящееся ощущение восторга топит собой ватные конечности, скручивает внутренности и разливается по телу, как нефтяные пятна после крушения танкера на поверхности океана. За широкой грудиной тварь ощеривается, паскудно обнажает зубастую пасть — жаждет вырваться. Хван толкается глубже, коротко и часто. Рычит, стискивая зубы, и окутывает Ли своими тяжёлыми, густыми феромонами. Минхо ответно взрыкивает, подмахивая бёдрами — горечь герани застилает рассудок.       Клыки режут дёсны, зудят. В глазах на секунду темнеет, от макушки до пяток прошибает болючей судорогой. Хёнджин входит до смачного шлепка, замирает. Дрожит, бессовестно изливаясь глубоко внутрь. Челюсть непроизвольно смыкается на гладкой бледной шее. Уши закладывает раскатистым рёвом — Минхо кончает, пачкая его живот и кофту.       И севшим голосом пришпоривает:       — Ну ты и мудак! Ты, блять, меня пометил что ли?!       Хван сглатывает. На корне языка оседает налётом с привкусом железа собственная опрометчивость.       Кажется, сегодня он остался без ужина…