Шатёр.

      — Руи, спасибо большое, что устроил всё это, правда, — Нене мнётся, но всё же набрасывается на шею своему другу, крепко его обнимая. — Это был самый лучший день рождения.       — Ура-а-а, благодарственная капуста для Руи-куна! — Эму перед тактильным взаимодействием не сомневается ни секунды, пытаясь своими небольшими ручками обхватить двоих ребят целиком и полностью.       — Ну, чего стоишь? — Нене кидает взгляд на Тсукасу, который, на удивление, просто улыбался и наблюдал за ними, решая не лезть во что-то "личное". — Эму же сказала — "благодарственная капуста", а она для всех без исключения.       Тсукаса усмехается, как только видит недопонимание, а после очевидное приглашение ко всей этой куче на лице своего парня. Такой трогательный момент, а он всё равно находит способ выпросить у него объятия, ну что за человек! Приглашение сменяется наигранной печалью, и он всё же делает пару шагов, завершает "капусту" и сразу же чувствует мимолётный поцелуй в макушку.       — А теперь "благодарственная капуста" превращается в "Нене-капусту"! — Руи хохочет, мягко трепля подругу детства по голове. — Всем усилить объятия в честь восемнадцатого дня рождения нашей драгоценной дивы!       — Так точно, капитан! — Эму и Тсукаса ловят одну волну, в унисон говоря эту фразу, и налегают на Нене сильнее.       — Ну всё, всё, хватит, задушите ведь!.. — несмотря на напускное недовольство, она не может удержаться от смеха, как и остальная троица.       Ребята наконец отпускают её, позволяя окинуть взглядом весь бардак, который они навели: мечи из шаров, какие-то обёртки и фантики, некоторые из которых унесло ветром на пару метров, картонные декорации, глупые и до слёз забавные колпаки... А одноразовой посуды столько, будто они праздновали день рождения не вчетвером, а огромной толпой! Как-то даже стыдно скидывать все эти заботы на двоих парней...       — Может, вам всё-таки помочь прибраться? А потом все вместе поедем по домам... — Нене добродушно вносит своё предложение, но почти сразу понимает, что оно будет отвергнуто.       — Не думай об этом, Нене! — Тсукаса мигом закидывает руку на плечо Руи, вторую уверенно ставя в бок. — Мы с Руи...       — Да, Тсукаса прав, не думай об этом, — он перебивает своего парня, прикладывая палец к его губам, — сегодня твой праздник. Он приберётся сам, а я отвезу вас в город. Добираться отсюда на общественном транспорте — та ещё морока.       Нене подозрительно смотрит на своих друзей: Руи явно в очередной раз что-то удумал, и Тсукаса точно этим не особо доволен. Тем не менее, с тяжёлым вздохом она кивает и вместе с Эму уходит к машине, не желая лишний раз забивать себе голову чужими шалостями. Не её это дело, в конце концов.       — Руи, ты с ума сошёл!? — Тсукаса выглядывает из-за его плеча, убеждаясь в том, что девочки точно ушли. — Мы не так договаривались! Я не согласен торчать тут чёрт знает сколько времени в полном одиночестве!       — М-м, Тсукаса, не горячись, — он встаёт вплотную к своему возлюбленному, медленно проводя самыми кончиками пальцев по его груди, — я отвезу девочек в город и сразу же вернусь за тобой, — наклоняется к уху, слегка прикусывает мочку и безо всякого стыда шепчет: — а потом ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Ты сможешь потерпеть полтора часа, я в этом уверен.       — Камиширо, твою мать, это не смешно... — он млеет от чужих действий, но хмурит брови и уклоняется от губ на ухе, пытаясь сохранять серьёзность. — Хватит разводить тут похабщину, я не куплюсь на это!..       Руи отстраняется и хмыкает: они оба знают, что Тсукаса купится на это. Прижмёт к стене, как только они перешагнут порог дома, искусает всю шею, поимеет, как в последний раз, а после будет бесконечно клясться в любви и уточнять, точно ли не переборщил с грубостью в этот раз. Он каждый раз по доброй воле ведётся на подобные выходки, потому что ему самому это нравится. Руи невесомо целует его в самый уголок губ и убирает руки с талии, с премерзкой улыбочкой делая несколько шагов назад и махая ладонью в знак прощания, пока Тсукаса стоит на месте с хмурым лицом, осознавая, что разговаривать с этим проказником абсолютно бесполезно.

*****

      — М? Аренда шатра ведь закончилась минут пятнадцать назад, что ты здесь делаешь?       Камиширо, наконец вернувшийся за своим возлюбленным, стоял в изумлении от обилия свечей и чересчур уж грозного Тенмы. На часах уже семнадцать минут девятого, и он был полностью уверен, что, оставив своего парня одного на полтора часа заканчивать уборку, вернётся к уже сданному шатру и претензиям наподобие "почему я должен тебя так долго ждать?". Он прекрасно знал, что доведёт Тенму своими действиями до дёргающегося глаза и крайней степени грубости в постели, но не думал, что...       — Аренда была продлена ещё на полтора часа. На колени, Руи Камиширо.       Тенма больше не намерен подыгрывать всем детским дразнилкам, не намерен щадить Камиширо за его пакости и не намерен ждать ни одной секунды. И Камиширо чувствует. Чувствует, что нарвался, как и хотел. Сердце заходится в бешеном темпе: даже если он прекрасно знает, что без его на то согласие с ним ничего не сделают — всё равно боязно. Обычно Тенма играл в подобные наказания разве что с его подачки, но сейчас всё... иначе. Разозлил, довёл до ручки и теперь будет полноценно отвечать за всё содеянное. И от этого по всему телу разливается до дрожи приятный жар, губы растягиваются в улыбке, а низ живота тянет так, что, кажется, ноги вот-вот откажутся его держать, повинуясь чужому желанию. Выдохнув, он опускается перед своим парнем и тянет руки к его ширинке, но сразу же получает по ним хлёсткий удар:       — Думаешь, заслужил? Ни черта подобного, Руи. Извиняйся.       Рот раскрывается в немом удивлении: давненько от его рук так не отмахивались. Но он действительно извиняется: на одном дыхании лепечет о том, как ему жаль, что он бросил Тенму совсем одного, и как ему стыдно, что он скинул всю уборку на него; опускает голову вниз и прячет взгляд за длинной чёлкой, жалобно умоляя о прощении, пока сам Тенма достаёт из кармана недлинную красную ленту и обходит его. Присаживается на корточки, будто снисходительно опускаясь на один с ним уровень, и, не спрашивая какого-либо разрешения, заводит обе его руки за спину и накрепко связывает, в ответ на такое действие слыша лишь скулёж и глупый вопрос: "Что ты делаешь?". Ответом становится россыпь нежных поцелуев на шее, которая быстро сменяется горячей, постепенно удушающей ладонью и шёпотом в самое ухо:       — Делаю то, что мне хочется. Разве не на таких условиях ты уехал отсюда, м?       Пальцы перестают пережимать артерии и вены, наконец позволяя сделать глоток такого необходимого сейчас воздуха, пока сам Тенма вытягивается во весь рост и вновь встаёт перед лицом возлюбленного. Знает, что Камиширо всегда заводила эта разница и отсутствие контроля над ситуацией; знает, а потому запускает пальцы в волосы и тянет назад, принуждая поднять голову и посмотреть ему в глаза.       — Какой цвет?       — Тот, на который можно ехать.       Несмотря на своё совсем не выгодное положение, Камиширо быстро приходит в себя, лукаво щурит глаза и гадко ухмыляется, всем видом показывая, что Тенме до "красного" — как до Америки пешком. Намеренно распаляет только больше, желая дойти до пределов его терпения, а после смело перешагнуть через них и упасть в пучину грязного удовольствия с яркими оттенками боли, и добивается своего: уже через секунду шипит и сводит бёдра, когда волосы начинают тянуть куда сильнее.       — Ты, похоже, не понял. Спрашиваю ещё раз: какой цвет?       Тенма приподнимает одну бровь и пристально смотрит в самую душу, под корень вырубая всякое желание баловаться и хитрить; без слов объясняет, что он уже добился всех своих развратных фантазий, и пора уже просто принять правила этой игры. А Камиширо ёрзает, смотря прямиком в лицо над ним: будь Тенма машиной — точно был бы гоночной. Той, при столкновении с которой не останется и шанса на спасение — ведь соскрести себя и свои мозги с трассы уже не получится — и той, о которой все вокруг так мечтают, но не могут себе позволить. Он не знает, в какой момент обзавёлся состоянием в миллион йен, не знает, когда записался в ряды отчаянных самоубийц, но осознанно ставит его на автопилот и шепчет "зелёный", без тени сомнения позволяя делать всё, что заблагорассудится. Тенма же, наконец получив удовлетворяющий его ответ, отпускает фиолетовую копну волос и закрывает шторы шатра: не дай бог кто-то ещё увидит этот срам.       — Неужели боишься, что нас застукают?       — Скорее считаю, что такого зрелища достоин только я. А теперь открой рот и помолчи.       Камиширо от чужого серьёзного тона приятно передёргивает, и он с радостью следует приказу. Правда, Камиширо — не Камиширо вовсе, если не добавит что-то от себя, а потому для пущего эффекта высовывает язык и устремляет взгляд в самые глаза, сразу же подмечая лёгкий румянец на щеках возлюбленного: казалось бы, наблюдает подобную картину далеко не в первый раз, а смущается, как неопытный школьник. Тем не менее, Тенма не собирается проигрывать этой развратной мордашке: уверенно расправляется с пуговицей на брюках, скрежещет молнией и полностью оголяет низ, так и быть, позволяя Камиширо победно ухмыльнуться над его стоящим членом. Тенма всё ещё зол, дико зол на него, но просто не может ничего поделать с собой, когда он так терпеливо стоит на коленях со связанными руками, извиняется и всем своим существом умоляет подарить ему такой желанный коктейль из грубости и ласки. И, честно говоря, он готов поддаваться проказам Камиширо всю свою жизнь, потому что знает, что, в конечном итоге, это приведёт их двоих к бесконечному удовольствию. Даже если перед этим он напугает его до полусмерти, даже если придётся гневно вылизывать шатёр в полном одиночестве — он потерпит ради того, чтобы почувствовать, как его член размашисто лижут и дразняще посасывают головку, затем сразу же вбирая половину длины в чертовски горячий рот. Он тихо мычит и умещает ладонь на чужом затылке, надавливая на него с достаточной силой и задавая собственные правила для этого вечера, и Камиширо послушно расслабляет глотку и берёт глубже, прикрывая глаза и подстраиваясь под бойкий темп. Никакое это не наказание: Камиширо откровенно наслаждается тем, как его имеют в рот, периодически стонет и бесстыдно подаётся навстречу толчкам, сверху слыша такие же звуки, выкрученные на максимальную громкость, потому что у Тенмы тоже не осталось ни стыда, ни совести, ни других мешающих наслаждаться процессом чувств. Если его дорогой парень прямо сейчас прокладывает ему дорожку на второй круг Ада, то он без малейшего сопротивления отправится туда, но только вместе с ним: Камиширо заслуживает такой участи в сотню раз больше. Вечно считает своим долгом возбудить его в самое неподходящее время и без малейшей на то причины, а потом просто уйти, ничего не объяснив и не подарив желанных прикосновений. Дразнит, натягивает нервы до предела, а потом играет на них, как на скрипке, нарочно давя смычком с такой силой, чтобы парочка струн неминуемо лопнула... Тенма скалится и двигает бёдрами быстрее, не давая и шанса на передышку: будет знать, как бесить его. У Камиширо от таких ускорений рефлекторно брызжут слёзы из глаз, и он изо всех сил тянет воздух носом, пытаясь не сбивать и без того затруднённое дыхание, но проваливается с треском, когда его прижимают вплотную к лобку, не позволяя сдвинуться с места пару-тройку секунд, а после вновь тянут назад, возвращаясь к былому ритму.       Несмотря на затмевающее здравый рассудок желание не останавливаться, Тсукаса из последних сил собирает всю свою волю и выходит изо рта с излишне пошлым чпоканьем, за которым следует характерный кашель. Даже если Руи не получит никакой жалости, он всё ещё не может позволить, чтобы всё закончилось настолько просто. Не может допустить, чтобы разрядку получил только он.       — А я уж думал, что на этом всё закончится.       Руи, весь раскрасневшийся и растрёпанный, едва восстановивший дыхание, улыбается, будто горло ни капли не саднит, а челюсть не затекла. Улыбается, потому что чувствует и знает: как бы Тсукаса не злился, он его любит, хоть сейчас ни за что не скажет об этом напрямую. Он мог бы спокойно остановиться на минете, сказав, что Руи не заслуживает никаких ласк, мог бы поиздеваться, выдав нечто наподобие "потерпи до дома", но он дёргает его за футболку, одним жестом призывая встать, и ведёт к шаткому столу:       — Думал бы ты поменьше — мне бы жилось проще. Ложись на живот.       — А руки? Не развяжешь?       — Камиширо, меньше вопросов и болтовни.       Тяжело противиться таким словам, когда их шепчут в самое ухо, призывно надавливая на спину самыми кончиками пальцев. Из лёгких вырывается трепетный вздох лишь от таких прикосновений, и он опускается на стол, сразу же чувствуя, как Тсукаса наваливается сверху и тянет руки к брюкам. Больно кусает шею, нагло ставит засосы на самых видных местах и так, так медленно расстёгивает ремень, нарочно проверяя его выдержку, пока он не может двинуть и пальцем под его весом... И, сказать по правде, сколько бы Руи не умолял прекратить под предлогом того, что ему больно, он хочет, чтобы эта пытка не кончалась никогда. Хочет, чтобы Тсукаса и вовсе забыл про какие-то там брюки, всего-навсего подразнив освобождением от них, пересчитал все позвонки, в тысячный раз подметив, насколько он чувствительный, а потом отпорол так, чтобы сидеть было неприятно ещё пару дней точно. Тсукаса прекрасно знает, что все его слезливые просьбы не несут в себе ни грамма серьёзности и имеют диаметрально противоположное значение, но всё равно прекращает все действия, отстраняется и просто раздевает его: сегодня такие фокусы не прокатят. Он специально будет делать всё наперекор его желаниям, чтобы в голове отложилось, что не один Руи здесь такой подлый.       — Тсукаса, пожалуйста, поцелуй...       Поцеловать? Тсукаса тихо усмехается: что ж, он вернёт должок и здесь. Наклонившись, он легонько чмокает его в уголок губ и утешающе гладит по голове, смотря в чужие недовольные глаза.       — Мстишь, да? Жестоко с твоей стороны...       — Уж прости, всю доброту я растратил на то, чтобы позволить тебе уехать в город и бросить меня, так что придётся потерпеть противного Тсукасу.       Руи улыбается и прикрывает глаза: "противную" версию своего парня он любит ничуть не меньше. По телу пробегает дрожь, когда Тсукаса вставляет сразу два пальца, а с губ слетает рваный стон, как только он слегка давит на простату и начинает неспеша двигать рукой. Он слишком хорошо знает, где и на какие точки в его организме нужно давить, и пользуется этими знаниями настолько умело, что в один день Руи точно сойдёт с ума от подобных ощущений. Расплавится в его горячих ладонях, как кубик льда, забудет собственное имя и до конца дней, словно в бреду, будет повторять чужое. Движения становятся резче, Тсукаса добавляет ещё один палец, и он кусает губу, зачем-то пытаясь сдерживать себя в такой момент. Копит эти чувства и звуки внутри своей грудной клетки, терпит, не даёт им свободы, желая выплеснуть всё до последней капли лишь в момент истинной близости, когда этот жар переполнит его, когда Тсукасы будет достаточно. Сейчас его было ничтожно мало. Руи до чёртиков жадный и всегда хочет больше, даже если, казалось бы, больше некуда. Потребность в чужих прикосновениях и поцелуях уже давным-давно заняла далеко не последнее место в его личной пирамиде Маслоу, и теперь жизнь без них казалась такой же невозможной, как в безвоздушном, холодном космосе. Тсукаса ловко тянет за один конец ленты, всё это время крепко связывавшей руки, и вытаскивает пальцы, сразу же сталкиваясь с вопросительным взглядом через плечо.       — Не смотри на меня так, будто не знаешь, что я люблю тебя.       — Ты совсем не умеешь быть противным, Тсукаса, совсем.       — Тяжело тягаться в этом аспекте с тобой, между прочим.       Руи ухмыляется, неспешно поднимается со стола и удобно умещает ладони на плечах Тсукасы: слишком уж долго он ждал этого момента. Да, сам виноват, что уехал, не оставив чувственного поцелуя на прощание, сам виноват в чужой вредности, но это ещё не значит, что он не может всё исправить. В их случае — никогда не поздно прикоснуться друг к другу, бесцеремонно оставить дорожку из поцелуев от ключиц до линии подбородка и взглянуть в глаза, наконец прильнув к таким родным и тёплым губам напротив. Тсукаса, впрочем, и не возражает: притягивает его за талию только ближе, руками в тысячный раз изучает изящные изгибы спины и целует до жути правильно. Не отстраняется через пару секунд, не тратит время на пустые разговоры и колкости, а запускает язык прямиком в приоткрытый рот, наслаждаясь этим сладковатым привкусом. Больше нет смысла злиться и обижаться, больше не важны ничьи проделки и глупости. Сейчас не важен даже этот дурацкий шатёр и парочка погасших свечей — всё подождёт. Сказать по правде, Руи был настолько увлечён своим возлюбленным, что так и не смог разобрать аромат, исходящий от них, и точно не сделает этого сейчас, когда в голове так и витает терпкий, не меняющийся с годами парфюм. Он легонько царапает его спину через футболку и мычит что-то нечленораздельное в губы, и чувствует, как в ту же секунду его легко подхватывают за бёдра и усаживают на стол, даже не думая разрывать поцелуй. В конце концов, Тсукаса ждал не меньше и теперь не намерен отступать так просто. Сколько бы недель, месяцев и лет не прошло с их первого поцелуя — он будет бесконечно уверен в том, что ему ни за что не надоест такое незамысловатое действие. Не надоест, потому что это Руи. Его ненаглядный, дорогой и любимый до Луны и обратно Руи. Он и сам то и дело вздрагивает от его хаотичных прикосновений по всему телу, льнёт к его ладоням, щедро дарующим ласку, и всё же отстраняется, с чистой любовью оглядывая блестящие от слюны губы и прикрытые янтарные глаза.       — Какой же ты красивый...       — Меньше болтовни, Тенма.       — Гад!       "Гад" неприкрыто хихикает от подобного прозвища и, заметив суетливое обыскивание всех карманов и последующую растерянность, вытаскивает из своих брюк презерватив и маленький тюбик смазки, откладывая их на край стола. Тсукаса этот учтивый жест замечает далеко не сразу: внимание к нему привлекает только ритмичное постукивание.       — Поумничай мне ещё тут! Расселся и стучит, будто не при делах, тоже мне!       — Будешь бурчать по мелочам — заработаешь импотенцию.       — Ты у меня сейчас чего похуже заработаешь.       Права на ответ Тсукаса не предоставляет: плавно входит до самого основания, успокаивающе гладя чужие подрагивающие бёдра, и сразу же берёт средний темп. А у Руи от такой резвости мир перед глазами начинает расплываться, и он отчаянно хватает своего возлюбленного за руку в попытках задержаться в этой реальности подольше, но отлетает с концами, как только ему начинают дрочить. Тсукаса лихо идёт с козырей, и Руи считает это нечестным. Нечестным, потому что все, абсолютно, чёрт подери, все козыри этой колоды находятся далеко не у него, и крыть подобный набор он может разве что громкими стонами и дешёвым блефом в виде сбивчивых предупреждений о том, что такими темпами он кончит слишком быстро. Тсукасу всё это ни капли не волнует. Он напирает только больше с каждой секундой, играется с его сосками ртом, при этом не теряя скорости и чёткости движений руки и бёдер, и приглушённо постанывает в унисон с чужим звонким голосом. Руи же задействует весь свой вокальный диапазон: срывается на высокие-высокие стоны, утробно мычит и постоянно зовёт причину всех этих развратных звуков по имени, осознавая, что дешёвый блеф вот-вот обернётся правдой. Даже пытается убрать его ладонь самостоятельно, но, получив чёткое "не трогай", закидывает руки за голову, прекращая все эти бесполезные действия. В который раз он выходит на самую середину гоночной трассы, пытаясь остановить этот бешеный спорткар простым жестом "стоп", и в который раз просто отходит в сторону в последнюю секунду, слыша лишь свист ветра и визг шин на повороте. Он давным-давно мог зажечь красный на их личном светофоре, мог сбавить обороты при помощи жёлтого, но... не хочет. И, возможно, не захочет никогда. Ему нравится наблюдать за тем, как Тсукаса несётся на космической скорости и филигранно справляется с управлением; останавливать его — сродни самому жестокому преступлению в мире. И пусть все вокруг вновь сочтут его безумным глупцом, но он готов положа руку на сердце заявить, что в зелёном опасности куда больше, чем в пресловутом красном. Опасно вот так оголять душу и тело перед другим человеком и позволять ему делать всё, что только взбредёт в голову, но Руи последний год с лишним живёт в слепом доверии Тсукасе и с отключённым инстинктом самосохранения, а потому, вопреки мысли "я больше не выдержу", разводит ноги только шире, прогибаясь в пояснице в усладу чужому взгляду. Тсукаса, хоть и не замечает за собой порывов ревности и собственничества, каждое его движение у себя в голове помечает жирным и красным "моё". Пригребает к своим рукам все эмоции, стоны и изгибы, бросает в копилку россыпь мурашек и помечает каждый сантиметр кожи неторопливыми поцелуями, ловя новые вздохи, но не скупится и на ответные: знает, что подобным коллекционированием занимается не только он. "Чтобы чем-то обладать — нужно отдавать что-то взамен" — правило, знакомое всем с самого детства. Тсукаса готов отдать тело, душу, разум: всё, что угодно, если это позволит быть рядом с возлюбленным хоть на секунду дольше, если эта сделка с Дьяволом подарит ему ещё один страстный поцелуй. Он выжимает педаль газа до самого конца, разгоняется до предела, не удерживаясь от шлепка по заднице, и потихоньку теряет управление над собственным телом в преддверии оргазма. Впрочем, Руи и не нужна идеальная амплитуда, чтобы плотно зажмурить глаза и позорно запачкать свою футболку, прогнувшись в спине чуть ли не до хруста. Тсукаса кончает парой секунд позже, но так и не выходит, попросту заваливаясь на своего парня сверху, даже не думая о какой-то там "грязи". Лениво целует шею и самый кончик подбородка, убирает длинную бирюзовую прядку за ухо и, в конечном итоге, просто укладывает голову на плечо.       — Ты как? Ничего не болит? — Тсукаса ненавязчиво водит пальцем по его груди, вырисовывая бессмысленные загогулины. — Прости, если я...       — Чш-ш, помолчи, — Руи не позволяет ему договорить, плотно закрывая рот рукой. — У меня только что был лучший секс в жизни с самым восхитительным парнем на Земле, не разрушай момент.       Тсукаса самодовольно ухмыляется и замолкает, потакая чужой просьбе. Всё же, у него только что тоже был крышесносный секс с любовью всей его жизни.