На милость победителя

      Караксес пикирует вниз: дракон беспрекословно слушает своего всадника, направляющего его туда, где лишь минутами ранее самая большая драконица обитаемой земли похоронила под собой лесную чащу и берег. Сраженная, но еще живая, Вхагр, падая вниз, лишь у самой земли взмахнула исполинскими  крыльями, не дав себе упасть в темные воды озера, подступившего к самому лесу, тем самым спасая испуганного муравья, восседавшего на ее спине, коий для ее бесконечно долгой жизни был лишь песчинкой, проведшей с ней пару мгновений. Тем удивительнее.        Деймон нетерпеливо всматривается в стремительно приближающееся побережье, отыскивая возможность для приземления и пытаясь разглядеть раненого племянника. Он знает, что допустил ошибку, знает, куда должен был всадить меч, знает, что должен был лишить жестокого самодура жизни — он видел все это еще тогда, в видении, подаренном древом. Также, ему доподлинно известно, что в этом сражении ему было суждено погибнуть вместе с племянником. Однако, далеко не страх нарушил предначертанный ход событий: так несвойственное ему милосердие решило поднять голову именно сейчас, в этот раз остановив занесенную для рокового удара руку. Деймон думает, что сам все же чудом остался жив — прыгнуть на падающего дракона чтоб сразить врага и вернуться назад живым — это ли это не подвиг? Он будет очень разочарован, если этот поступок не удостоится песни или баллады, а лучше — и того и другого.        Наконец приземлившись у самой кромки воды, он бежит, перепрыгивая коряги и поваленные деревья, бежит прямиком к гигантской туше, на ходу доставая из ножен меч.  Драконица издает последние вздохи, от которых дымятся повалившиеся сосны. Седло пусто, это Деймон заметил еще из далека.        — Эймонд! — громкий, разгневанный крик, подхваченный порывами ветра, разносится над гладью воды, — Эймонд!  Деймонд знает, что нужно быть наготове, его руки сжимают меч, а слух вылавливает самые незначительные звуки, направляя его прямиком к драконьей морде, заставляя ступать осторожно и неслышно. Принц находится у открытого, безжизненного глаза Вхагр. Он сидит опершись спиной о своего дракона, вслушиваясь в каждый звук, надеясь уловить хоть бы еще один вздох родного сердцу животного.        — Дорогой племянник, — Деймон смотрит насмешливо, более не опасаясь: правая рука противника, раненая в бою, больше не способна держать меч.       — Дядя, — из груди Принца вырывается едва слышное, злобное шипение на пополам со свистом, грудь вздымается слишком быстро. Деймон думает, что к раненой руке, явно сломанной ноге и торчащим отовсюду веткам стоит приплюсовать и пробитую грудную клетку.       — Преклони колено пред Рейнирой, Королевой Андалов, Ройнаров и Первых людей, и далее по тексту. И тогда, возможно, я оставлю тебе жизнь. — Деймон как всегда насмешлив и серьезен одновременно, — Моя милость, как и это предложение ограничено по времени и ответ требуется прямо сейчас, если ты меня понимаешь. Эймонд кашляет, пытается вдохнуть побольше воздуха, чтоб говорить на равных с дядей: уверенно и ровно.       — Я никогда не преклоню колен перед этот Королевой-шлю..       — Чшшшш, — голос Деймона совершенно внезапно прерывает племянника, так что тот на мгновение замирает, непонимающе уставившись на Короля-консорта.        — Я..       — Осторожно, маленький Принц. Закончи ты свое оскорбление, твоя хорошенькая, но больно глупая голова покинет шею слишком преждевременно. — Деймон улыбается хищно, и пусть меч его, вопреки словам, отправляется в ножны, невидимая угроза ширится, делая воздух вязким. Эймонд предусмотрительно замолкает, но не на долго — его врожденная наглость и приобретенное тщеславие, подстегиваемое страхом, затмевают инстинкт самосохранения.       — Ты смеешь угрожать мне, дядя? — в ответ Деймон смотрит на него будто на полоумного, рот искривляет недобрая ухмылка.       — Не уж то Деймон Таргариен сыскал себе славу пустослова? В затуманеном болью сознании Эймонда  проносятся выдающиеся картины из прошлого: разрубленная пополам голова, поглощающая тронный зал кровь и собственное загнанное сердце, впечатлившееся твердой, никем не замеченной рукой Деймона, будто масло разрубившей плоть Велариона. Верно, Порочный Принц никогда не бросал слов попусту, он действовал без них. По видимому, счастливчиков, в число коих попал и Эймонд, он вначале предупреждал. Смерть Велариона на вкус Эймонда была милосердной, почти нежной. Принц не без страха понимает: если повезет, Деймон подарит ему такую же.  Эймонд пытается сделать движение правой рукой, но она почти не слушается, кровь из сеченной раны продолжает течь как-то весьма лениво, хоть легкое головокружение уже начинает донимать его. Левой рукой все же удается осуществить задуманное — убрать растрепанные, разметавшиеся по плечам волосы, оголяя загривок и шею.        — Руби. — Младший Принц послушно склоняет голову. Не то, чтоб Эймонд был готов к смерти или жаждал ее, так же, как и не намеревался пустить пыль дяде в глаза. Но он знал, в глубине души — с того самого дня, что речи сестры, обещавшие ему скорую погибель, правдивы. Воды озера уже начали поглощать Вхагр, скоро и ему суждено пойти на корм тварям, обитающим в «Божьем Оке». Бесславная кончина или вечная слава — более не важно для Принца, которому не увидеть короны на своей голове. А лишиться головы от рук Деймона Таргариена — отнюдь не постыдно. Но, дядя, по всей видимости, другого мнения. Деймон недовольно закатывает глаза, приближается стремительно и хватает еще даже не успевшего испугаться племянника за длинные волосы. Не давая опомниться, тащит прямо так, за волосы уже шипящего и вынужденного подчиняться Эймонда неизвестно куда.  Деймон зол — от былой расслабленности и хищной улыбки не осталось и следа. Он тащит Принца будто грязный куль, который и на плечо закинуть побрезгуешь. Эймонд же, оставивший попытки вырваться или встать, лишь пытается опираться на уцелевшие конечности, помогая себе передвигаться, чтобы вовсе не распрощаться со скальпом и копчиком одновременно. Справиться с болью не просто, но, совершенно неожиданно в этом помогает сам Деймон: из недовольно искривленного рта одно за другим вылетают непонятные, резкие слова.  Принц в замешательстве — он был уверен в своих глубоких познаниях валирийского, но из всего сказанного понять получается только предлоги и пару словосочетаний. Лишь упоминание Алиссенты и Визериса в одном предложении с собакой наталкивают на мысль и осознание, что дядя на чем свет стоит бранит всю семью. Да, такому мейстры не научают принцев. Эймонду смешно, но смеяться больно, из горла вырывается лишь кашель. Он думает, что при всех дядиных пороках, сквернословия за ним никогда не водилось, иначе он, Эймонд, однозначно бы знал об этом. Погрузиться в дальнейшие размышления Принц не успевает: мужчина останавливается и наконец отпускает настрадавшиеся волосы. Эймонду не нужно даже поворачиваться — он слышит, чувствует, как позади приподнимает голову дракон. Принц с трудом разворачивается, глаз успевает выхватить дядину спину: тот поднимается по подставленному крылу в седло наездника.  Большего увидеть не удается: Караксес, улавливая запах недавно побежденного, но ранившего его врага, разворачивает сильную шею и встречается взглядом с охотником, ставшим жертвой. Зверь втягивает ноздрями воздух, яростно раздувая их. Из драконьей груди вырывается гулкий, пугающий рык, а в голове Эймонда роем клубятся мысли, перемежающиеся между идеей окликнуть дядю и догадкой, что тот решил поквитаться с ним именно таким, незатейливым способом. Караксес уже оголяет зубы, открывая бездонный рот, как сверху показывается знакомый силуэт, отдающий короткий приказ на валирийском:       — Daor, Caraxes, — драконья пасть тут же закрывается, а дядя, подумав, добавляет, — Это не съедобно. Коль не отравишься, так подавишься.  Эймонду кажется, что дракон смеется вместе с Деймоном. 

***

      Смотреть на своего грозного, надменного племянника сверху вниз доставляет удовольствие, в этом Деймон признается себе без ужимок. Чуть наклонившись, он берется за застежки кожаного камзола, что Эймонд почитает более любых доспехов.        — Нет, — Эймонд запоздало отодвигает руки, что быстро расправляются с затейливыми застежками. Деймон на это лишь поднимает брови и смотрит исподлобья, сопротивление быстро угасает. Расправившись с камзолом, мужчина спешно ощупывает неспокойно вздымающуюся грудь, удовлетворяется осмотром лишь услышав неожиданный вскрик до того напряженного, но сдержанного пленника.        — Ребра сломаны, легкое, видимо, пробито. Вроде не задыхаешься? — Деймон смотрит вопросительно, но отрешенный Эймонд не реагирует, раздражая горделивую натуру. Тогда прежде бережные руки уже намерено давят, вызывая боль, заставляя подчиниться.        — Буду премного благодарен, если будешь отвечать на мои вопросы. Принц лишь упрямо качает головой, и Деймон решает, что в полете тот не издохнет. А после опускается подле, властной рукой забирает, перевязывает раненое предплечье, что Эймонд будто дитя колышет на худых коленях. Деймону кажется, знай тот как скорбно и жалостливо он выглядит сейчас, то без раздумий отрубил бы раненую конечность сам. Пленник не сопротивляется, не говорит ни слова, лишь злобно зыркает, если Деймон давит особенно сильно.       Когда кровотечение остановлено, а сломанная голень зафиксирована, приходится обдумывать, как поднять раненого в седло. Перебрав все возможные варианты, Деймон поднимает будущую нелегкую ношу, заставляя принять вертикальное положение, смешно балансируя на одной ноге:         — Обопрись спиной о Караксеса, — командует дядя, — Смелее, он избирателен в еде, падаль жрать не будет. После этих слов Эймонд рвется в бой, но получив легкую, унизительную пощечину, быстро остывает.       — Ухватишься за плечи, обхватишь меня коленями со спины. Надеюсь, тебе хватит благоразумия не испытывать судьбу какими бы то ни было выходками.       — Я в состоянии подняться сам, не стоит утруждаться, дядя, — принц буквально кипит от унижения, коим пропитаны дядины слова.        — Вперед, — Деймон заинтриговано смотрит, позволяя упрямцу попытать немного удачи с веревочной лестницей. Уже первая ступень становится значимой преградой: вес тела приходится перемещать с уцелевшей ноги на сломанную, после чего от лица непокорного пленника отливает вся кровь, но из глотки не вырывается ни звука.       — Если твои кости сместятся достаточно сильно, ты будешь не только одноглазым, но и одноногим, — Деймон не собирается даже пальцем пошевелить, пока зарвавшийся наглый юнец не станет умолять об этом. Помявшись еще немного на той самой ступени, юноша все же решается:       — Это оправданное замечание, дядя, — хитрец хочет отделаться за свою дерзость малой кровью, и Деймон прекрасно знает об этом, потому, никак не реагирует на его слова. Не дождавшись ответа Эймонд продолжает:       — Я буду не против остаться здесь, если ты ждешь от меня еще чего-то помимо согласия. Порочный Принц улыбается одной из своих самых опасных улыбок:       — Понимаешь ли ты, что жизнь твоя закончится ровно в тот же момент, что моя доброта? Ты забываешься, племянник.   Верный своим словам, Деймон достает из ножен меч. Сердце Эймонда пропускает удар: надежда пережить этот день, уйти от злого рока, что только мелькнула в его сознании, рисковала быть разрубленной острым валирийским клинком. Эймонд покорно уткнул взгляд в пол и, переступая через гордость, стал просить, как того желал победитель; менять жизнь либо тело на свою гордость в его планы не входило, по крайней мере сейчас.

***

      Свою добычу Порочный Принц усадил впереди себя: пристегнул цепями к седлу, наказал держаться уцелевшей рукой за рожок, протянул поводья, невольно располагая руки по обе стороны от чужой талии. Взбрыкнувший было против цепей Эймонд был быстро поставлен на место. Деймон не собирался развивать тему или ввязываться с ним в спор, потому лишь кинул в ответ: «Мне невдомек, ты и вправду малохольный или пытаешься утешить свое самолюбие? Мне нет причин страшиться тебя, я страшусь что ты выпадешь из седла, коль даже на своей старухе был пристегнут цепями. Что уж думать, коль рука и нога твои покалечены». Раздосадованный Эймонд очень желает восстановить свою значимость в глазах дяди, убедить, что он может держаться в седле и без цепей, что его рука обязательно еще нальется былой силой и вновь подымет меч, но Деймон быстро теряет к нему интерес, занятый подготовкой ко взлету, а оправдываться Эймонд все же считает унизительным, потому, лишь одарив дядю смурным взглядом, закрывает рот.        Лишь ощутив привычную твердость седла и услышав радостный гомон Караксеса, Деймон позволяет себе расслабиться, вдохнуть немного прелый воздух озерной глади. Дракон, как всегда послушный его воле, вздымается в воздух от легкого движения поводей, то и дело поворачивает голову, высматривая добычу, что его друг водрузил на его спину будто свежую баранину, что кормильцы притаскивали в пещеры прямо на плечах, когда не позволяли ему выходить. Коль мог бы говорить, Караксес обязательно поведал бы этому мужу, что не обязательно везти мясо с собой, ведь его можно съесть еще до взлета.       Пленник не спокоен: пока Деймон, немного наклонившись вперед, тем самым прижавшись к изящному стану сильнее, наматывает поводья на подставки, тот отодвигается на самый край и без того небольшого седла, рискуя вскоре и вовсе провалиться в углубление для ног. Закончив с поводьями, мужчина отодвигается назад, при том, нисколько не церемонясь, одним движением, обхватив тонкую талию, стягивает Эймонда ниже, усаживая глубже в седло.  Дрожь, что Деймон ощущает случайно задержавшимися на чужих чреслах руками, проходится по всему стану противника. Раздумывать над этим сейчас нет ни возможности, ни желания, потому Деймон лишь мысленно делает пометку разобраться в этом чуть позже.       Беззаботное забытие длится не долго: давно витающий в воздухе, но никем не заданный вопрос плотно оседает в голове Деймона. Куда везти свой живой трофей? Порочный Принц уверен: протащи он мальчишку точно так же, за белесые волосы от Блошиного конца Королевской Гавани прямо до самого Красного замка — прощение и приязнь Королевы были бы ему обеспечены. Королевы, но не жены. Его возлюбленная, потухший взгляд которой уже был поддернут легкой дымкой безумия — так знакомой ему самому, уготовила ему роль пленника в родном доме. Проклятие, что выжигало его властолюбивых родичей столетиями, добралось и до нее. И пусть Деймон понимал, что страх и чужое предательство подтолкнули ее к подобным письмам, что она прислала Мутону, простить этого он никак не мог.  «По крайней мере, не приказала казнить, и на том спасибо» — множество раз пытался оправдать ее в своих мыслях Деймон, все так же безрезультатно. Вернуться к Мутону на руках с этим бешеным щенком, тоже не представлялось возможным, стоило лишь представить как упоенно будут разрывать его на части все те, чьи жизни он разрушил реками драконьего огня.  Оставался лишь покинутый, полуразрушенный Харенхолл, где смиренно ждала каждого из них, и одновременно ни одного, странная, пугающая ведьма. 

***

      Пытаясь отделаться от дурных мыслей, Деймон старательно воспроизводит события сегодняшнего дня. Он думает о том безумии, что охватило его некогда неглупого племянника, заставив подарить Неведомому целые селения и городки Речных земель, беззащитно сгорающих под пламенем этого юного дракона. Что делать с ним дальше? Это неизвестно и безучастным Богам. Сейчас же, думает Деймон, пленник вовсе не выглядит безумным, разве что слегка странным. В голове тут же вспыхивает картина сегодняшнего дня: отталкивающий его руки Эймонд, отодвигающийся от него Эймонд, в конце концов - дрожащий всем телом, иль перепуганный, иль застанный врасплох Эймонд. Утомленному боем телу, как и истощенному раздумьями и тревогами разуму срочно нужно сбросить пар, поразвлечься, потому, не предвидев лучшего развлечения, Порочный Принц берется убедиться лично, правильно ли он понял страхи родича. Положив руку меж крыльев лопаток мальчишки, Деймон давит, вынуждая наклониться вниз, прогибая спину:       — Держись, мы снижаемся. Ilagon, Caraxes. Дракон, весь обратившийся в слух, быстро ныряет в холодные облака, а Деймон, играющий со своей добычей, спешно наклоняется вперед, оказываясь буквально вжатым в чужой тонкий стан, якобы, балансируя в седле.        — Sōvegon, Caraxes, — отдает приказ Деймон, лишь спустившись ниже облаков. Дракон недоуменно поворачивает на хозяина клыкастую морду, издавая привычный писк: смысл этого маневра оказался слишком неясен для него. Но Деймон добился желаемого эффекта, ведь пленник, нервно завозившись на месте, будучи не в силах противостоять тревоге, не удержался и толкнул его локтем, пытаясь отодвинуть нависшего над ним мужчину.        — Что за священный ужас вызывают в тебе мои руки? — Не дождавшись ответа, лукавый змей продолжил, — Иль ты боишься, что я по праву победителя лишу тебя не только свободы, но и чести?  По тому, как напряглась, выпрямилась до того расслабленная спина, Деймон понял, что не ошибся.       — Не уж то ты подумал, что твое тело смогло бы искупить все бесчинства, совершенные твоей рукой? Вот это самомнение, племянник. Эймонд, больше не способный поддаваться мрачным ожиданиям, стряхивает со своей головы тревожный морок, отвечает медленно, старательно подбирая каждое слово:       — Моя поруганная честь не вернет тебе ни жены, ни королевства, ни твоих людей, дядя, — пытаясь предугадать непредсказуемого, опасного человека, чеканит Эймонд, — Подобная месть не сделает и тебе славы.       — Невозможно обесчестить того, у кого нет чести. — Устало заключает Деймон, — А надругаться над тобой… то возможно лишь для удовольствия, не ради мести.  Наблюдая, как рдеют оголенные кончики ушей племянника, Деймон смеется, чувствуя, как подступившая было усталость покидает тело.       — Деймон Таргариен слишком хорош в постели, чтоб считать это наказанием, даже реши ты сопротивляться, — подумав, он добавляет, — С чего ты вообще взял, что смог бы заинтересовать меня?  Хотя… В голове Порочного Принца явственно проступили картины то ли соития, то ли возможной расправы. Глаза невольно начали оценивать изящный стан, опускаясь от шелковых белых волос до узких мальчишеских бедер. Низ живота стянуло в тяжелый, мучительный узел, плоть, пусть даже скрытая тяжелой тканью, явственно очертилась сквозь одежды, в силу положения прижатая к скудным округлостям Эймонда. Поняв, что скрыть такой нюанс уже вряд ли получится, Деймон испытал непривычную, совершенно новую потребность объясниться: наклонившись ближе, убрав щекочущую прядку волос, он заговорил.       — Невольно представил, дорогой племянник, как взял бы тебя прямо там, возле твоего павшего дракона… Расшнуровал твои одежды, стянул их вниз пока ты сопротивлялся бы всеми своими уцелевшими конечностями, раздвинул бы эти поджарые ноги… — рука Деймона легла на чужое бедро, — и брал бы тебя, подчинял прямо на выжженной твоим драконом траве. Долго и сладостно. А закончил бы прямо в твое развороченное нутро, упиваясь твоими мольбами и вскриками.  Эймонд не дышал, ему было одновременно страшно и сладко от всего того, что мгновениями ранее сорвалось с порочных уст. Его восхищение, его преклонение перед дядей, как и стремление превзойти и затмить, лишь ширилось, заполоняя сознание. С ужасающей четкостью проступившие  образы возбуждали непослушную плоть.  Рука Деймона, что наглаживала бедро, юрким змеем поползла вверх, прикасаясь к изнывающему паху. Эймонд запоздало ухватив чужое запястье, попытался противостоять, соблазнителю, но этот бой им уже проигран: тихий шепот валерийской вязи, что сорвался с губ Деймона, достиг нежной мочки уха, вызвав россыпь мурашек, что побежавшей по всему телу. Искуситель шептал: «Позволь мне, юный дракон, я не унижу тебя за это». И Эймонд, вверяя свое тело и разум в жадные руки, дозволил: руки, что часы назад резали его плоть, сейчас ласково обнимали за талию, развязывали шнуровки на одеждах, проникали под них. Пальцы, что нырнули под рубаху, огладив рельеф напряженных мышц, проникли под завязи брюк, добираясь до беззащитной плоти. Ведомый невысказанным желанием, Эймонд не имея сил противостоять, жадно толкнулся в кольцо сжимающих пальцев, невольно выгибая спину и отдавая длинную шею на растерзание чужим губам. Выцеловывая причудливые узоры на подставленных телесах, упиваясь сбившимся дыханием и усердно сдерживаемыми сладострастными стонами, Деймон жалеет лишь о том, что не может увидеть со стороны, как выглядит в его руках это разгоряченное, подвластное ему тело. Не стесняясь ни своего ни чужого вожделения, он придвигает его ближе, толкается твердостью плоти в скрытые одеждами ягодицы, лаская чужое естество в такт нетерпеливым движениям. Эймонд плавится в его драконьем огне, кусает губы и все равно оглашает пустынное небо своими блаженными всхлипами. Спустя пару особенно резких движений на своей плоти, прижатый к настойчивому возбуждению, Эймонд орошает семенем ласкавшие его руки. Расслабленный и отрешенный, буквально вжатый в чужую грудь, он позволяет себе пару мгновений покоя и сладкой неги, прежде чем отступившая на мгновения боль в сломанной ноге и многочисленные ушибы напоминают о себе.  Стоит ему лишь попытаться отодвинуться и подумать, как было бы хорошо, вытащи Деймон руку из его теперь влажных брюк, как сзади слышится недовольный шепот на грани с шипением:       — Во имя своего же блага, сиди смирно и не ерничай.  Мальчишка замирает, вспоминая о настойчивых толчках бедер и плоти, что касалась его чресел.  Вдыхая запах волос и слегка поглаживая чужой живот, Деймон неохотно успокаивает бушующее драконье пламя, ожидая пока сжирающее возбуждение наконец спадет.  Наконец, освободив племянника из объятий и достав кисть из его перепачканых брюк, Деймон позволяет ему отстраниться, спешно поправляющему одежды.  Сзади слышится странный чмокающий звук, и Эймонд с ужасом понимает его причины.       — Пресная. Как и ты, племянничек. Эймонда трясет от отвращения, он невольно цедит — «мерзость», на что дядя лишь заливисто смеется, осведомляясь:        — Что, стоило вместо того об тебя обтереть? Тут все еще осталось, сейчас. Эймонд как можно быстрее отодвигается вперед, боясь исполнения угрозы.  Отсмеявшись, Деймон вновь погружается в свои мысли, более не обращая на пленника внимания. Полет продолжается в тишине, прерываемой лишь свистящим дыханием Дракона и гудящими порывами ветра.