На милость победителя

      Приземление, должное внести ясность и облегчение, оборачивается для Эймонда черным кошмаром: лишь завидев выгоревшие до тла башни Харенхолла, запах пепелища которого можно ощутить даже высоко на драконе, он предчувствует свое падение. Алис, что сладкой отравой вливалась в его вены, должна была увидеть его таким — покорным, тихим, подвластным. Эймонд старался возрадоваться своей судьбе, что привела его не в обитель лже-королевы на скорый суд и быструю погибель, однако смириться со своим униженным положением было ничуть не легче, чем со смертью.       Вопреки его страхам и предчувствиям, взгляд Алис, совершенно безразличный к нему, лишь холодным ветром коснулся его горделиво поднятой головы, всецело концентрируясь на Деймоне. «И все же ты выбрал жизнь» - шепчет она, поглощая Порочного принца своими голубыми глазами.  Он, совершенно безразличный к ее чарам, лишь сухо бросает: «Лучше найди лекаря, ведьма, пока твой неудачливый любовник не лишился еще и ноги». Внемлящая его приказу, Алис исчезает так же незаметно, как появилась до того.

***

      Рассматривая лежащего на кровати Принца, Деймон видит в нем чужеродный предмет, что появился в этом месте, наверное, как промысел, отнюдь не божий. Королевский сынок, лишенный по жизни любви, но не всех королевских благ, кажется ему в этом полуразрушенном доме совершенно неуместным: он, не привыкший к лишениям, в отличие от самого Деймона, зябко ведет плечами и готов бы уже приказать развести камин, да только приказывать некому.        Приведенный из ближайшей полуразрушенной деревеньки лекарь — древний дед, каких еще поискать, комично всматривается подслеповатыми глазами то в Деймона, то в Эймонда, что полусидит на кровати, опираясь на многочисленные подушки.        — Алиска, — оборачивается на ведьму дед, в то время как лица обоих принцев удивленно вытягиваются от подобного обращения к этой, слегка устрашающей женщине, — не тот ли это молодец, что давеча, выпустив армию головорезов на наши земли, искромсал старика Стронга?  Сидевший в кресле Деймон не смог сдержать руки, что прикрыла усталые глаза, а Эймонд, вновь поверженый властным безумием, подняв одноокое лицо на старца, чуть ли не подскакивая с ложа, огласил комнату решительным возгласом:       — Лишь такой участи достойны предатели короны!  Принц Деймон спешно снявшись с места, кинул Алис лишь короткое «Накорми старика», и направился к пленнику. Стоило Алис вывести старца, а двери закрыться, хлесткая, унизительная пощечина обожгла лицо пленника. Из треснувшей губы веселым ручейком поспешила драконья кровь. Деймон, на вид непоколебимо спокойный, но как всегда горящий внутри, ухватил жемчужные пряди, наматывая на кулак, и повернул чужую непослушную голову к себе:        — В следующий раз, прежде чем открыть рот, хорошенько подумай. Как же повезло тебе родиться сыном моего брата, иначе мы бы сразились с тобой прямо сейчас, в столь же «честном» бою, в каком ты зарубил старого кастеляна.        — Тебе ли дядя, убивающему без разбора как виновных, так и невинных, судить меня?  Уголок губ Деймона невольно дергается, вызывая в душе Эймонда ликование хоть бы столь мелочной, но победой.       — Хорошо. — Деймон смотрит спокойно, отпускает его волосы, встает с кровати. Быстрым движением сильной руки он отрывает длинный кусок ткани от угла простыни и, не занимая себя больше разговорами, совершенно неожиданно для Эймонда заключает его ногу выше перелома меж полосы ткани, затягивая так, что пленник вскрикивает от жгучей боли.       — Забери тебя Неведомый, что ты творишь?! — Орет наглец, безуспешно пытаясь развязать узел послушной ему рукой. Деймон же, тем временем достает из ножен «Темную сестру».       — Руки убери, иначе останешься и без них. — Он серьезен как никогда и от понимания его намерений у Эймонда немеют наполняющиеся ужасом руки и разливается незнакомый холод по спине.       — О, нет-нет-нет. — Эймонд спешно перекатывается на другую часть кровати, но уйти от здорового и проворного дяди в его состоянии не представляется возможным, в пару шагов он уже нагоняет племянника с другой стороны.        — Откуда столько переживаний? Ты отлично обойдешься и одной, по крайней мере, вся твоя напускная наглость явственно это демонстрирует. — Деймон замахивается вновь и требует, — Лежи смирно, иначе я могу и промахнуться. Эймонд, не готовый смириться с подобным положением вещей, превозмогая боль, спешно обнимает ноги руками, защищаясь.       — Дядя, прошу, остынь. Даже за Узким морем не карают отрубанием ног за длинный язык. — Видя, что его аргументы не действуют на замедлившегося, но не отказавшегося от своих намерений Деймона, Эймонд пускает в ход тяжелую артиллерию, — Пожалуйста. Я больше не оскорблю твоей доброты.

***

      — Болящего положено раздеть для досмотру, — дед вымывал руки в тазу, время от времени косясь на молодого мужчину.  Желавший было что-то возразить Эймонд встретился взглядом с дядей и быстро зашуршал одеждами, не решаясь вновь испытывать его терпение.  Наблюдать за стараниями племянника, что тщетно пытался справиться одной рукой, было довольно занимательно, однако также расточительно в отношении времени. Потому, подойдя ближе, Деймон взялся стягивать с больного узкие брюки, наблюдая на лице того сложную борьбу между извечной спесью и необходимостью подчиниться. Пальцы коснулись бедер, заставляя юношу вздрогнуть, Деймон наклонился к его уху, задерживаясь на бледной коже, прошептал:       — В зобу дыханье сперло, дорогой племянник?        — Я не боюсь тебя, —хорохорится Эймонд, ощущая как мурашки бегут там, где его кожи по-хозяйски касаются чужие руки.       — Тогда помоги себя раздеть, изнасилование сегодня не входит в мои планы, можешь быть спокоен.  Когда вся одежда оказывается на полу, Деймон не спешит отворачиваться и бесстыдно рассматривает расположившееся перед ним произведение искусства. Племянник хорош собой, оспаривать это не имеет смысла: будто оживая скульптура предстает перед ним рельеф торса, широкие, еще не налившиеся силой, но преисполненные гибкостью руки и плечи, длинная шея. Все это, обильно украшенное уже налившимися гематомами, не способно отвлечь от главного. Лишь только глаза собираются спуститься вниз, рассмотреть таинство чужого тела, как Деймона отвлекает голос старца, готово начать осмотр. Не препятствуя, он лишь встает сбоку кровати, продолжая бесстыдно пялиться, как раз разглядывая светлые ровные волоски в паху, стараясь заглянуть за простынь, что поспешно скрыла низ живота.       — Может ты выйдешь, дядя? — Эймонд не выглядит смущенным, скорее слегка раздраженным.        — Не стоит торопиться, юноша, — кряхтит старец, — с вашими сломанными ребрами, как и воздухом в груди делать мне нечего, но вот кость, что сломалась в голени, стоило бы вытянуть. Вестимо, коли не боитесь, что одна будет короче другой, то можем оставить и так.        — Вытягивайте, — не медля отвечает Эймонд.       — Ты, мОлодец, сядь сзади него да попридержи его руками и ногами. А ты, юноша, открой рот да зажми в зубах, — в закрытый рот упирается деревянная дощечка, на что Принц хмурится и уверенно крутит головой, — смелее.       — Я справлюсь и так, не нужно. Усевшийся сзади Деймон сильной рукой ухватывает за челюсть, заставляя открыть рот и подчиниться.        — Правильно, — твердит старик, — зубы, они как косточки не срастаются.  Эймонд послушно опирается на широкую грудь, позволяя охватить себя под руки и оплести ногами. — Будет больно, — говорит старик и тут же тянет на себя ногу, выкручивая ступню. Дощечка, зажатая в зубах, не помогает сдержать болезненный вскрик.

***

      Когда Деймон возвращается в покои — на дворе царит час Призраков и его пленник, закутанный в пуховые одеяла, сладко спит, не сдвинув при том загипсованной ноги с подушек. Сил и желания подыскать себе подходящую комнату более нет, потому, поразмыслив с мгновение, Деймон скидывает  одежды, укладываясь близ спящего.       Утро, раннее и безжалостное, будит Деймона чужими руками: чьи-то тонкие кисти упорно отталкивают его от теплоты тела, а звонкий недовольный голос пищит «Ради всего святого, дядя, слезь с меня!».        — Да не ори ты, — недовольно цедит Деймон, открывая глаза и откатываясь от источника шума подальше, — сами петухи, и те не подняли голов, а ты уж поднял своим криком меня.       — Я подумал вчера, грешным делом, что эта постель предназначалась мне, но видимо понял тебя превратно, дядя?        — О нет, дорогой племянник, эта постель моя, но, каюсь, благодушие заставило меня уложить тебя в нее, хотя, явно стоило дать тебе замерзнуть где-то в погребе.        — Мне льстит, дядя, что ты не побрезговал уснуть в одной постели со мной, однако наглость твоя на сим не окончилась. Прошу простить меня великодушно, глубокоуважаемый родственник, что не распознал твоих благочестивых намерений в твоем порыве улечься на меня сверху. Деймон приподнялся на локтях, одарил юного Таргариена хищной ухмылкой.       — Лепровая язва, не меньше. В ответ на этот комментарий Эймонд лишь забавно поднял бровь и вытаращил глаз, спешно перескочив на другую тему:       — Не боишься, что я зарежу тебя во сне? Моя левая рука все так же тверда.  В руках у Принца появляется тонкий кинжал, вытащенный из под подушки.       — Стащил вчера у деда. — Даже не спрашивает, констатирует Деймон. — Не боюсь. Знаешь почему?       — Объясни. — Эймонд кладет кинжал на прикроватную тумбу и вновь поворачивается к дяде, устраивая растрепанную голову на своей подушке.       — Все просто: тебе некуда бежать. Деймон не говорит больше ни слова, лишь наблюдая за выразительным лицом мальчишки, возомнившим себя беснующимся драконом, слишком однако неопытным и импульсивным, чтоб не рухнуть и не разбиться с высоты своих грез.  Шестеренки в голове Эймонда крутятся с удвоенной скоростью и он понимает — слишком быстро — причины бесстрашия своего родственника. Понимает, что видавшие в небе падение дракона простолюдины уже разнесли весть о погибели одного из них. Понимает, что лишенный дракона, своенравный и импульсивный, он не нужен своим союзникам. Понимает, что не скованный цепями, но серьезно обездвиженный, он зависит полностью от милости Деймона. Понимает, что от разгневанной толпы черни из речных земель его отделяет лишь воля этого мужчины. В голове невольно возникает воспоминание, бережно хранимое на самых просматриваемых полках: о поднятом вверх пальце, что приструнил эймондовых племянников и о лукавом взгляде, что безвозвратно смыл венценосную улыбку с его собственных губ. Ощущалось также. Погруженный в угнетающие мысли, Эймонд не заметил, как встал с постели его статный родственник, бойко покрывавший одеждой свое обнаженное тело.       — Я улечу на несколько дней, — вывел Деймон из раздумий племянника, — постарайся не довести нанятую прислугу так, что мои монеты перестанут быть преградой на пути к расправе с тобой.  По всему выходило, что Эймонду следовало молить Семерых и о скорейшем возвращении, и о добром здравии дяди.