Хочу тебя ᴨоᴩᴀдᴀʙᴀᴛь

      Прихожая встречает необходимой тишиной и уютом. Арсений об этой тишине мечтал последние часа два — так он думает ровно три целых восемь десятых секунды, а после преувеличено громко вешает свою укороченную, белоснежную парку на вешалку.       Пространства мало, а Антон длинный и большой, не задеть его с крайне недовольным видом — что-то невозможное. Бицепсы его эти, рост два метра, всего остального в достатке.       И это, обычно дарящее восхищение с возбуждением на пару, ощущение чужой силы, сейчас так злит и вымораживает, что просто не остаётся никаких нервов — Арсений на грани нервного срыва.       Мало того, что его благоверный придурок, так ещё и:       — Опять перчатки твои эти потные-вонючие по всему дому, как гирлянды, развешены! Ну вот зачем поверх шарфа? Другого места не нашлось?       — Тебя какая вожжа в задницу укусила сегодня? — Антон следом за ним идёт, подходя ближе и забирая свои боксёрские перчатки. — Чё разорался опять?       — Не «чё», а «что»! Не чёкай! — Арсений губы дует невольно, наблюдая со всё больше накаляющимся гневом, как его несчастный шарфик плюхается на пол, нечаянно сорванный с крючка.       Руки в боки — единственное верное сейчас решение, лучше пусть тут будут, чем начнут колотить Антона по его покатым плечам.       — Я вообще с тобой разговаривать не буду в подобном тоне. Иди поори на кактус. Или закуси! — Антон бросает небрежно, разворачиваясь на пятках и двигаясь в сторону выхода.       Вздох застревает где-то в горле, горький и отдающий кислотой, такой, когда истерика уже не просто на подходе, она уже стучится в дверь.       — Если ты сейчас хоть шаг от меня сделаешь, Антон! — в спину уходящему прилетает шапка с помпоном, потом ещё одна, а сверху шарф, для надёжности, тот самый, варварски скинутый на пол. — Ты куда собрался? Дальше со своими боксёрами квасить? Они тебе дороже меня?       — Да какие боксёры? Какое квасить? Я не пил даже! — Антон, судя по тону, медленно выходит из себя, останавливаясь в двери. — Я уже всё сказал, — и всё же выходит прочь.       — Антон!       Соседи и так на них волками вечно косятся, — слишком громкие и молодые для этого пенсионного, но зато очень чистого и ухоженного района, — а сейчас и вовсе, наверное, порчу наведут на «сдохнешь послезавтра», но Арсению так плевать. Он шипит разъяренным котом, следом с места срываясь и цепляясь за шлёвку брюк, цепко так, за первое, что под пальцы пришлось.       — Что? Что «Антон»? — тот вырывается из хватки, разворачиваясь лицом к лицу и всё ещё сжимая в руках перчатки. Прорычав что-то совсем невнятное, швыряет их куда-то за спину Арсения, заставляя вздрогнуть от замаха сильной руки — их он никогда ещё не распускал, но и подобных скандалов, как сегодня, не случалось. — Ты припёрся ко мне на тренировку, закатил скандал при тренере и парнях, а сейчас ещё повышаешь на меня голос, обвиняя в какой-то хуйне, которой я даже не делал! Что тебе нужно?       Нежнейше голубые, ну просто ангельские, глаза, сейчас просто из орбит от возмущения повыпадают — Арсений в словах теряется, дёргано и растерянно, то хмурясь, стараясь снова занять ведущую в скандале роль, то в момент весь лоск теряя, будто у него прямо во время выступления отобрали пуанты.       Что же ему нужно? Почему-то от этого вопроса румянятся бледные скулы. Вместо вразумительного ответа — хрипящий возмущением вздох:       — Хватит орать! Тебя весь дом слышит! И это я ещё обычно истеричка? — облизываясь рвано и самую малость задумчиво: а что ему действительно нужно с самого утра? И почему от нависающего и разъяренного Антона подгибаются колени?       — Ты дурак? Я даже голос не повышал, — Антон глаза закатывает, разводя руками. — Арс, — он выдыхает шумно, плечи ладонями накрывая, ловя взгляд, — что на тебя нашло сегодня? Ты не выспался, плохо себя чувствуешь? Болит что-то?       Вместо очередной гневной тирады — шмыг, пронзительный и чересчур наигранный наверное, но Арсений делает это невольно. Перехватило горло.       — Я утром смотрел тебя… в Тик-Токе… фанаты опять эдиты нарезали… — скашивая взгляд.       — Ну? — Антон даже голосом смягчается. — Опять надумал себе что-то? Родной, ну что такое? — он пальцами за подбородок перехватывает, вынуждая снова на себя смотреть.       Нижняя губа краснеет из-за жесточайшего на неё нападения зубов, Арсений нервничает и всё-таки головой дёргает, давая себе больше личного пространства и пытаясь собраться с мыслями.       — Нет… обычный эдит. Нарезки боёв и твои тренировки из сторисов, где ты грушу бьёшь свою эту…       — Так, хорошо, — Антон кивает понятливо, улыбаясь едва заметно. — И? Поделишься со мной? Что не так? Я правда не понимаю, почему ты такой взвинченный сегодня…       — Я не знаю! — Арсений и правда себя на какой-то пороховой бочке чувствует, участливость и спокойствие Антона иррационально нервируют только сильнее, и он ощетинивается, переводя взгляд куда-то на крючок, туда, где несколько минут назад висели те самые злополучные боксёрские перчатки. — Просто… — вздыхая. — Просто, наверное, мне… Я в себе… о себе. О себе кое-что понял новое. Наверное. Но это неважно! Отстань, — руки вперёд вскидывая на крепкую грудную клетку, пытаясь с места сдвинуть хоть на миллиметр, чтобы протиснуться в гостиную.       — Размечтался, — чужой тихий смех бесит ещё сильнее, но злиться по настоящему на Антона не выходит. — Арс, посмотри на меня, — тёплые ладони накрывают скулы. — Ну что? Расскажи мне. Мне ведь правда не всё равно. Я люблю тебя. Помнишь? Что опять в твоей светлой голове?       У Арсения в голове космос, именно поэтому он выдаёт даже не до конца логичную цепочку даже для самого себя:       — Вот именно! В этом и вся проблема! Что ты меня любишь и никогда не ударишь! — моргая шокировано с осознании. — Господи… в смысле не ударишь, я не это имел в виду, я… Я не об этом! Я не знаю… Антон, отойди! Ну пожалуйста! — толкаясь нервно, но всё без толку: эту гору с места не сдвинуть.       Антон смотрит с полминуты абсолютно потеряно, моргает пару раз, а после смеяться едва заметно начинает, видно, что пытается держаться.       — Чего? — переспрашивает он. — Арс, я… не понимаю. Ты хочешь… что? — и брови заламывает трогательно так. — Не отойду. Ну куда я от тебя отойду, а? Я не хочу.       Арсений наверняка сейчас похож на ту красную птичку из «Angry birds» — при чём всем! Он толкается пуще прежнего и аж запыхаться успевает от того, что всех, абсолютно всех его силёнок не хватает даже на то, чтобы Антон хотя бы покачнулся.       — А я хочу! От тебя потом вообще пахнет! — проглатывая абсолютно нагло факт того, что именно из-за него Антона и не заскочил в душ после тренировок. — Ходишь тут, вонючка! И перчатки твои вонючие! Я тебя всё злю, а всё без толку! Ни разу даже по заднице за все отношения не хлопнул! Я балетом занимаюсь, у меня ноги сильные! Я не хрустальная кукла!       Антон аж в лице меняется на первых словах. А после так и остаётся стоять истуканом, глядя куда-то в пустоту, сквозь Арсения.       — Воняет? — он глазами хлопает, всё-таки делая несколько шагов назад, воздух едва заметно тянет и хмурится. — Хорошо, извини… Я… пойду в душ, извини, не хотел, чтобы… — запинается через слово, а с ним такое вообще редко бывает — похоже, действительно перебор. И разворачивается в сторону ванной, больше ни слова не произнося.       — Подожди! — голос в фальцет срывается, и Арсений наконец-то выдыхает ровно и спокойно, не смотря на то, что нервная дрожь тело вообще не щадит. — Подожди… мне нравится, как ты сейчас пахнешь. Мне нравится. Подожди. Я просто… я правда уже не знаю, что тебе сказать, чтобы ты просто… ну, позлился на меня? Чтобы захотел… — руки разводят в полном бессилии. — Наказать? — спрашивая больше у Вселенной, чем у Антона, глаза плотно зажмуривая до звёзд под веками. — Отшлёпать может… Ты правда мыться идёшь потому что мне «воняет»? — носом снова шмыгая. — Мне не воняет, я люблю… я… Я же тебе говорил, что это заводит!       — Арс… я… — Антон выдыхает шумно. — Я тебя совсем не понимаю, правда. Чего ты хочешь? Чтобы я разозлился? Наказал тебя за поведение? Ты говоришь, что от меня воняет, а потом говоришь, что уже всё нормально… — он копирует жест, разводя руки в стороны. — Ну что мне сделать? А? Я просто хочу, чтобы ты говорил прямо о своих желаниях. Зачем… всё это… Ты ведь за словами вообще не следишь… Как мне понять, что ты хочешь?       Уши горят так сильно, что их ладонями прохладными накрыть хочется, робко и позорно сдуваясь — не умеет Арсений, как в рейтинговом порно, слово за слово, конфликт за конфликтом, и вот тебя уже перегнули через диван. В реальной жизни всё куда сложнее, а у Арсения с соблазнением, видимо, вообще тяжело. Существуй такой экзамен, получил бы кол.       — Извини… — он выдыхает, головой качая расстроенно, искренне жалея, что вообще всем этим загорелся и обидел. Не хотел ведь, нёс всё, что на язык шло в попытке нарваться. Всё, как всегда. — Я это просто так сказал, думал ты разозлишься… извини, я дурак…       Антон вздыхает:       — Ты не дурак, не неси херню. Ты правда хочешь, ну… чтобы я тебя отшлёпал? — он брови вскидывает. — А чего прямо не сказал? Я бы и так согласился, не обязательно было заваливаться ко мне на тренировку и устраивать сцену при мужиках… чудик.       Когда огонь перекидывается на щёки, Арсений понимает, что задумка действительно абсолютный бред и он уйдёт под землю уже вот прямо сейчас, до продолжения не доживёт.       — Я не планировал устраивать сцену… просто ты хлопнул этого своего… Эда, а меня даже пальцем не трогаешь! В общем, ладно, правда прости, — отвернувшись от Антона, Арсению становится легче.       Он с пола головные уборы с шарфом поднимает суетливо, чтобы чем-то себя занять, лишь бы переключиться полностью, забыть, как самый желанный, но страшный сон.       — Арррс, — Антон гласную протягивает в имени рычаще, в один шаг рядом оказываясь и к себе притягивая, обнимая со спины. Горячий поцелуй ложится на шею. — Ну подумай сам, как я могу тебя… «трогать пальцем», если ты об этом не говоришь? Неужели ты думаешь, что я бы просто с нихуя взял и начал тебя… наказывать? Родной, ну мы ведь уже давно прошли ту стадию, когда боимся сказать друг другу о своих желаниях. Мы ведь могли спокойно это обсудить, решить, чего хотим мы оба и… до какой степени, да? — ещё один поцелуй пускает по коже мурашки. — Мы ведь не в дешевом порно.       — Да я просто… — мысли в голове сбиваются заполошно от горячих касаний, хочется поежиться от приятной щекотки, но Арсений стоически терпит, только хихикая вскользь. — Ну ты меня даже во время секса ни разу не шлёпнул, Антон! Я думал… может тебе такое не нравится или надо какую-то вот ситуацию придумать, чтобы ты… раскрыл свой потенциал, я не знаю! Я читал много статей на эту тему… Они все, похоже, недейственные…       — Какие статьи, Арс? — Антон фыркает смешливо. — Дело не в «не нравится», а в том, что я бы в жизни себе такого не позволил, пока ты сам мне прямо не скажешь. Я ведь тысячу раз просил тебя говорить со мной. Ну что в этом сложного? Я люблю тебя и никогда не стану осуждать за какие-то желания. Хочешь отшлёпания — хорошо. Только говори, словами через рот.       — Ну это же уже не интересно! — Арсений в объятиях умиленно разворачивается, вскидывая в насмешливом возмущении голову, задирая свой гордый, надкусанный нос. — Мы не ссоримся, ты в хорошем настроении, не рвёшь и не мечешь, ну какое теперь наказание? И отшлёпывание это… Наверное это только в порно и эдитах с тобой так… — не находя слов для объяснений. — Но эдиты правда… ух… Да все с тобой «ух». Я все сохраняю…       Антон глазами хлопает:       — Так я не понял, ты хочешь, чтобы я тебя выпорол или нет?       Арсений хлопает в ответ. Только по чужим плечам, снова вскипая от вселенской несправедливости.       — Господи, Антон! Я хочу, но я не хочу говорить, что я хочу, чтобы это было как бы по согласию, но это согласие как бы по умолчанию! «Хочу» всё портит, ты что не понимаешь?       — Нет, я правда не понимаю…       — Антон! — унылый вой слышит не только двор, но ещё и окрестности. — Я хочу! Но я хочу грубости! Да ёмае, Антон! Ну, Антон! Ну ты же умный у меня!       — То есть как что, так я тупой спортсмен, а как понимать твои намёки — я умный? — хмыкает Антон. — Сынок, а ты не прихуел?       У Арсения покер-фейс такой мощный, что даже лицо начинает болеть от этого тотального негодования. Он ещё раз для надёжности стукает кулаками по широкой груди, сопит громко и натужно, брякая абсолютно несчастно:       — Господи, я просто хочу чтобы ты взял меня силой… чтобы это было так, как будто я этого не хочу, но я хочу! Это же наказание, ну! Хочу почувствовать себя наказанным, чтобы ты доминировал! Ай, Боже, всё, я не умею объяснять, окей!       Антон смеётся до морщинок-лучиков вокруг глаз.       — Родной, я тебя понял, правда. Просто… я идиот, извини, — он лбом своим в лоб Арсения вжимается. — Я ведь могу наказать тебя не злясь на тебя при этом на самом деле, а? Если хочешь такое попробовать…       У Арсения брови несчастно заламываются, пока он в глаза Антона преданно и долго смотрит, пытаясь хотя бы попытаться представить себе такую ситуацию, когда Антон играет гнев — получается комично.       И всё же почему не попытаться, да?       — Я бы хотел… очень сильно… — по коже мурашки ползут, и Арсений выдыхает сковано, не зная, что ещё и сказать.       — Вот и славно, — Антон чмок на носу оставляет. — Пойдём в душ, а после вернёмся к этому разговору? Ну… Или не разговору. М-м?       — Пойдём, дорогой… — поглаживая лояльно по сильному предплечью.       Конечно после душа всё это мысленно перенесётся и забудется, как например та же покупка новой пепельницы — Антон до сих пор отряхивает сигареты в пластиковой стаканчик. Подумать только, взрослые, зажиточные люди.

***

      Когда с душем покончено, они оба возвращаются в комнату, уставшие после тренировок и счастливые, потому что вместе. Совместные выходные вообще явление не частое, но проводить их рядом всегда одно удовольствие.       — Ну… что? — Антон начинает неуверенно, переминаясь у шкафа с ноги на ногу. — Хочешь продолжить наш разговор?       Если бы они были в какой-нибудь мультфильме, Арсений бы сейчас озадачено замер в воздухе в сантиметре от матраса, но это жизнь, так что он приземляется прицельно на кровать, довольно потягиваясь с одним только полотенцем на бёдрах. С этого ракурса на Антона смотреть вообще одно удовольствие — мышцы багрятся и перекатываются, облюбованные комнатным светом, высокий такой и широкоплечий, ну просто одна сплошная сердечная паника.       Вот только любованию мешает всё то же недоумение.       — Про пепельницу? Или… — пришёл черёд Арсения тупить, он понял.       — Ты ведь понял, о чём я, — Антон глаза закатывает, укладываясь рядом на кровать и раскрывая руки, зазывая к себе во объятия. — Расскажи мне, чего бы ты хотел, а чего нет. Хочу заранее знать всё…       Арсений в эти сильные тиски заползает с самым блаженным и довольным видом — никогда и ничего с собой поделать не может. Нищенка и нищенка, зато любит и любим в ответ.       — Де я вроде… не скажу, что прям чего-то не хочу… — бубнить подмышку самое то, Арсению нравится, кусаясь мягко и тихо продолжая: — Мне хочется… И того, о чём мы говорили, и… может придушишь? Ну, если захочешь… я может немного совсем сопротивляться? Иногда… взбрыкнуть там, дёрнуться… А ты не ведись… всё очень сложно, да?..       — Всё нормально, милый, — Антон сопит ему в макушку, оставляя пару поцелуев. — Я люблю тебя, помнишь? Мы попробуем, но если что-то не так или я переборщу, пожалуйста, скажи мне остановиться. Я не хочу причинять тебе боль… Я ужасно не сексуальный дед, я знаю.       — Ты не дед и ты очень сексуальный! — Арсений смеётся уже неприкрыто, заинтересованно взгляд исподлобья поднимая и шепча уже с абсолютно другой интонацией, игривой и полной предвкушения: — Может тогда стоп-слово?       — Капибара?       — Капибара, — кивая важно и не удерживаясь: прикусывая с пакостливой усмешкой сосок.       — Ауч, — Антон смеётся в ответ, подталкивая его в плечо и нависая сверху. — Ты же в курсе, что просто отвратительно себя сегодня вёл? Думаю, пять шлепков будет достаточно, м-м? — он ноги с кровати скидывает, принимая сидячие положение и хлопая себя по коленям. — Иди сюда.       Внизу всё таким жаром сводит резко и ощутимо, что Арсений от неожиданности давится вздохом, на кровати приподнимаюсь неверяще и прикусывая нижнюю губу: с одной стороны хочется послушаться безоговорочно, а с другой — он же сегодня «плохой мальчик» по всем канонам порно-жанров?       — А почему пять? Чего не три? — выдыхая томно и всё-таки подползая на коленях ближе, всматриваясь с нескрываемым восторгом в родные глаза. Кажется, что-то действительно получается.       — Десять, — хрипло отвечает Антон, кивая на свои ноги, — я жду, Арсений.       Очередная насмешка застревает в горле невнятным стоном, растерянным и немного вопросительным, но вопрос этот скорее риторический: «почему меня кроет?».       Колени Антона под поджатым и напряженным животом ощущаются такими твёрдыми, и Арсений куда-то в простыни выдыхает, устраиваясь поудобнее и чувствуя, как с бедёр немедленно ползает полотенце из-за развязавшегося узелка — такое оно самостоятельное.       — Это был нечестный приём… — выдыхая полушепотом с наигранным укором. Арсений за подобный голос Антона умереть готов, не то что на бёдрах распластаться.       — Каждое слово — плюс удар, — хрипло шепчет Антон, проводя рукой по открывшимся ягодицам. — Мне нравится, как ты смотришься с такого ракурса.       Первый удар, слабый, но ощутимый, прилетает неожиданно, ложась на одну из половинок и вынуждая дёрнутся. А ещё простонать, слабо и судорожно, привыкая к ощущениям и покрываясь цыпками от грязной похвалы, а ещё от выверенности и вложеной силы — Антон ведь наверняка сдерживается, а у Арсения уже ягодица покалывает и горит.       И ему это нравится. Настолько, что член твердеет и крепнет. Ощутимо упираясь в радушно предоставленное бедро.       — Хороший мой, — Антон улыбается, трёт место удара и бьёт снова, в этот раз сильнее и ощутимее, а затем ещё раз в то же место.       Это вскрик зарождает, сиплый такой и плаксивый, Арсений никогда не думал что способен на такие звуки. Ему больно, но этот дискомфорт приятный до дрожи, в момент невыносимый, а потом, когда широкая ладонь отстраняется, хочется снова и снова — и он на месте извивается, на коленях привставая, чтобы член поудобнее притереть, творит, что вздумается, только лишь бы пытка эта не заканчивалась никогда.       А Антон и не думает останавливаться. У него удары выверенные такие становятся, хлесткие и жгущие кожу до вскриков. Он второй рукой поперёк тела перехватывает, не давая уйти от этой пытки, замирает на пару секунд, растирая пылающую кожу и бьёт снова.       Ягодицы немеют, будто теряют чувствительность, но на самом деле — нет. Вообще нет. Они чувствительны настолько, что Арсений ощущает разогретой и пылающей кожей касания сквозняка так, будто ветер лапает его так же уверенно и хватко, как Антон. На заднице наверняка горят чёткие следы его ладони, контур за контуром, и член от этой мысли смазкой совершенно беспардонно и извращённо на ноги капает, мажет головкой, размазывает скользкое и липкое по коже — Арсений буквально течёт, хныча под сильной рукой в попытке притереться получше, обрести хоть немного мнимой свободы, позлить своеволием.       — Тебе… нравится? — сбиваюсь во вздохе и пряча лицо в сгибе локтя, показательно вильнув разогретыми до красна бёдрами.       — А разве может быть иначе? — хрипло уточняет Антон, прикладываясь широкой ладонью к ягодице в… Какой там уже по счёту раз? Арсений не помнит, не понимает.       В голове такая сладкая дымка, мысли затапливает, мешает даже связно говорить, тело в момент тяжелым таким становится и Арсений сильнее вжимается членом в сильные бёдра, уже такие мокрые от его же прекама. И это грязно так, что очередной стон сдержать просто не получается, когда тело довольно гнётся, а руки вперёд ускользают по простыни, больше не служа опорой для головы, впиваясь подрагивающе в простыни.       — А почему тогда… не говоришь? — стервозная предъява несколько портится из-за плаксивых всхлипов, когда Арсений в очередной раз ноги зажимает, прикрывая нежные места, когда хлопки пальцами нечаянно или намеренно тонкую кожу внутренней стороны бедёр задевают, когда весь дух выбивают подобной неаккуратностью. — Поговори со мной!       — Хорошо, поговорю, — Антон ладонями горящие ягодицы бережно массирует, давит пальцем на вход, дразня и распаляя. — Я хочу, чтобы ты слез с меня, встал на колени и отсосал мне. А после я наклоню тебя раком прямо у подоконника, чтобы все проходящие мимо окон люди могли видеть как тебе хорошо.       Вздох застревает где-то в глотке, глухой и плаксивый, и говорить в момент так сложно становится, тяжело, отчётливо чувствуя, какая вязкая слюна во рту и как подрагивает кадык в бесполезных попытках её сглотнуть — от одной только мысли о члене Антона её слишком много становится, и Арсений шепчет так сипло в простыни, добивая себя окончательно чёртовым уточнением — Господи, лучше бы он молчал:       — И… придушишь? Своими сильными руками… меня… — на четвереньках пытаясь приподняться и слабо всхлипывая от приятного дискомфорта внизу: отшлепанные ягодицы так покалывают приятно и горят, что у Арсения член предательски смазкой истекает.       — Я подумаю, — улыбается Антон, помогая сползти со своих колен и глядя так нежно, что в голове не укладывается, как он может звучать настолько грубо и при этом смотреть вот так. — Давай, я жду, — он ноги призывно разводит, чуть съезжая с края кровати.       Арсений бёдрами в стороны разъезжается, даже не на пятки садясь, а просто на пол, жмурясь блаженно от прохлады ламината, выдыхая так рвано и призывно, что член напротив дёргается, наливаясь соблазнительно крупной каплей предэякулята на самой уретральной дырочке — не потянуться за ним и не высунуть жадно язык, слизывая солоновато-терпкий вкус выше его сил.       И Арсений лижет, раз, второй, облизывая его весь, как леденец, не жалея слюны, щёки в потёках блестящего пачкая и соскальзывая ниже, к мошонке и яйцам, чтобы рот пошире открыть и игриво вобрать, поперекатывать языком и погреть горячим дыханием. Пока пальцы в бёдра впиваются до броских царапин, втирая собственную, накануне натёкшую, смазку в горячую кожу, отрываясь, чтобы и по ним пройтись широким мазком языка, чувствуя теперь мимолётно и свой вкус.       — Так понравилось меня шлёпать, да? Очень понравилось… — с улыбкой кусаясь.       Дразниться и испытывать терпение Антона приятно до мутнеющего взгляда.       — Арс… — Антон то ли стонет тихо, то ли рычит, откидываясь назад и ловя опору одной рукой, а вторую вплетая Арсению в волосы, вынуждая вернуться к члену, толкаясь бёдрами вверх. — Прекрати меня дразнить, иначе я за себя не отвечаю.       Пунцовая головка по приоткрытым в тихом поскуливании губам так сочно мажет, пачкая вязким и тянущимся ниточками, такими горячими и стягивающими кожу — хорошо.       Арсений взгляд невменяемый уже на Антона вскидывает, почти скалясь пакостливо от миллиона невысказанных слов и такого же количества эмоций — тоже хорошо.       А потом ещё ближе между бедёр въезжает, глаза мимолётно закатывая от болезненно натянувшей волосы у корней хватки, чтобы щекотно и мокро облизать живот, цепляя языком кубики пресса и чуть ли не мурлыча от довольства — Арсений от чужой силы и сложенности течёт всегда, а сейчас, когда рука на затылке буквально к полу пригвождает, одёргивая, вообще готов закончиться, как личность, рот широко приоткрывая и вываливая показательно язык, очень старательно и игриво, пытаясь продемонстрировать все свои возможности.       — Господи, ты… — Антон стонет хрипло, сам медленно проходясь членом по его языку, толкаясь в рот и закатывая от удовольствия глаза. — Арррс… — он пальцы в волосах сильнее сжимает, направляя голову, вынуждая насаживаться.       Сопротивляться не хочется абсолютно, только горло послушно расслаблять, и самому обмякать в крепком хвате, принимая так глубоко, как Антону хочется и нравится, нижней губой яички ощущая в глухом мычании, кнопочным носом в колючие волоски на лобке утыкаясь, зарываясь, не имея возможности даже мускусный запах вдохнуть, физически чувствуя, как натягивается отчаянно сокращающаяся в рвотных позывах глотка на горячем члене.       И как же Арсению эти спазмы доставляют, настолько, что влажные от невыплаканных слёз глаза смотрят на Антона потемневше и преданно — потому что он самый послушный и покладистый, и ему чертовски нравится, как его властно насаживают на член, имеют, не давая возможности отстраниться, продолжая толкаться-толкаться-толкаться, буквально трахая в рот до взбивающейся слюнявой пены в уголках губ.       Антон отстраняет его от себя так же резко, как до этого притянул, пережимая член у основания и дыша абсолютно тяжело, сбито. Ещё с пару мгновений он просто смотрит потемневшими глазами, а после резко на ноги поднимается, утягивая Арсения за собой. В его действиях больше никакой осторожности и нежности, он к себе спиной разворачивает, подталкивая к подоконнику и вынуждая наклониться к нему, оттопырить бёдра. И снова удар оставляет, хлёсткий, выбивающий напрочь воздух из лёгких вместе с вымученным и задушенным «да-а».       Скулёж окно заставляет запотеть немного, и Арсений в эту медленно припадающую мутность впивается абсолютно отсутствующим взглядом. У него наверняка всё лицо в смазке и слюне, измазанное и грязное, помеченное, и мысли настолько хаотично в голове мечутся, что он нечеткое отражение Антона в стекле ловит, медленно пальцами подрагивающими по щеке и подбородку скользя, собирая остывшие потёки, чтобы в рот саднящий втолкнуть, втянуть щёки до приятного вакуума.       Антон видит, он в этом уверен. Уверен, только показательнее пальцы обсасывая, хитря, пока бёдра трясутся, наверняка демонстрируя Антону новые, яркие следы принадлежности. Тот рычит тихо, отстраняясь и отходя назад, к прикроватной тумбочке, чтобы вернуться уже со смазкой в руках.       — Не дёргайся, — говорит приказным тоном, выдавливая смазку прямо на сфинктер и размазывая её пальцами, а второй рукой руки Арсения перехватывая, грубо так, что даже боль запястья простреливает, когда они оказываются заведены за спину и зажаты. Внутрь толкаются сразу два пальца, Антон дышит шумно где-то над ухом, намеренно нащупывая простату, дразня её.       Податливое колечко мышц расступается так жадно и просяще, Арсений хнычет несдержанно, наперекор сказанному дёрнуться пытаясь, но только сильнее вжимаясь бёдрами в подоконник, на окно продолжая бездумно дышать и гнуться, переступая с ноги на ногу от нетерпения и пронизывающих тело сладостных судорог.       Он на носочки становится, тянется куда-то вверх бёдрами, будто сейчас разминка какая-нибудь начнётся, а не то, что сведёт его окончательно с ума — Арсений уже на грани, он пытается сам подмахнуть, принять в себя пальцы поглубже, по самые костяшки, эти длинные, невозможные пальцы, чтобы те двигались внутри на пределе допустимого, хлюпая и заставляя горячую смазку брызгать на ноги.       — Хочу твой член… и чтобы туго было… не надо третий… хочу… — сбиваясь и вышептывая бессвязно, безвольным себя таким чувствуя, полностью во власти Антона. — Антон, пожалуйста… хочу… возьми… по самые яйца, давай… ну давай… — переходя на откровенную капризность.       Антон вместо ответа пальцы из него вытаскивает, оставляя очередной хлесткий шлепок на и так уже горящих ягодицах, срывая с губ вскрик. Он руки Арсения сильнее сжимает, притираясь членом ко входу, наклоняется ниже, свободной рукой зажимая шею, голову к себе разворачивая и даже не целуя — кусаясь, и входит сразу во всю длину.       Арсений, кажется, отъезжает, его мажет настолько, что темнеет в глазах — или он их просто закатывает от настолько сильного удовольствия, что тело на мгновение каменеет, переживая этот импульс. А потом гнётся только сильнее, льнёт, срывая с губ шумный и хнычущий вскрик. Арсений губами и языком по чужим зубам скользит, оглаживая дёсна, так мокро, но желанно, теряясь в пространстве и только на месте замирая, отдавая все бразды правления в экстазной мысли, что воздуха действительно почти нет, лишь маленькие крупицы, что Антон контролирует его полностью.       — Такой послушный, — шепчет Антон, начиная вбиваться резко, до искр перед глазами, освобождая запястья, зато руку на горле сжимая сильнее, перекрывая кислород на пару мгновений.       Даже ответить нет возможности, и Арсений просто в откровенной улыбке, блядской такой и блаженной расплывается, руками освободившимися в сильное предплечье впиваясь, такое крепкое, так приятно напрягающееся от его ногтей, когда он впивается ими несдержанно в кожу, не пытаясь отстранить большую ладонь от своей шеи, а напротив — буквально повисая в этом хвате, как можно шире разводя ноги, чтобы Антон мог вбиваться до хлестких ударов бедёр о ягодицы, до невнятного хрипа, потому что задница такая чувствительная после шлепков, что каждый толчок внутри может оказаться фатальным для возбуждённого сознания.       Так и происходит. Арсений даже не осознаёт в моменте, что кончает, оргазм скручивает в момент, сводит внутренности таким жаром, опаляет низ живота будто кипятком, вязко и продолжительно, вынуждая сладко сипеть и смаргивать слёзы. Крупная дрожь пронзает тело и он так хорошо, так туго и плотно пульсирует вокруг члена Антона, будто не желая отпускать. Потому что Арсений правда послушный, принимал бы Антона беспрерывно, с члена бы его не слезал, если бы не все эти соревнования и туры, если бы не чёртово устающее тело — Господи, у Арсения мысли абсолютно ненормальные, а ещё лёгкие печёт от недостатка кислорода. И он пальцы сильнее на чужом запястье сжимает, безмолвно приоткрывая рот.       Антон вбивается ещё несколько раз, а после тоже кончает с тихим хрипом, ослабляя хват на шее и пытаясь отдышаться. Он отстраняется почти сразу, подхватывает Арсения на руки и несёт в сторону кровати, укладывая на неё бережно так, будто это не он его только что безбожно трахал. Нависнув сверху, он заглядывает в глаза, улыбается и поцелуи короткие по всему лицу оставляет, спрашивая тихо:       — Как ты, хороший мой? Я не переборщил? Не болит ничего? — к шее губами спускаясь, целуя и качая головой. — Следы останутся… Где-то мазь от синяков была…       Арсений в такой блаженной прострации на матрасе вытягивается в позе звезды, улыбаясь настолько широко и счастливо, что тут и без слов ясно, что всё ой, как хорошо. Но всё же сказать что-то нужно — любимый, суетливый Антон буквально излучает энергетику «я тебя сейчас вылечу со всех сторон хочешь ты этого или нет», и Арсений смешки сдержать не может довольные, умиляясь и плавясь в накате такой колоссальной нежности, что глаза снова становятся на мокром месте. Как же ему с его мужчиной повезло.       — Антон… Родной, всё просто божественно… ложись, давай обниматься сто часов, пофиг на шею, я хочу следы… — хрипя подрагивающим и в пух и прах сорванным голосом — как же прекрасно жить — руки вскидывая вверх приглашающе. — Иди на прогиб кину… или в боксе так не делают?       Арсений наверное весь светится изнутри от всепоглощающего счастья. Вот что секс с людьми делает, ну просто кошмар.       Из разработанного и припухшего колечка мышц сперма вытекает обжигающими и густыми каплями, пачкает поостынь, но как же на это наплевать, Арсений ладонями шею собственную оглаживает и живот, удовлетворённо ощущая внутри всё ещё жгучую сперму, каждый раз умирая, когда Антон в него кончает, это тоже наверное какой-то долбаный фетиш, но жаловаться совершенно не на что — им это нравится обоим.       — Я люблю тебя, — улыбается Антон, ныряя в его объятия, сгребая в охапку и прижимая к себе. — Ты у меня самый лучший, а курсе? Самый лучший, капризный, несносный, наглый, деловой… — он пальцами в бока впивается, начиная щекотать бессовестно абсолютно.       Смех, наверняка, всему многоэтажному дому слышен, Арсений на кровати дрыгается устало, но настолько довольно, что скоро лицо треснет, краснея от слабой потасовки и сбито дыша в любимое, широко надплечье, выцеловывая кожу от выступающей ключицы до подмышки, кусаясь хаотично и с заядлостью бешеной лисы — обнимая всеми конечностями и пачкая в смазке и сперме на бёдрах, чтобы Антон не расслаблялся.       — А я тебя люблю! Очень-очень сильно! Ясно тебе? Понял? Не слышу! — пятками задницу упругую пиная пакостно, но не сильно, вжимая в себя со всех силёнок. — Так бы и съел! И никаких тебе «капибар»!       — Понял, — смеётся Антон, замирая и прижимаясь губами к его губам. — Понял, милый.       Арсений и сам успокаивается в мгновение ока, улыбаясь снова ужасно разморено и пьяно, в объятиях патокой расплываясь и зарываясь пальцами в кудряшки, ласково и выпрашивающе мыча, цепляя языком чужой в ребяческом порыве.       Такой поцелуй просто необходимо растянуть на вечность. Такие эксперименты в постели — повторять почаще. Только уже без ссор и скандалов.       Наверное.