Положи меня в огонь

      С его возвращения прошло несколько недель; и время это сочилось горьким осознанием огромной трагедии, случившейся с его близнецом. Форд вернулся искаженной версией прежнего себя — напряженным, тревожным, вспыльчивым и натянутым, словно оголенный нерв. «Разум осквернен, тело искалечено», — говорил о себе Форд, негромко, криво улыбаясь и заходясь дрожью в грудной клетке от немого, невеселого смеха.       Стэнли жутко от этой новой улыбки. Его брат еще читался в чужом человеке, но минувшие десятилетия отразились на очаровательном в своих маниях ботанике слишком кардинально — гораздо сильнее, чем наивно надеялся Стэнли, представляя возвращение. И все же, этот чужой человек был его братом — и даже после разбитого в кровь лица, после громких слов и не менее громкого молчания, Стэнли тянулся к нему.       И он был столь же рад видеть брата в дверном проеме своей комнаты, сколь и удивлен.       Форд предпочитал заниматься своими делами днями и ночами напролет, избегая людей. Обычно Стэнли даже не в курсе, где его близнец или чем занимается. Его можно отыскать на кухне часа в четыре ночи — бодрого, мешающего очередную дозу кофеина со своими чертежами; или, если бы Стэнли пошел в лес в полночь, он отыскал бы брата и там, в свете фонаря, изучающего руны; или, иногда, его можно было найти под потолком своей лаборатории, работающего паяльником вниз головой над чем-то, во что он никого не посвящал. Стэнли только раз удалось застать его спящим поздним днем, но и тогда Форд открыл глаз, чтобы проследить за происходящим.       Форд был чуток и никому не доверял.       Форд скользнул в комнату тихо и плавно. Несмотря на тяжелую обувь, которую он, наверное, дал клятву не снимать до конца дней своих, он передвигался до страшного тихо, хотя и не прятался. Если бы не свет позади черной фигуры, Стэнли бы в упор его не заметил.       Нехорошее предчувствие заражает Стэнли коррозией — Форд еще не приходил к нему поговорить с глазу на глаз, а сейчас даже дверь закрыл. Тихо щелкнул замок, и Форд, словно бедный родственник, несвойственно себе жался у входа, неопределенно щелкая пальцами и раздумывая о чем-то своем. «Пришел напомнить, чтобы я съебывал», — мрачно думает Стэнли, наблюдая за ним через зеркало, перед которым переодевался. — «Или доебаться до шума».       Минувшим вечером дети закатили очередную вечеринку, и Хижина Чудес наполнилась их песнями, криками и кучей других людей. Форд, ожидаемо, не обрадовался — брат видел, как он крадется по стенке в свою лабораторию, словно хорек, напуганный громкими звуками. Форд не любил ни людей, ни шум, ни комбо.       Стэнли праздно спросил, чем обязан визиту его зловещей таинственности, но Форд не ответил, смотря мимо.       — Как ты? — его голос. Беззлобно, без уловки, отстраненно.       Простой вопрос застал Стэнли врасплох. Какого ответа он ждет? «Все плохо — я так перед тобой виноват и умираю от чувства вины, места себе не нахожу». Или может: «Отлично, брат — бизнес успешен, дети довольны, твой кислый ебальник дома; жизнь прекрасна». Если он ответит просто «нормально» — не начнет ли Форд, как отец когда-то, допытывать: «Это ты называешь «нормально»?».       Форд не похож на отца, а Стэнли давно готов к любой ругани, какую бы ни затеял брат. Он отвечает:       — В целом? Могло быть лучше.       — Сейчас?       — В порядке.       Стэнли немного мутило после неожиданной вечеринки: голова разболелась, он выпил, и теперь не было желания переодеться. Что он пытался сделать, пока Форд не решил его навестить.       Словно прочитав мысли, гость осведомился, так же отрешенно.       — Ты выпил?       — Немного. Что за допрос? — Стэнли ослабил галстук и снял пиджак. Он расстегивал пуговицы рубашки, когда рука Форда, призрачная и неожиданная, как и его приближение, не поставила на столик рядом стакан.       — Я принес тебе воды.       Ну все, происходит какая-то хрень. Стэнли опустил руки и отвернулся спиной к зеркалу. Близнец стоял удивительно близко, пряча руки в карманах, сутулясь, но глядя прямо в глаза. Перманентный недосып воспалил ему веки, заставил белок потрескаться красным. На этом фоне его светло-серые глаза казались почти белыми.       — Ты все, с ума сошел? — Стэнли кратко глянул на стакан воды. Конечно, брат не хотел его отравить, но в его мыслях черт ногу сломит. — Что происходит? Зачем ты здесь?       Форд явно что-то хотел, но не говорил. Кажется, ему было хуже, чем обычно — заметил Стэнли — Форду несвойственно так мяться перед простыми смертными.       — Давай, колись, чего тебе?       — Мне кое-что от тебя нужно.       Стэнли поднял брови. Его брат был слишком надменным собственником, чтобы снисходить до несведущих и просить помощи со своими проектами, и слишком гордым, чтобы просить помощи в быту. Он даже денег у Стэнли не просил, хотя это Стэнли оккупировал его счета много лет назад и, само собой, был брату обязан.       — Ладно, — Стэнли подозревающе поморщился. — Выкладывай, что у тебя.       — Я думал дойти до города… Но люди там меня не очень любят… — Форд пожал плечами.       — Не то слово, — люди сторонились Форда так же, как он сторонился их. Пожалуй, кроме младших близнецов и работников Хижины, в городе не было людей, кто был бы рад видеть Форда. Даже его бывший, как выяснилось, напарник, впал в истерику от одного его вида. Стэнли их не винил — его брат только частично сменил одежду, в которой сновал по измерениям; он выглядел зловещим и чуждым. Он и сейчас был таким — в пальто и плотном свитере с капюшоном, слишком теплых для такой погоды. — Так что там у тебя?       — Ты не поймешь.       Стэнли подавил раздражение, стягивая галстук.       — Не сомневаюсь.       — Ты знаешь, — сказал Форд негромко и как-то подавлено, ссутулившись еще сильнее и щелкая костяшками пальцев. Он начал беспокойно расхаживать около брата. — Я плохо себя чувствую в последние дни.       Стэнли не был так наивен, чтобы предположить примирение.       — Ты знаешь… Ты мог бы оказать мне услугу?       Стэнли что угодно мог бы сделать для брата. Он чувствовал себя обязанным по гроб жизни. Тридцать лет нанесли гораздо более тяжелые раны, чем Стэнли предполагал, и их ничто не залатает. Тут и расшибиться в лепешку будет мало.       — Конечно. Что угодно.       — Ты знаешь, вокруг никого… По ту сторону случались всякие вещи, — Форд никогда, даже после долгих уговоров детей, не заикался о произошедшем «по ту сторону». И сейчас не изменил себе, склонив голову и поджав губы. — И теперь я в потребности, которую не могу утолить. Физически.       Форд замолк, развернулся и упал в объятья Стэнли — их обоих прижало к зеркалу. Выпад был резким, как нападение, и Стэнли потребовалось время, чтобы осознать брата, неловко прижавшегося слишком близко, чем тот себе дозволял. Только положив руки на его спину, он понял, что у близнеца лихорадка — мелкая дрожь и слишком горячее тело даже сквозь одежду.       Стэнли потрогал лоб — тот тоже оказался горячим. Форд поднял на него глаза, красные, воспаленные, затуманенные. С широким зрачком из-под треснутых линз. Форду ударила в голову лихорадка, Стэнли, тут же, — алкоголь.       Стэнли не успел обдумать последние слова Форда, когда тот переместил руку Стэнли со лба на плечо и глухо попросил притронуться еще. Что-то шло не так… Форд — тот самый, кто игнорировал брата несколько недель, вдруг снизошел до объятий от какой-то лихорадки? Тот самый, кто в начале месяца сломал себе руку в двух местах, сам же ее вылечил и словом не обмолвившись?       Что-то отчаянно шло не так, Стэнли не успевал понимать. Его мозги купались в алкоголе, достаточном, чтобы он перестал трезво соображать; недостаточном, чтобы явственно не ощущать беды.       Форд дышал ему в шею, сбивчиво, вцепившись руками в края рубашки, а Стэнли некуда было деваться. Он впервые видел своего брата таким, и он не понимал, что происходит, и он принял его состояние за «подавленное» — именно так Форд и выглядел вблизи, подавленным и больным — и гладил его, чтобы успокоить, где руками дотягивался. По толстому слою одежды, по бокам, спине. Одной рукой Форд расстегнул пуговицы, второй вцепился в локоть брата и сунул его руку в горячий проем у своих ребер, между свитером и пальто. Ближе к коже, но все еще далеко.       Стэнли успел подумать, что в таком нужно ходить зимой, а не летом.       Он вдруг почувствовал холодные пальцы брата на своем ремне.       — Форд, — он растерянно позвал, но слова утонули в поднимающемся жаре.       Его брат весь свой вес пустил на то, чтобы прижать Стэнли к зеркалу, пока сам сполз по нему, лежа щекой на ключице, пересекаясь редким, лихорадочным взглядом.       — Что ты делаешь?       Форд с потонувшим в густом воздухе звяканьем вытянул ремень из пряжки. Пальцы Стэнли сжались вокруг ребер, и тот всей ладонью ощутил расходящееся по костям эхо тяжелого сердцебиения.       — Форд, — он взволнованно позвал еще раз.       — Тихо.       Холодные пальцы близнеца скользнули под штаны, расстегивая пуговицу.       Стэнли взял Форда за плечи обеими руками и насильно оторвал от себя. Справился с трудом — Форд тут же вырвался — и Стэнли с сожалением ощутил слабость. Физическую слабость. «Это алкоголь», — мелькнуло в мозгу.       — Что ты делаешь? — у Стэнли не хватило злости сказать это матом.       Форд тут же подошел обратно, хватая Стэнли за предплечье и не давая тому возможности высвободиться. Он смотрел жалобно, раскаиваясь, и между тем тело его — Стэнли с какой-то безысходностью понял — одолевает похоть. Форд свел колени и смотрел исподлобья.       — Ты сказал, что поможешь.       Стэнли не помнил, сказал ли. Он не находил слов.       Форд потянул Стэнли к его кровати, через сопротивление, глухо оправдываясь и мерно качая головой, как больное животное. Смотреть в глаза брату было стыдно, но, когда глаза их пересекались, Стэнли видел в них только больные широкие зрачки и лихорадку.       Он попятился от брата и осел на кровать — Форд согнул колени рядом с ним, его руки впились в ширинку.       — Форд… Какого хрена…       — Ты не понимаешь, — Форд сразу после сказал что-то на совершенно неизвестном языке. Нахмурился. — Мне правда нужно. По ту сторону портала… Там… — он прищурился и сжал челюсти. — Просто сделай это ради меня? Ты сказал, что сделаешь.       Стэнли ощущал, как его мозг болтается в бутылке Джека Дэниэлса, как в формалине. Он открыл рот, чтобы протестовать, но холод тыльной стороной ладони проник за лямку трусов.       Он напирал, а у Стэнли не хватало сил сопротивляться. Он боролся с мыслью, а должен ли сопротивляться? Его брат впервые в жизни в чем-то нуждается до дрожи в коленях, это просто… Просто…       Может, просто позволить ему делать, что он хочет, и все будет хорошо? Они двое могли избежать большой беды, послушай Стэнли брата в свое время — Форд громко молчал об этом. Может, в этот раз тоже надо всего лишь подчиниться? Может, все не то, чем кажется?       — Не задавай вопросов. Просто не задавай вопросов.       В его руках оказался стакан воды. Форд смотрел со смесью присущего ему спокойствия, мольбы и стыда. Стэнли не собирался этого делать, все должно прекратиться, но между тем его подстегивал и Форд, и его вечное молчание, которое могло прекратиться, и, хотя это было беспечно, пьяный мозг решил, что все не так плохо. В конце-концов, кто осудит? Это только между ними? Может, там, откуда вернулся Форд, это в порядке вещей? Он сделал глоток прежде, чем опроверг каждый из этих глупых и наивных доводов, на большее с этой горечью его не хватило.       «Отец осудит», — подумалось вдруг, но отец давно умер. Только его голос мерзко шепчет, аж блевать тянет.       Что-то липко свернулось внутри, и Стэнли ощущает, как жар внизу проходится по холодной шестипалой ладони. Он расставляет ноги, не отдавая себя отчета, погружаясь в вязкий туман. Ох, нет, это нехорошо… Но его брат того стоит, правда?       Стэнли закрывает себе рот рукой, линзы очков запотевают от шумного дыхания — в темной комнате не уследить за движением чужих рук. Форд рывком стягивает чужие брюки ниже бедер и встает на колени. Его выдох ощущается на лобке мокрым жаром, секунда промедления, и он вбирает в себя Стэнли до середины, по-нимфомански жадно, истекая слюной.       Рука не поднимается к нему прикоснуться. Горечь внутри растекается болезненным, незнакомым жаром по хребту и отдает прямо в пах, от яиц до головки; на горячий язык Форда, который ощущается магматически-обжигающим и, если закрыть глаза, томительным и приятным, но в то же время отдающим подкожным холодком. Дрожь заставляет пальцы Стэнли сжаться, он чувствует, как сам начинает пылать. Он закрывает глаза, не в силах лицезреть брата на коленях, у своих коленей, между ними и так близко.       Этого не должно происходить. Четыре минуты назад все было в порядке.       Боги, как же хорошо. Стэнли был одинок в течение долгих лет, все его тело жаждало раствориться в ярком ощущении без остатка. Влажное и мягкое, со всех сторон мокрое, скользит по нему быстро, нестройно и жадно; теплыми жесткими губами почти до основания, пытливо и усердно, кончиком горячего языка по уретре, с придыханием — не думай об этом — и дрожью.       Одна шестипалая рука держит Стэнли у бедра, не давая ему свести ноги, если тот вдруг решится, вторая разделывается с пряжкой ремня, и Форд, стоя на коленях, разводит ноги. Он трогает себя внизу, шелестит одеждой, надавливает и вместе с тем выпускает изо рта стоящий колом член — обильные нити смазки тянутся до его губ и подбородка, с блеском капают на густые лобковые волосы и яйца Стэнли. Форд кратко постанывает, сводя брови и пытаясь отдышаться от тяжелого сердцебиения и бардака в черепной коробке.       Стэнли кладет руку ему на плечо, вот бы голос к нему вернулся, мелькает раздраженный взгляд Форда, и тот, убирая чужую руку с нетерпеливым раздражением, встает на ноги. Ремень расстегнут, ширинка тоже, но видны только короткие седые волоски под краем свитера, над резинкой нижнего белья.       Вопросы и протесты Форд пресекает с нетерпением. Он наваливается на брата еще раз, заставляя его лечь на спину и легко взбирается следом. Стэнли поднимает колени, одно случайно касается промежности Форда, и Стэнли чувствует… Чувствует… Вообще-то, ничего. Жар. Ткань. А под ней — ни намека на стояк.       Блять, к чему все это. Какого черта происходит. От мысли, что близнец просто хотел взять в рот, мозг засаднило.       Форд кратко трется о ногу брата и вздрагивает всем телом от тягостных стесненных ощущений. Стэнли ощущает, как напряженно дрожат его пальцы, когда Форд заставляет себя отстраниться и взяться за собственные брюки.       Стэнли почти не страшно, к чему все идет, но хочется закрыть глаза и рот. Его самого потряхивает не меньше — горькая дрянь впиталась в его органы и заставляет всю плоть с артериями ритмично полыхать в такт сердцу. Во рту скапливается горькая слюна. Он не понимает, потерян ли в насильной эйфории или его просто мутит.       Форд не позволяет увидеть себя. Он выпутывается из необходимого минимума и легко забирается на Стэнли. На одной ноге висят брюки, вторая голая: даже в сгущающейся темноте он видит явно выделяющиеся на бледной коже шрамы и татуировки; колено заключено в ортез, который Стэнли никогда не предполагал, ступня и щиколотка перебинтованы.       На лице у Форда написаны извинения и стыд. Он еще раз просит Стэнли не задавать вопросов, в ответ на его смятение. Пальцы близнеца направляют член внутрь себя, и Стэнли с неподдельным удивлением чувствует головкой мокрые и скользкие половые губы.       — Не спрашивай, — Форд отвечает на растерянный взгляд глухо, пряча глаза. — Так вышло.       О скольких вещах еще Форд решил умолчать… Он никогда не рассказывал о происходящем по ту сторону портала, и Стэнли вдруг ощутил свою полную ответственность за это конкретное изменение. Он холодел от мысли, что были и другие, подобные.       Холодная смазка стекала с раздвинутых половых губ по пульсирующему основанию, пока Форд неловко водил аккуратной щелью по крупной головке. Он был холодным, Стэнли — горячим, и тепло истомой растекалось по его взмокшему паху с каждым движением.       В голове Форда стоял густой туман, но даже в нем просачивались стройные, жестокие мысли по поводу брата. «Плевать на него», — рычал про себя Форд, закрывая глаза от пульсирующего внутри напряжения. — «Ему не на что жаловаться. Это такая маленькая просьба».       И: «Почему так сложно делать то, что я говорю?» Стэнли хоть и закрыл себе рот рукой, наблюдая за близнецом из-под прищуренных от растерянности век, от него все еще доносятся обрывки фраз. Они не доходят до Форда… Как и слова Форда не особо доходят до Стэнли.       Форд с высоким стоном, закусывая губы и криво скалясь, опускается на Стэнли. В узкой щели его распирает от вспыхнувшего удовольствия, так, что трудно сдержать голос. Стенки плотно пульсируют вокруг крепкого члена; там, внизу, Форд отчетливо ощущает очерченную головку, как она упирается в конец и растягивает его. Приятные спазмы захватывают Форда, он вцепляется в талию близнеца и пытается восстановить дыхание. Все его тело наполнено трепетным напряжением, оно на физическом уровне, где-то на уровне инстинктов — «У людей нет инстинктов, Стэнли» — требует продолжения.       Форд со стыдом чувствует, что взмок еще сильнее.       Стэнли под ним взвился, но брат был сильнее и держал крепко. Стэнли закрыл глаза, чтобы стало проще. В темном вакууме катастрофа ощущалась не так больно; насыщенной истомой, от которой дрожь проходилась по позвонкам, и приятно сводило ноги. Так горячо, так близко.       С противным хлюпаньем Форд поднимается и опускается снова, смазка между кожей пенится и щелкает. Он не может двигаться на Стэнли быстро — каждый раз, поднимая бедра, он дрожит, и с этой же дрожью медленно опускается. Он трогает себя в нижней части живота, под одеждой, насыщенный внутри до отказа, и сгибается, роняя голову, упираясь только сильнее в кровать под боком Стэнли, когда насильно упирается набухшим клитором в лобок, неумело и нескладно пытаясь уместить в себя слишком много.       Если открыть глаза, Стэнли увидит на себе брата, больного и слабого, неумело ерзающего у него на паху с неуклюжим — и жалким — усердием девственницы. Прежде, чем подумать еще раз, Стэнли сгребает его за ворот капюшона и насильно умещает под себя, пристраиваясь между ног и сразу двигаясь ближе, несмотря на трепыхание брата. Форд растерянно колебался, пытался выскользнуть оттуда и свести ноги, чтобы не дать увидеть ничего компрометирующего, но Стэнли был слишком зол, чтобы позволить ему.       «Ты это начал», — Стэнли держит его запястья и не без труда входит внутрь. Внутри горячо, плотно и тесно, и Стэнли прикладывает усилия, чтобы войти полностью. Внутренности Форда сопротивляются ему, но сам Форд сдавленно скулит, поджимая губы, отворачивая лицо куда-то вверх и не переставая неподконтрольно дрожать от напряжения. И все же, явно получая ожидаемое наслаждение.       Перед глазами плывет, но Стэнли видит отчетливо ту малую часть тела, которую соизволил открыть ему — и то в неведомой для Стэнли безысходности — Форд. Нога — в бинтах, ортезе и шрамах. Куче шрамов, ожогов и порезов, мелкие черные надписи, неизвестные символы. Три пореза таких глубоких, что темные бардовые отметины даже спустя года проваливают плоть внутрь. Стэнли смог бы распознать их наличие с закрытыми глазами, наощупь. Небольшая часть второй ноги в таких же ссадинах и отметинах. Открытый краем свитера низ живота покрыт старыми ранами сплошь и рядом, плотным полотном, среди которого нельзя было найти здоровый участок кожи. Даже пах тут и там изрезан.       Не говоря уже… Об очевидном. Вообще-то, на операцию не похоже. И женские гениталии были даже слишком аккуратными для кого-то возраста и комплекции Форда.       Стэнли ведет рукой под его одеждой, хотя Форд явно против, пальцы ощупывают рубцы и углубления. Он позволяет себе задрать свитер, чтобы проверить изменения верхней половины Форда, но их нет. А остальное увиденное не радует.       Вообще-то, еще секунда созерцания — и он выблюет предложенную Фордом отраву прямо на него.       Как же все плохо. Хоть плачь, да не поможет.       Брат под ним озлобленно шипит, ерзает и раздраженно приглаживает одежду на место. Он снова пытается вывернуться и свернуться так, чтобы Стэнли не рассматривал его, но близнец обещает так больше не делать и возвращается к работе.       Он толкается внутрь особенно сильно, что Форд забывает о выходке. Он выглядит изможденным, дыша часто и поверхностно, но его глаза закатываются и жмурятся от частых движений, он ощущает, как что-то настойчиво и чувствительно массирует напряженную плоть изнутри. Он почти не слышит тошнотворного хлюпанья между их влажных тел, мельком видит погружающийся до основания член Стэнли и задыхается, когда тот ускоряется.       Стэнли слышит чужое приближение — Форд дышит глубже, ребра широко расправляются, и он извивается, двигаясь ближе. Сбивчивые пальцы хватаются за плечи, он без разбору тянется к Стэнли, так, что слышно сердцебиение. Тот опускает лицо ближе к Форду, но близнец отворачивается от поцелуя. Ну, конечно. Какая грязь.       Форд не нуждается в брате, не нуждается в Стэнли. Он пришел за куском мяса с членом и ему плевать, что мясо это — пушечное.       Момент наступления оргазма ни с чем не спутать. Форд заставляет Стэнли двигаться дальше, чем быстрее — тем лучше, и сам замолкает и замирает, дыхание застревает где-то в широкой груди. По холодному телу волнами расплывается жар, и напряжение достигает своего пика. Он сжимается, впиваясь в чужую одежду, всхлипывая, пока его бедра и ноги бесконтрольно содрогаются; молящий скулеж вырывается из горла вместе с захлебывающимися вздохами. Он не может вырваться, даже если бы хотел, оказавшийся прижатым весом брата к кровати, пока тот продолжает двигаться в нем — коротко, крепко и до основания, до громкого хлюпанья между ними. Сладостная агония пульсирует во всем теле, разгорается по нервам, сжимает плоть Форда в теплых мурашках, пока он — сжимает в обволакивающих спазмах чужую. Он словно тонет, на этот раз в удовольствии и горячей неге.       Внутри Форда все сжалось еще плотнее, тягучая смазка стекала по бедрам. Стэнли двигался с трудом — в него вцепились до синяков, и Форд содрогался от довольства слишком сильно, чтобы его от себя отодрать. Шумное дыхание возвращается к нему через несколько глубоких толчков, в низу живота еще сворачивается блаженное напряжение; влажное нутро расслабляется, но реагирует чувствительно. Медленно, Форд разжимает пальцы и продолжает дышать расслабленно.       Стэнли продолжает неспешнее, вызывая тихие стоны; наружу, так что головка выскальзывает, истекая смазкой, и Форд ерзает, в слепой погоне за приятным ощущением тепла у холодной промежности. Внутрь, до конца, заставляя Форда снова сжаться от головки, упирающийся ему в самый конец. Свое он получил, очередь за Стэнли. Его собственный член пульсировал от напряжения, удовольствие и сладость, подернутые горечью, туманили разум, все плыло. Низ живота сводило от вожделения.       Стэнли держался за извращенски раздвинутые ноги, двигался в нем грубо и резко. Форд выгибался и умоляюще о чем-то шептал, в глухом голосе отчетливо слышались проступающие слезы. Он всхлипывал, вытирал глаза, держался одной рукой за простыни, другой — за изголовье кровати, но ногами крепко обхватил близнеца за бедра и скрестил их, чтобы даже остаточные судороги, вызываемые каждым проникновением Стэнли, не стянули Форда с его члена.       Напряжение во всем теле подходит к точке во плоти Стэнли и незамедлительно расцветает под кожей. Ярко, приятно, до сладкого тумана в голове, дрожи промеж лопаток. Он не успевает вытащить себя из чужого нутра и против воли заполняет Форда. Тому без разницы, он только выгибается навстречу, развязно позволяя свитеру оголить себя до ребер.       Стэнли видит отвратительные шрамы в проникающем через шторы свете и закрывает глаза прежде, чем его желудок взбунтуется — смотреть на изуродованное тело он не мог. Оргазм прошелся сладострастной волной, как горячее объятье с головы до ног, ненадолго заменив Джека Дэниэлса, плескавшегося вокруг мозга Стэнли, на медовую полынь. Но когда дрожь начала утихать, туман в голове прояснился, и холод коснулся плечей Стэнли, стекая сквозь него.       Он попытался оторвать от себя Форда, но тот не хотел отпускать еще несколько долгих мгновений. Опавший член выскальзывает, весь в белом и прозрачном. Сперма вытекает из щели следом, Стэнли заставляет себя не замечать этой дряни.       — …Стой, — он проскулил невнятно, так что Стэнли не с первого раза расслышал. — Не уходи…       Эта паскуда его не любит, нет. Внутри закипает злость.       Форд мнется в его кровати, подбирает под себя ноги, сводя колени, но не собирается уходить. Он стыдливо прикрывается рукой, хотя Стэнли видел все, чего ботаник так стесняется; а затем скользит средними пальцами промеж губ. Может, секунд десять ничего не происходит, и трезвый разум Стэнли, вернувшийся к нему, не спасает. Они уже зашли слишком далеко, хуже и быть не может.       Сученыш, как же я тебя ненавижу.       — Убери руки.       Стэнли бы придушить эту дрянь, но вместо этого он двигает Форда к себе, грубо и жестко отводит его колени от живота и запускает руку между ног. Форд изумленно вздрагивает и всхлипывает, но Стэнли не собирается терпеть его изменчивые выходки дальше.       Подушечки среднего и безымянного пальцев легко утопают в горячей слизистой, но Стэнли только захватывает из щели смазки и спермы и поднимает два пальца к лобковой кости. Стэнли отчетливо чувствует ее под зарубцевавшимся шрамом. Он пропускает между пальцами головку твердого клитора и возвращается к нему по кругу; колени Форда рефлекторно сжимаются, а сам он стыдливо выгибается вначале от краткого удовольствия, а потом — грязно, цинично и аморально — навстречу чужим пальцам, раздвигая колени и предоставляя себя всего.             Стэнли умеет работать пальцами вокруг женщин, даже не столь чувствительных и отзывчивых, как эта дрянь. Он крепко массирует основание, почти грубо, зажимая возбужденную головку между фалангами пальцев, заставляя все тело под ним судорожно вздрагивать, когда плоть проходилась аккурат между крупными костяшками. Ощутимо надавливал от сердцевины и расходился двумя пальцами по основанию половых губ, напрягая пальцы так сильно, чтобы те подрагивали.       Форд изредка всхлипывал от тихих стонов, которые не мог сдерживать, тонким голосом поскуливая в такт. Он реагировал так беззастенчиво и нагло, поддаваясь растекающейся внутри эйфории, выгибаясь навстречу до сведенных мышц, что Стэнли пришлось против чужой воли прижать его обратно к кровати и закрыть рот свободной ладонью. Они возились друг с другом тихо, но теперь настала пора бояться, что больной паршивец разбудит обитателей Хижины. Даже с закрытым ртом он не переставал стенать от судорог, которыми заходился от быстрого хлюпанья между ног, задыхаться слезами и ахать от приближения разрядки. Форд снова вцепился в Стэнли, будто боясь, что все резко закончится.       Ритм замедлился, выступившая смазка пузырилась между подушечками пальцев. Каждое движение вверх от мокрого влагалища до основания клитора, которое специально оттягивали чуть вверх, заставляло Форда неразборчиво шептать в жестко и жестоко затыкающую его ладонь и упираться напряженными ногами в простыни. Слезы стекали из-под очков по вискам, прикасались к пальцам, сильно сжимающим чужие челюсти.       Сука, его сейчас вырвет.       Стэнли ввел два пальца внутрь, сгибая их к шероховатой верхней стенке, и упираясь подушечкой большого пальца под капюшон клитора. Форда надолго не хватило — он постучал по руке Стэнли, предупреждая, и только ладонь на лице не позволила вскрикнуть, когда куда более сильные судороги, похожие больше на болезненную агонию или припадок, накрыли его от груди до кончиков пальцев. Изнывая и содрогаясь всем телом в чужих руках, Форд снова захлебывался слезами и стонами вперемешку с замершим дыханием.       Тягучая смазка липко застыла на Стэнли, вся его рука — влажная и холодная, и только три пальца продолжают оглаживать пульсирующий корень, один — снаружи, еще два — изнутри. Он блестит в тусклом свете от влаги, обильно покрывавшей всю ладонь, бедра Форда и его лобок. Под пальцами еще сокращаются мышцы; Форд вырывается из хватки Стэнли, и его сгибает пополам. Он хватается обеими руками за руки брата, чтобы тот только не останавливался, а сам судорожно плачет, вжимаясь в чужое плечо. Стэнли почти все равно: все, что он чувствует, это как обжигающие всхлипы оседают у шеи призрачным холодом.       Медленно, Форд перестает сотрясаться и хныкать, через силу отнимает негнущиеся пальцы. Стэнли тоже отнимает свою руку. В наступившей тишине, на фоне только колотящегося еще сердца, хлюпанье кажется постыдно громким. Форд отодвигается, и Стэнли видит его, как сквозь толщу воды. Все тот же недружелюбный и настороженный человек, если не сказать «чужак», стыдливо отводит глаза.       Стэнли с кривой усмешкой про себя замечает, что «спасибо» не дождется снова.       Сукин сын, что ты же сделал? Вопрос обоюдоострый.       Стэнли обреченно отмывает руки под шорох салфеток из его комнаты. Только он думает, что совсем ничего не ощущает, как внутренности наконец выворачивает наизнанку, и его тошнит в раковину терпкой и густой смесью алкоголя с желудочным соком. Слезы капают сами собой следом за тягучей слюной из горла. На периферии он слышит, как Форд проворно покидает комнату, тихий бег выдает только пряжка ремня, которую тот застегивает на ходу.       Бинго! Гений оставляет Стэнли наедине с этим дерьмом. Он вряд ли помог бы, но Стэнли не понимал, как можно быть настолько жестоким. Форд же понимает, что произошло, и что он натворил с ними двумя? И неужели после этого дерьма он просто продолжит буднично избегать брата?       Собственного брата, еб твою мать. Если бы отец был жив, он бы придушил Стэнли — и только Стэнли — за произошедшее. А Стэнли не стал бы его винить — он больше всего хочет придушить самого себя, а еще лучше — Форда.       Стэнли стошнило еще раз, и он подумал, что Форд после портала придерживается других моральных ориентиров. Что не делало его бегство менее жестоким относительно близнеца, конечно.       Из зеркала на Стэнли смотрела его оскверненная версия, покрытая синяками и красными следами от ногтей. «Циничный аморальный уебок», — глухо думает близнец о Форде.       Сейчас бы повеситься, но завтра очередь Стэнли мыть посуду.       На выходе из ванной он столкнулся с Фордом и вздрогнул — произошедшее не заставило Форда передвигаться менее тихо, сукин сын выплыл из темноты коридора, как тень. Легкой рукой он взял Стэнли за подбородок, отвернул в сторону, направил одно из своих ебаных изобретений в висок, и ночь для Стэнли оборвалась. Легко и слаженно, секунды за четыре.       Новый день, новая боль в новом месте. Стэнли не удивлен, ломота давно сопровождает каждое пробуждение.       Очередной день неотличим от других: он готовит детям, моет посуду, разводит туристов на деньги, прикрикивает на Венди, чтобы не сидела в телефоне, гоняет Зуса от автомата к автомату, жалуется на непонятно откуда взявшиеся синяки на теле и мельком видит Форда, избегающего людей, как и обычно. Но почему-то сегодня — даже слишком часто снующего из своей лаборатории в подлесок.       Последний автобус уезжает с туристами, Стэнли закрывает Хижину Чудес и со скептичным любопытством следует за Фордом в сумерки. «Как же легко он двигается», — думает с ироничной завистью, идя тропой к месту, где они с детьми сидят у костра и рассказывают страшилки.       — Чем занят, гений? — Стэнли подходит к стоящему у каменного круга брату, думая, не слишком ли он близко к этой зловещей недотроге сегодня? — Спрашиваю из вежливости, — добавляет хладнокровно.       Форд в его сторону даже не смотрит — он равнодушно вытаскивает из кассеты пленку и кидает в груду такого же хлама. Среди него исписанные и мятые листы, комки других пленок, картон и обертки от еды, неизвестная сломанная конструкция из дерева, целая книга старых, рассыпавшихся гербариев, просроченная на тридцать лет коробка чая. Форд кратко наклонился, и мало-помалу занялось кострище, от которого Стэнли предусмотрительно отошел, а Форд — остался на самой границе с ожогом, пока брат, не подавая признаков заботы, не оттащил его за руку.       Пламя хрустело бумагой и дымилось занявшейся кассетной пленкой чуть ниже человеческого роста.       — Сжигаю мусор, — бесстрастно ответил Форд и пожал плечами.