Яркое пламя

      Он хромает, но всё так же упорно идёт вперёд. Только вот в голове мечется ужасающая, сводящая с ума мысль. Эта мысль словно раненая птица бьётся о своды черепа точно о клетку. Он хрипит, почти рычит от бессилия и гнева. Всё не должно было быть так. Не должно быть все так. .       А после находит нужную фигуру и рычит от ярости ещё сильнее. Его копия валяется неподалёку, вся в крови, еле дышащая, еле в сознании. Джон хмурится, сплевывая кровь и мимолётно смотря в небеса. А те налились кровью, заволокло тёмными чёрными тучами так насмешливо горько...О, он знает свою роль, знает, что должен сделать и чего не должно было произойти ни за что. Он бессилен и Джон это знает тоже. Знает, потому что магии в его теле больше нет, он не сможет ничего сделать даже если пожелает. Попусту не будет ни сил, ни живых союзников. Он один, среди горы трупов, обломков, всё ещё живших монстров и двойника , что всё ещё находится на грани сознания, но хотя бы живой. Ну и на том спасибо, последний рывок на отмотку времени не хотелось бы делать. Да и не факт, что после он бы вообще смог дожить до этого момента.       Он падает на колени рядом, не заботясь больше о состоянии своего костюма. Некогда... И это больше не важно на самом деле. Хотя пачкать белое ещё сильнее всё ещё чертовски жаль. Подползает ближе грубо хватает за худое изможденное лицо, что всё ещё пытается щурить глаза и вздохнуть. О да, упорства его двойнику не занимать, и это,пожалуй ещё одна похвальная чёрта... Если не единственная. Потому что его двойник все ещё глупый, доверчивый, всё ещё неосознавший себя, а потому лишь вызывающий жалость. Но в данной ситуации он единственный кто сможет спасти этот несчастный мирок... А после и всю вселенную.       Джон может и делает вид, что ему всё равно. Может и строит из себя невесть кого, всезнайку, ублюдка. Но на вселенную ему не плевать, ни тогда когда он дал обещание её сохранить. О, Джо явно будет расстроен методом сохранения ... Если вспомнит, конечно, о нём после. Быть может, воспоминания и вовсе сотрутся, что скорее всего и случится. Он раздирает губы в улыбке, безумной, уставшей, кровавой, но всё ещё улыбке. —Ну же, красотка, не закрывай глаза, ты мне ещё нужен, —почти выплёвывает в чужое лицо, грубо проводя большим пальцем по ссадине на щеке, заставляя копию чуть застонать и ещё сильнее раскрыть глаза от боли. Мироходец же ухмыляется, надавливая сильнее. —Джон, —двойник выдыхает, обхватывает его сползающую руку к груди и слабо сжимает, даром , что сил не осталось.       Джон же концентрируется, нащупывает остатки своей искры, почти своего сердца... Это единственное, что он может сделать, единственное, что может подарить вселенной и единственное как может отблагодарить за давнюю помощь. ... Даже если Джо ничего и не вспомнит... Грустная правда о которой волноваться сейчас не стоит. Да и не стоило. Но Джон слишком прикипел к этой птичке, ... Так же как и к своей непутевой копии. Но этого он никогда не признает, даже под страхом смерти.       Мироходец давит на чужую грудь ещё сильнее, сплевывает кровь на руку. Не обращая внимание на то как Лололошка беспокойно заерзал, попытался остановить его руку, точно подсознательно ощущал... Нет, знал, что планирует сделать Джон. —Будь добр, заверши нашу работу, —только и говорит Джон, не глядя в чужие расширившиеся глаза.... А после раздаётся тусклое оранжевое сияние.       Ах, его искра почти мертвая, но её жизненной силы и силы в общем хватит. Должно хватить. Лололошка завидев это задергался в конвульсиях, что-то пытался пробормотать, но вместо внятных слов наружу вырвалось лишь бульканье. Но было понятно сразу двойник в панике, потому что пытается сжать его руку крепче, отстранить, только как жаль, что сейчас он слишком слаб. —Ну же, не дергайся. Не усложняй мне мою работу. Будь добр, замри, —Джон уже начал раздражаться. Этот несносный глупый мальчишка его раздражал. Вот правда ребёнок, неосознавший ничего. Ему бы друзей находить, в полях копаться, да приключение искать. И как же копии далеко до него—Джона Дейви Харриса. Но ничего, глядишь уму когда-нибудь научится... Может быть. Но Джон не уверен. —Не... Смей. ... Делать... Глупости, —двойник хватается за его пиджак ещё больше пачкая кровью, после сам сплевывает сгусток и чуть ли не закатывает глаза. Джон лишь кривиться, да глаза бы ещё закатил, если бы мог. И кто из них идиот? —Не усложняй мне... Работу, —шипит он одним резким движением вдавливая собственную искру в чужое тело.       Тело дергается, запрокидывает голову ударяясь о землю, сдавленно хрипит, но даже тогда всё так же упорно пытается уцепиться за его руку. Вот же упёртый болванчик. Ну ничего, не с такими справлялся.              Сияние становится ярче, по виску Джона скатывается капля пота. Он болезненно стонет заваливаясь вперёд, но тут же одергивая себя. Ещё чего. Его смерть должна быть более благородной. Более поэтичной что-ли... Он уже даже не говорит о величии .       Чтож, остаётся надеяться, что мать справится... Ну и копия, разумеется. Но у копии и нет прав на ошибку. Не тогда, когда он буквально жертвует собой ради всего этого балагана. А ведь всё было бы проще, если бы люди не были столь глупы, доверяя лживым богам. Глаза им на что... И мозг. Ах,точно, Джон всегда забывал, что люди мелкие мерзкие твари, так слепо идущие за кем попало. Зато истинных богов изгоняют прочь.       Тело слабеет, перед глазами всё темнеет и тут же вспыхивает яркими пятнами.... А искры сливаются воедино. Он безумно скалится, чуть ли не смеётся. Да наверное сдавленный хриплый смешок всё же вырывается, становясь похожим больше на скрип.       Ну же, ещё немного.       Он не видит как Лололошка резко, точно наполненный силами поддаётся вперёд, пытаясь ухватиться за его фигуру, прекратить всё это безумие. Он не знает, что в груди двойника боль адская разливается и это далеко не от влияния искр, не оттого, что сила его наполняет чудовищная, не оттого, что чужая жизнь сливается с его жизнью... А потому что больно видеть мучения, больно ощущать их... А ещё больнее сознавать. —Выполни... Долг, —хрипит Джон, наконец расслабленно улыбаясь. Наконец отпуская контроль и видят как искра начинает залечивать чужие раны, как тело окутывает золотое сияние.       Он лишь успевает подумать о том, что мать более не должна его тревожить. Он ведь выполнил свою часть многовековой сделки. Теперь Джон не её вассал, не её верный спутник, не её глаза, уши, голос и руки. Теперь он свободен. Мать исполняет обещания, он знает это точно.       В последний миг, когда руки Лололошки пытаются ухватиться за падающую фигуру. Эта самая фигура трескается на множество маленьких осколков и тут же превращается в маленькие ядовито-желтые искры. Мироходец лишь успевает коснуться этих искр, успевает только заключить их в призрачные объятья , пока они тоже не пропадают.       Его окутывает безумие, страх, паника. Эти ощущения иглами впиваются сперва в ладони, после в предплечья, спускаясь к туловищу и ногам. Иглы пронзают его душу, зашивая грубыми стежками раны, хотя наверное лучше бы не зашивали. Пусть бы кровоточили, он бы сам разодрал их пуще, только бы не ощущать этого всего. Но Лололошка ощущает чужую силу, ощущение уже ставшей родной ауры, чужое яростное тепло, почти безумное и вечно привлекательное.       А ещё он ощущает, как его сознание наполняется чужими воспоминаниями. Память ложится в голове тяжёлым грузом. И от этого хотелось выть сильнее, потому что чувств к этому раздражающему двойнику становится всё больше. Но двойника больше нет...       Почему нет? Разве теперь они не едины? Нет, не едины... И Лололошка это знал точно.       Он скрипит зубами, поднимается на дрожащих ногах, взирая с безразличием на монстров, почуявших его. Ему плевать на них, как и на этот мир. Почему-то и на свой мир тоже ему вдруг стало плевать. Холод разливается в груди ледяным озером.       Лололошка стискивает в руке меч, другой рукой он стискивает кофту на грудной клетке, желая впиться руками в собственную искру, вновь разделить её напополам, только бы жил этот ублюдок. Только бы вновь раздражал своими ублюдскими шутками, подколами и флиртом. Только бы вновь нахально улыбался и обзывал его идиотом. ... Только бы вновь крутился рядом, портя остальным жизнь. Ах... Он слишком к нему привязался, нашёл что-то родное, что-то знакомое.       А после в памяти всплывает ещё одно воспоминание... Ах, вот оно что.       Это воспоминание становится слишком острым, ещё более острым чем все прочие. Такое родное, знакомое, трепетное.... А потому, ещё более болезненное. —Я выполню твой долг... Нет, наш.       В словах его лишь уверенность, не скрытая ярость и отвращение.       Он делает шаг вперёд, а сам думает о том, что нет, ничерта не отделается этот ублюдок такой лёгкой смертью, нет, не потеряет он его вновь, как потерял много столетий назад. Всё сделает, только бы тот вернулся. Даже если придеться ступить в мир мёртвых.