Last Disco

— Какова ваша ставка, господин Авантюрин? Итак, как же Авантюрин, член Десяти каменных сердец, оказался в своём нынешнем положении: сидящий напротив главы клана Дубов и собирающийся играть с ним в игру, которая может стать для него последней? Всё началось с одной фразы…

Сорок восемь системных часов назад.

— Это же Воскресенье, красавец всея Пенаконии! Авантюрин поймал слегка изумлённый взгляд Зарянки, с интересом скользящий по его лицу. Позади послышался тяжелый вздох проводницы Звёздного экспресса, которая сейчас наверняка размышляла, какие цели преследует сотрудник КММ, так легко согласившийся помочь Безымянным. О, ему было не привыкать получать реакцию окружающих на любое его слово. Образ беззаботного азартного игрока, легко разбрасывающегося деньгами, подходил его внешности как нельзя лучше, хоть и привлекал лишнее внимание, которое другим членам Каменных сердец казалось мешающим и нежелательным — но не ему. Своими игривыми двусмысленными фразами он завлекал людей. Некоторые считали его глупым и безответственным, некоторые, наоборот, относились с опаской к каждому слову, но в обоих случаях их кое-что объединяло: пытаясь разгадать мотивы Авантюрина, основываясь на его вызывающем поведении, никто не был в состоянии уследить момент, когда картёжник обводил их вокруг пальца, оставляя в дураках. Его чарам были подвластны все... — Простите, что заставил вас ждать, господин Авантюрин. Сюда, пожалуйста, давайте поговорим наедине. ...или почти все. Глава Дубов смотрел на него, и взгляд его был вполне осознанным, но что-то всё равно выбивало из колеи. Авантюрин вежливо улыбнулся, разглядывая такую же вежливую улыбку на чужом лице. Выглаженный костюм, уложенные волосы, до скрипа начищенные туфли, даже ни одного торчащего пёрышка на типичных для галовианцев маленьких крылышках. Как много времени он тратит на сборы? За сколько часов до выхода из дома просыпается? Ответы картёжнику были не важны, но сами по себе вопросы могли помочь составить психологический портрет одного из членов Семьи. — Конечно, господин Воскресенье. Я полностью в вашем распоряжении. Ведите. Он провёл его за угол, ведя по одному из многочисленных коридоров отеля “Грёзы”. Шум голосов, доносящихся из вестибюля, с каждым шагом становился всё дальше и дальше, пока вовсе не умолк. Они оказались в отдалённом и совершенно пустом крыле здания. «Какое удобное место для убийства» — усмехнулся Авантюрин. Конечно, никто из них его не совершит: слишком много людей видели, как они уходили вдвоём, а придумать алиби за такой короткий срок практически невозможно. Картёжник на сто процентов был уверен, что Воскресенье тоже подумал об этом, и на девяносто девять — что второй причиной для главы клана Дубов стало нежелание пачкать костюм чужой кровью. — Ваш номер, выделенный вам вместо предыдущего, который вы так любезно отдали одному из Безымянных, — галантным движением руки он указал на закрытую дверь. — И всё? Но как же… — слова застряли в горле, остановленные лёгким покачиванием головы и мягкой улыбкой Воскресенья. Не то чтобы Авантюрина можно было так легко заставить замолчать, но почему-то сейчас ему казалось правильным придавать значение даже малейшему движению галовианца. — Семья приняла вас, представителя КММ, как почётного гостя, а не дипломата или потенциального партнёра, поэтому и вести себя вам следует, как гостю: отдыхайте и наслаждайтесь магией грёз, господин Авантюрин. Никаких деловых переговоров, — его речь была в официальном стиле, но по сладости не уступала самым игривым и откровенным манипуляциям заядлого азартного игрока. Для завершённости картины не хватало только рукопожатия, создающего иллюзию зарождающейся дружбы, но вместо этого рука в белой перчатке протянула ему ключ-карту от номера. Авантюрин ухмыльнулся. Дело ожидаемо будет непростым. — Отдыхать на работе? О большем я и мечтать не смею. Однако… — он берёт пластиковую карту, незамысловатыми движениями прокручивая её. Неожиданно его кисть совершает какой-то манёвр, слишком быстрый для человеческого глаза. Он щёлкает пальцами, после чего поднимает руки ладонями вперёд, словно преступник, пытающийся доказать свою невиновность. Карты нет, а широкая улыбка вкупе с блестящими глазами слишком громко подчёркивают произошедший обман. Его голос сочится приторной самоуверенностью, когда он продолжает: — ...высока вероятность, что вы сами придёте ко мне. Выражение лица Воскресенья остаётся беспристрастным. Кажется, фокус его совсем не впечатлил, но и Авантюрин ещё не завершил своё представление. Под внимательным взглядом золотых глаз он наклонился к галовианцу ближе, неприлично ближе. Их лица разделяли несколько сантиметров: носа коснулся незнакомый аромат, напоминающий что-то дымчатое, сладковатое… успокаивающее? Не разрывая зрительного контакта, картёжник коснулся чужого бока, сначала несмело, одними кончиками пальцев, а после и всей ладонью. Сквозь плотную ткань светлого пиджака Авантюрин почувствовал что-то мягкое, подозрительно не похожее на материал жилета. Оголённый участок кожи? Даже для плоти это нечто под рукой ощущалось слишком… хрупким. Воскресенье заметно напрягся от чужого прикосновения, однако ничего не сказал. Лишь посиневший зрачок опасно сузился, словно начиная для авгина обратный отсчёт. “Брезгливы к чужим касаниям, господин Воскресенье?” — Авантюрин хмыкнул, всё же обрывая физический контакт. Одним ловким движением он вытянул из чужого кармана ключ-карту. Демонстрируя многострадальный пластик, он вежливо улыбнулся. — Не смог удержаться от маленькой шалости, — он натянул солнцезащитные очки, пряча глаза за розовыми линзами. — Надеюсь, не смутил вас? — Добро пожаловать на Пенаконию, господин Авантюрин, — Воскресенье в последний раз презрительно посмотрел на картёжника, после чего развернулся и направился прочь по коридору. К счастью, Авантюрин успел сделать две вещи. Во-первых, разглядеть, что смутило его при прикосновении к главе Дубов. То, что на первый взгляд кажется очередным предметом гардероба, на самом деле являлось ещё одной парой крыльев. Тёмно-фиолетовые и гладкие они обвивали талию своего хозяина, умело маскируясь под жилет. Честно говоря, Авантюрин не был хорошо знаком с расой галовианцев, поэтому не мог с уверенностью сказать, являлось ли это их классической чертой, но само по себе наблюдение вызвало неподдельный интерес. Почему эту пару предпочитают внешне ничем не выделять? Во-вторых, он подбросил Воскресенью маячок. Это было несложно: просто маленькая монетка, выпавшая из его рукава в чужой карман, пока он доставал карту. Но больших надежд на этот трюк он не возлагал, успев немного лучше изучить галовианца. Острая любовь к чистоте и опрятности, граничащая с маниакальностью… Проносит ли такой человек один и тот же пиджак более десяти часов? Сомнительно, но рискнуть стоило. Авантюрин опустил взгляд на пластиковый ключ в своей руке. Перед глазами вновь всплыли глаза цвета расплавленного золота, раздражённо смотрящие прямо в душу авгина. О, и вправду. Именно в этот момент картёжник впервые ощутил, что Воскресенье действительно заострил всё своё внимание на нём. Будто только сейчас увидел Авантюрина, а не часть безликой толпы. — Добро пожаловать на Пенаконию… — тихо повторил он чужие слова и вошёл в свой номер.

Настоящее время.

Таким странным образом произошло их знакомство, а сейчас Авантюрин сидел напротив галовианца и без особого энтузиазма пил местную газировку, разрекламированную по всей галактике. Конечно, Воскресенье нашёл его маячок. В этом авгин изначально не сомневался, но что его действительно удивило — глава Дубов не избавился от монетки. “Вы были правы, когда предположили, что я довольно часто меняю одежду. Но подкинутую вами вещицу специально перекладывал из кармана в карман, чтобы носить с собой и позволять вам следить за каждым моим шагом. Я ждал, когда же вы решите явиться ко мне” — картёжник всё ещё обдумывал эти слова. Он почти сразу расшифровал сигнал Воскресенья, жаждущего встречи, но до последнего оттягивал своё решение по этому поводу. Особенно с учётом всё более странных событий, связанных с Пенаконией: уничтожение членов Вечногорящего особняка, смерть девушки-нелегалки, убийство Зарянки… Авантюрин с нескрываемым любопытством взглянул на собеседника. Тоскует ли он по сестре? Такой же собранный, как в их первую встречу, с такой же вежливой улыбкой и идеальными манерами… Прячет чувства он великолепно, картёжник, как мастер этого дела, даже хотел пожать ему руку. Вот только вряд ли Воскресенье оценит этот жест. “Кто в итоге к кому пришёл?” — игривый вопрос крутился на языке, но авгин утопил его в новом глотке “Услады”. Вкус был слишком приторный, а отсутствие в составе алкоголя удручало ещё больше, но это не то, что сейчас волновало сотрудника КММ. — Мы всегда успеем сделать ставку, но для начала могу ли я узнать, почему вы вообще захотели играть со мной? — он снял очки, небрежным движением вешая их на воротник рубашки. — Господин Авантюрин, вам нужна информация о системе управления Пенаконии, а мне нужно ваше… содействие, — галовианец тщательно подбирал подходящее слово, усердно избегая “помощь”. — то есть мы выгодны друг другу. Вот только ни я, ни вы так просто не начнём делиться данными, а взаимопомощь не выглядит надёжным вариантом. Я успел изучить вас. Вы азартный игрок, любите сводить всё к играм и удаче. Почему бы не попробовать? Воскресенье говорил ровно, деловито, но искренне. Он действительно пытался взглянуть на ведение дел с точки зрения Авантюрина, но картёжник лишь негромко рассмеялся. Ключевое слово пытался. — Сыграть с вами ради чего-то столь банального, как информация? — он поднялся с дивана, аккуратно разглаживая складки на одежде, после чего встал перед Воскресеньем. — Вы недостаточно хорошо изучили меня, господин Воскресенье, а иначе бы знали, что я предпочитаю играть по-крупному: всё или ничего. Я отказываюсь от вашего предложения. Слишком скучно. С немым удовлетворением авгин наблюдал за тем, как улыбка главы Дубов превращается в тонкую напряженную полоску, а золотые глаза становятся на несколько оттенков темнее, напоминая Ложе Гаятры. Ах, Гаятра… Смог бы Авантюрин провести хоть день на Сигонии сейчас, когда он так привык к комфортному существованию? Был бы рад утонуть в родной пустыне, захлёбываясь горячими песчинками и воспоминаниями? Вопросы возникли в голове внезапно, сбивая с толку. Как будто сам Воскресенье одним своим взглядом заставил его окунуться в прошлое. — Информация будет лишь приятным бонусом к победе, — галовианец заставил вновь сконцентрироваться на нём. Сидя на диване и глядя на картёжника снизу вверх, он казался таким напряжённым и сосредоточенным, что у Авантюрина против воли дёрнулся уголок губ. — Я найду ставку, чтобы вас заинтересовать, но для начала скажите, что поставите вы. Мне нужно знать ваши пределы. — Пределы? У меня их нет, — авгин улыбнулся, качая головой, после чего просто и легко, как и сотни раз до этого, сказал: — я ставлю свою жизнь. К его удивлению, Воскресенье промолчал. Комната наполнилась вязкой тишиной, очень неправильной в такой ситуации, но продлившейся нелолго: её прервал… смех? Авантюрин пару раз моргнул, пытаясь осознать происходящее. Глава Дубов действительно открыто смеялся ему в лицо, элегантно прикрывая рот рукой. Его смех был тихим и бархатным, но что обиднее — коротким. Картёжнику странно хотелось продлить это мгновение. — Вашу жизнь? — галовианец склонил голову набок и мягко улыбнулся, взглянув на собеседника так, как обычно смотрят на маленьких детей, сказавших несусветную глупость: со снисходительной добротой. — Бросьте, мы оба знаем, что она для вас ничего не стоит. — Делаете вид, что знаете меня? — он хмыкнул. — Что же, по-вашему, мне стоит поставить? — То, чем вы действительно дорожите, — зрачки Воскресенья приобрели синеватый оттенок, опасно сужаясь, когда он миролюбиво предложил: — Вашу свободу. По спине пробежал холодок, превращаясь в навязчивый зуд где-то в районе шеи, прямо там, где под кожу въелось ненавистное клеймо. Но Авантюрин не позволил себе пошевелиться, хоть как-то выдавая волнение. Лишь улыбка на короткое мгновение покинула его губы, пока он с холодной тщательностью осматривал своего собеседника. — Довольно смелое предложение. Но что же поставите вы равное моей свободе? Учтите, я буду воспринимать это в качестве собственной цены. Чего я, по-вашему, стою? — авгин злобно ухмыляется, вместе с презрением глотая колкость про шестьдесят танба. И снова кто-то высокого положения хочет завладеть его волей. Что предложит Воскресенье? Несметные богатства, своё тело, власть над Пенаконией? Для Авантюрина все эти вещи не стоили и гроша, но помимо прочего он не видел в этом потери для Воскресенья. Если картёжник потеряет свободу, даже если и мнимую, он вернётся в прошлое, бесконечный круг страданий и ада. Ему вновь придётся пресмыкаться перед кем-то, вновь нужно будет существовать только ради чужой прихоти. Если глава Дубов потеряет власть… вряд ли случится что-то глобальное. Так что же он действительно может пост- — Воспоминания, — неожиданно говорит Воскресенье, слегка нахмурившись. — Я ставлю свои воспоминания. Картёжник вопросительно приподнял бровь, ожидая объяснений столь абсурдного предложения. — Галовианцы обладают некоторыми телепатическими способностями, а благодаря силам, дарованным мне Гармонией, моё влияние на разум развито ещё сильнее, — Воскресенье практически не моргает, глядя в разноцветную радужку напротив. — Я могу стирать, заменять и перемешивать воспоминания. Свои собственные в том числе. — Это, конечно, очень необычный талант, — Авантюрин хмурится, слегка наклоняя голову набок. — Но почему я должен согласиться? Стереть все свои воспоминания разве не то же самое, что поставить на кон жизнь? А жизни друг друга, как мы выяснили, нам не интересны. — Вы неправильно меня поняли, господин Авантюрин, — Воскресенье улыбается, слыша в чужой речи обвинительный тон. — Я не ставлю все свои воспоминания. В случае проигрыша я сотру из своей головы нашу игру, тот факт, что я раскрыл вам тайны Пенаконии, и… всё, что связано с моей сестрой. Авгин застыл на месте. Забыть собственную сестру…? Неужели она для него ничего не значит? Он внимательно всмотрелся в чужое лицо, чувствуя, как с каждой секундой сердце в груди бьётся всё быстрее. О, нет, она значит для него всё. Тяжело вздымающаяся грудь, напряженная челюсть, крепко сжатые в замок руки и этот неморгающий прямой взгляд… Воскресенье отчаянно не хочет, чтобы Авантюрин соглашался на сделку. — Зачем ты это делаешь? — авгин наклонятся ближе к лицу галовианца, даже не стараясь сдержать усмешки. — Хотел попытаться разделить твой образ мыслей, — глава Дубов смело поднимает голову, не прерывая зрительный контакт. — Я бы не стал предлагать такое. — Так же, как не стал бы соглашаться ставить свою свободу? Авантюрин чувствует в горле биение собственного сердца. Как обычно бывает в партиях, где роль фишки играет его жизнь, он испытывает страх. Настоящий животный страх, заставляющий ладони потеть, а левую руку неконтролируемо дрожать. Но сейчас с ним есть кое-что ещё… Восторг. Ему никогда не доводилось кататься на аттракционах, но, наверное, что-то подобное испытывают дети, стоя в очереди на горки. Страшно, но так необъяснимо хочется. В случае победы Авантюрин узнает о Пенаконии всё, что ему нужно, а Воскресенье сначала забудет о том, что раскрыл чужаку все секреты, а потом потеряет то единственное, что ему искренне дорого. В случае поражения Авантюрин выдаст все секреты КММ, но не сможет им об этом рассказать без разрешения нового хозяина. Итак… — Я принимаю вашу ставку.

***

— Думаю, с игрой мы определились, как и с некоторыми условиями, — Авантюрин сидит на своём прежнем месте напротив пьющего чай галовианца и довольно ухмыляется. — Суммирую всё сказанное. Так как вы, господин Воскресенье, являетесь новичком в азартных играх, будет справедливо выбрать ту, где не имеют значения опыт и мастерство — лишь сырая удача. Поэтому я предлагаю сыграть во что-то вроде очень упрощенного блэкджека. Обычно эта игра ведётся против дилера: с помощью карт надо набрать число наиболее близкое к двадцати одному, но ни в коем случае не больше. Однако мы можем поменять правила. Карт у нас нет, вместо них выступит игральная кость. А число… Не хотите сами его выбрать? — Хм… — мужчина задумчиво касается подбородка, внимательно рассматривая острые черты авгина. Кажется, чужие глаза наводят его на какую-то мысль. — Может, десять? — Интересный выбор, мы должны быстро закончить, — Авантюрин с любопытством наклоняет голову. — Не поделитесь, почему именно десять? — И взял я книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд; когда же съел её, то горько стало во чреве моём, — голос у Воскресенья был мягкий, убаюкивающий. На секунду картёжнику даже захотелось прикрыть глаза, слушая чужую переливающуюся речь, но магия момента слишком быстро рассеялась. — Это из одного священного писания. Десятая глава, десятый стих. Эти слова ассоциируются у меня с вами, господин Авантюрин. Ваши слова сладки, как мёд, но после них остаётся лишь горечь. — Я чувствую себя странно польщённым, — Авантюрин тихо смеётся, из-за чего его лицо неожиданно приобретает детскую невинность. Как странно видеть нечто настолько светлое в этом грешном человеке. — Вы знали, что название моего народа с сигонийского означает “мёд”? — Нет, не знал, — Воскресенье с сожалением пожимает плечами. — Таким образом другие племена хотели указать на нашу двойственную натуру. Привлекательные и обаятельные снаружи, но хитрые и коварные внутри. Авгины известны в качестве обманщиков и воров. Отсюда и “мёд” — никто не устоит перед нашей сладостью, — картёжник говорил ровно и отстранённо, не убирая с лица лёгкой улыбки. — Я не вижу в вас подлости, Авантюрин, хоть моё мнение вряд ли на что-то влияет. Вы лишь делаете свою работу и пытаетесь выжить. Как и все мы, — Воскресенье сказал это таким обыденным тоном, словно священник, слушающий очередную исповедь. Наверное, он и пытался таковым казаться: всепрощающим и готовым помочь каждому, даже во вред себе. — А вы прямо Ангел из этого стиха, — авгин издал резкий смешок, после чего небрежно махнул рукой. — Но хватит об этом. Вы установили число. Я в свою очередь ограничиваю нас… тремя ходами. За три броска мы должны выбить количество очков близкое к десяти либо саму десятку. Если превысим, то автоматически проигрываем. Необязательно совершать все три хода, можно выйти из игры раньше. Вас всё устраивает? — Я хочу сделать некоторое дополнение, — Воскресенье вежливо улыбается, складывая руки в замок у себя на коленях. — Перед каждым ходом мы будем задавать друг другу вопросы. Спрашивать можно всё, кроме политической информации. Только ответив на вопрос противника, игрок может бросить кость. — Не хотите заканчивать игру слишком быстро? — Хочу узнать вас поближе. — Странный мотив, — Авантюрин неторопливо делает глоток тошнотворной на вкус газировки, после чего проводит языком по губам, собирая остатки сладости. В конце концов он обезоруживающе улыбается. — Я не против вашего предложения. Отдам вам, как новичку, право первого хода. — Благодарю, — Воскресенье кивает, ненадолго задерживая взгляд на чужом языке, скорее автоматически, чем осознанно. — Вы придумали вопрос? — Хм… Наверное, надо начать с чего-то простого, — он задумчиво крутит перстень на пальце, разглядывая галовианца с ног до головы, пока не останавливается на начищенных до скрипа туфлях. — Господин Воскресенье, вам действительно нравится всё контролировать? — “Нравится”? Не самое удачное слово, — мужчина кривит губы, ритмично постукивая пальцами одной руки по тыльной стороне другой. Почему-то это незначительное движение завладевает вниманием картёжника, и он позволяет себя лишнее мгновение полюбоваться тонкими пальцами, скрытыми за тканью перчаток. Как выглядят руки Воскресенья без них? Он был уверен, что кожа у галовианца светлая и мягкая, без шрамов, увечий и с симметричными ухоженными ногтями. Его так легко читать… А вот догадывается ли он, что под черными перчатками Авантюрин прячет огрубевшие искалеченные ладони? От некоторых последствий прошлого нельзя избавиться ни дорогими кремами, ни роскошной жизнью. — Правильнее будет сказать, что я не могу не контролировать что-либо. В этой жизни слишком много того, что нам неподвластно, поэтому я предпочитаю управлять всем, на что мне хватает физических возможностей. — То есть вы чувствуете себя неспокойно, когда, например, приходится выходить из дома в мятой рубашке? — Авантюрин пытается сосредоточиться на разговоре, не отвлекаясь на посторонние мелочи, но рядом с Воскресеньем это выходит с трудом. Кажется, будто галовианец как-то влияет на его разум, либо сам факт того, что он может это сделать, заставляет мозг авгина туманиться, целиком и полностью концентрируясь лишь на образе мужчины перед ним. — Конечно, нет, господин Авантюрин. Как минимум, потому что я изначально не окажусь в ситуации, где у меня будет мятая рубашка, — глава Дубов позволяет себе немного зловещую ухмылку, хоть в его голосе и слышится нотка высокомерия, словно чужие слова его оскорбили. — Я планирую всё на десять, если не на двадцать, шагов вперёд. Меня сложно удивить, потому что я заранее анализирую любой возможный сценарий. — О, ясно. И всё-таки вам это нравится? — картёжник улыбается, подпирая щёку рукой и встречая вопросительный взгляд. — Нравится жить с манией контролировать всё, походящей на диагноз? Воскресенье на это лишь растягивает губы в загадочной улыбке, забирая со стола игральную кость, любезно предоставленную Авантюрином. Он с любопытством крутит кубик между пальцами, рассматривая красивые позолоченные точки на тёмно-зелёных гранях. За один ход он может набрать от одного до шести очков. Что же, попробуем… Кость ударяется о деревянную поверхность стола и, пару раз прокрутившись, неподвижно замирает. — Один? Негусто, — авгин беззлобно хихикает, наблюдая за спокойным выражением лица Воскресенья и тем, как легко покачиваются его крохотные крылья, когда он наклоняется чуть ближе, чтобы взглянуть на результат. — У меня есть ещё два хода. Большие числа тоже едва ли полезны сейчас, — он вновь возвращается на прежнее место, выпрямляя спину. — Ваш черёд, господин Авантюрин. — Валяйте, — картёжник беззаботно пожимает плечами. — Что вам больше всего нравится на Пенаконии? — казалось бы, вопрос довольно лёгкий, но авгин замолкает, погружаясь в себя. Можно ответить что-то простое — к примеру, обилие игровых автоматов или вечно бодрствующий Золотой миг — но это будет слишком банально, а оттого неинтересно. Также можно солгать. Но смысл во лжи, если после этой игры один из них наверняка не вернётся прежним? Да и врать Воскресенью не хотелось… Не только потому, что галовианец сразу бы его раскусил. Авантюрин раздумывает ещё пару минут, прежде чем коротко ответить: — Наверное, то, что здесь никогда не идёт дождь. Он не улыбается, и, кажется, это самое искреннее, что он делает за сегодня. Воскресенье хочет уточнить, задать наводящий вопрос, но, в отличие от картёжника, не обладает нужной наглостью, чтобы нарушать правила игры и спрашивать больше одного раза за ход, поэтому ограничивается сдержанным кивком. Он также не обладает достаточной наглостью, чтобы залезть в чужие мысли, хоть резко изменившееся поведение противника и побуждает это сделать. Авантюрин не смотрит ни на него, ни на стол, бросая кубик. Казалось, он всё ещё думает о заданном вопросе и о собственном ответе, разбередившим какую-то рану внутри. — Пять, — Констатирует факт Воскресенье, глядя на результат броска. В отличие от галовианца, перед картёжником теперь существовала реальная угроза проигрыша, если со второго броска он получит шесть. Чувствовал ли он волнение из-за этого или привык находиться на тонкой грани между жизнью и смертью? Ничего в его образе не говорило о его настоящих чувствах, поэтому Воскресенье решил продолжить. — Ваша очередь задавать вопрос. Комнату окутывает тишина. Авгин постукивает пальцами по обивке дивана, изредка сбиваясь с ритма, на что глава Дубов едва заметно хмурится. Наконец, придя к какой-то дельной мысли, Авантюрин неожиданно щёлкает пальцами. — Ваши крылья… они чувствительные? Вопрос не вызывает ожидаемого эффекта. Воскресенье снисходительно улыбается и показательно шевелит светлыми крылышками, ероша несколько прядей. — Не настолько чувствительные, как вы могли подумать. Иначе как, по-вашему, я бы мог носить украшения в них? Всё-таки… Его ответ был оборван резко поднявшимся с дивана Авантюрином. — Вы меня неправильно поняли, господин Воскресенье, — с лица авгина не сходит лукавая полуулыбка, когда он подходит ближе к сопернику, останавливаясь в паре сантиметров от него. — Я спрашивал не про эти крылья… Он наклоняется, и рука в черной перчатке скользит немыслимо близко к тёмно-фиолетовым перьям на талии галовианца, почти касаясь. Авантюрин физически ощущает, как чужое тело напрягается и деревенеет, а ведь он даже ничего не успел сделать. — Почему вы так напряжены? — несмотря на игривый тон, он всё же убирает руку. — Я бы не сказал, что вы старались их спрятать. — Даже если их кто-то и замечал, то не позволял себе такой фривольности, как вы, — Воскресенье в несвойственной ему манере цыкает, поднимаясь следом за Авантюрином. Несколько движений и его пиджак, аккуратно сложенный, оказывается на диване, пока картёжник с удвоенным интересом рассматривает расправленную пару крыльев. — Могу я…? — получив незаметный кивок, авгин осторожно ведёт пальцами по гладким перьям. Как и их хозяин, они выглядели довольно изящно, и даже сквозь ткань перчатки Авантюрин мог отметить их особую ухоженность. Ненадолго забывшись, он продолжил гладить чужие крылья, медленно переходя ближе к костяному изгибу, пока его внимание не привлекла одна маленькая деталь. Перья на правом крыле были заметно короче, чем на левом, на что картёжник вопросительно изогнул бровь, но не решился спрашивать. Вместо этого он задал другой вопрос. — И почему вы не хотите выставлять их напоказ? — Мы условились спрашивать одну вещь за ход, — Воскресенье резко, почти враждебно хлопает крыльями, вновь складывая их на талии. — Отвечая на ваш первый вопрос — они обладают такой же чувствительностью, как руки. Ни больше, ни меньше. — Воскресенье, хоть моё мнение вряд ли на что-то влияет, но если всё из-за вот этого, — он взглядом указывает на подрезанное крыло, ненароком повторяя слова галовианца, прозвучавшие почти в начале их беседы. — Я не считаю это недостатком. У каждого из нас есть свои подрезанные крылья, разве не так? Авантюрин усмехается, проводя пальцами слева от своей шеи, и Воскресенье не может понять, указывает он на несимметрично коротко постриженные локоны или на рабское клеймо. Ему хочется что-то сказать, но вместо этого он поджимает губы, натягивает пиджак, педантично поправляя рукава, и бросает кубик. — Два, — авгин щёлкает языком. — Десять вам уже не выбить, господин Воскресенье. — Тем не менее, передо мной также нет опасности набрать больше десяти очков, — галовианец пожимает плечами, незаинтересованно скользнув взглядом по двум золотым точкам. В этот раз никто не напоминает о надобности задавать следующий вопрос, поэтому между ними вновь воцаряется задумчивая тишина. Почему-то в компании друг друга безмолвие не казалось чем-то тяжелым или давящим. Скорее наоборот: мысли впервые за долгое время направлены на внутренний мир, а не внешний, и, что самое важное, не омрачены тревогой, беспокойством и преследующими по пятам кошмарами. Почему они там, где они есть? Куда движется их жизнь? Действительно ли они готовы на всё ради своих целей? Вопросы с очевидными, а потому такими глупыми ответами. Воскресенье тихо вздыхает, поднимаясь со своего места. Он практически зеркалит прошлые действия Авантюрина, когда медленно подходит и останавливается перед ним. Отличие лишь в том, что его правая рука привычно согнута за спиной, в попытке то ли придать величественности позе, то ли уверенности самому себе. — Господин Авантюрин, будь у вас такая возможность... — холодная ткань перчатки ложится на чужую щёку. Галовианец мягко, слишком трепетно проводит большим пальцем по нижнему веку и, не прерывая зрительный контакт, на грани с интимной нежностью спрашивает. — Вы бы изменили свои глаза? Возможно, Авантюрин на секунду попадает под действие чужих чар. Ласковые касания убаюкивают, делают уязвимым, а тёплая золотая радужка обманывает, даря ощущение безопасности и принятия. А может, Воскресенье действительно не лжёт, но тогда это делает всё в разы сложнее. Он наклоняет голову, сильнее прижимаясь к чужой ладони, и вяло улыбается. — Люди считают, что глаза авгинов приносят удачу. Мои мать и сестра называли их благословением Треокой Гаятры, а я… — он делает паузу, опуская веки и едва слышно выдыхая. Даже сквозь перчатку Воскресенье ощущает тепло. — Я просто привык доверять своей семье. Поэтому нет, я не хочу избавляться от них. Почти всю свою жизнь я стараюсь взглянуть на них так же, как мама и сестра: с любовью, надеждой и верой. Галовианец молчал, послушно слушая откровения, и, словно в качестве похвалы, неторопливо поглаживал острые скулы. Его правая рука, всё это время прятавшаяся за спиной, расслабленно опустилась, делая его не менее уязвимым, чем авгина. — Мне нравятся ваши глаза, — спокойно сказал Воскресенье. — Они красивые. Картёжник горько усмехнулся, поднимая веки. Его ладонь легла поверх руки главы Дубов, побуждая его продолжать касаться, пока сам он потянулся к кубику, чтобы сделать небрежный бросок. — Четыре, — без тени эмоций обозначил Воскресенье, слегка повернув голову к столу. — У вас девять очков, господин Авантюрин. — Верно, — обыденно подтвердил авгин, тоже взглянув на кубик. Сердце перестало трепетать от страха проигрыша, вместо этого сжимаясь от тоски выигрыша: только Авантюрину будет суждено помнить об этих разговорах и прикосновениях. Жизнь, как правило, состоит из потерь и обретений, но почему потери ощущаются в тысячу раз сильнее? — Согласно теории вероятностей, вам вряд ли удастся выиграть, господин Воскресенье. — Это так, — кивнул мужчина, правой рукой убирая чужие отросшие волосы со лба. Они встречаются взглядами, ведя безмолвный диалог, пока он, наконец, не говорит. — Каков ваш последний вопрос? Авантюрин хмурится. Ему не хочется всё заканчивать, не хочется возвращаться в жестокий внешний мир за пределами этой комнаты. Правда ли они такие разные с Воскресеньем, как казалось на первый взгляд? Он старается об этом не думать. У него есть своя миссия и своя цель, и он не может позволить себе слабости. Но, наверное… Наверное, он может облегчить чужой проигрыш. — Вы… — картёжник крепче цепляется в ладонь галовианца, болезненно вдавливая её в своё лицо, словно не давая ему возможности сбежать. — Вы скучаете по сестре? Первым порывом Воскресенья было отстраниться, но надёжная хватка и настойчивый взгляд не позволили ему этого сделать. Он с некоторой долей агрессии и недоверия вглядывался в лицо Авантюрина, пытаясь прочесть в разноцветной радужке его истинные мотивы. — Я знаю, что это сокровенная для вас тема, но мы уже достаточно личного рассказали и показали, вам не кажется? — авгин берёт его за вторую руку, аккуратно придерживая за пальцы, будто говоря, что ему можно доверять, как минимум, в этой комнате. — К тому же, не станет ли вам легче, если вы откроетесь кому-то перед… в случае проигрыша. — Я… — Воскресенье замолкает. Он не привык рассказывать кому-либо о своих чувствах, а их положение делает ситуацию ещё более интимной. Как будто Авантюрин священник, слушающий исповедь галовинца. Обычно всё происходит в точности наоборот. — Я скучаю по ней. Скучаю по нашему детству. Скучаю по тому, как прикрывал её, пока она ела мороженое, которое ей запрещали. Скучаю по импровизированной сцене, на которой она выступала передо мной и кучей плюшевых игрушек. Скучаю по… По… Он запинается. Слова идут тяжело, нехотя, но чем больше он говорил, тем ощутимее становилась лёгкость на душе. Авантюрин внимательно слушал, не перебивая и не торопя, поднимаясь вслед за Воскресеньем, чтобы быть с ним на одном уровне. — Да, я по ней скучаю. Он говорит это на одном выдохе, словно признавая поражение. Для него действительно сравнимо унижению было открываться кому-либо, а тем более говорить о сестре то, что он не осмеливался сказать ни ей, ни себе самому. Но что-то в понимающем молчании авгина заставляло верить, что ему искренне интересно слушать и за этим не скрывается ни одной корыстной мысли. — Спасибо, что ответили, — Авантюрин проводит ладонью по задней стороне чужой шеи, щекочет чувствительную кожу пальцами и целует. Воскресенье не двигается. Лишь смиренно смотрит в переливающуюся радужку напротив. Это не чувствовалось ни правильным, ни неправильным — только нужным. Будто ожидаемая развязка, именно то, к чему вела вся их игра. Не столько к поцелую, сколько к пониманию и принятию схожести друг друга. Прикосновение выходит мягким и невесомым, сравнимым с ангельским поцелуем, как показалось Авантюрину, или божественным благословением, как подумал Воскресенье. Они отодвигаются не сразу, наслаждаясь уютом и нежностью, недоступными им в обычной жизни. На секунду галовианец отворачивается, только чтобы вслепую бросить кубик и вновь припасть к чужим губам. Результат предопределён, а ему ещё столько всего надо почувствовать до потери памяти. Авантюрин целует его осторожно, вдумчиво, изучающе. Ему не хочется переходить грань между невинностью и пороком, не с этим человеком. Вместо этого он скользит пальцами по шее, массирует затылок, гладит лицо, ощущая на своём теле точно такие же движения Воскресенья, повторяющего за ним. Однако в них чувствовалось больше властности, присущей только главе клана Дубов, помешанном на контроле. Картёжник усмехается своим мыслям и неосознанно опускает взгляд на стол. Его зрачки резко сужаются. — Воскресенье, — он отрывается от мягких губ, неверяще глядя на игральную кость, пока руки галовианца скользят ближе к рёбрам. — Воскресенье, ты выбросил шесть. — Что…? — мужчина замирает, не до конца осознавая прозвучавшие слова. Он поворачивается к столу. Шесть золотых точек издевательски поблескивают, одновременно внушая отчаяние и надежду. — У нас обоих по девять очков, — то, что должно было быть безобидным фактом, стало холодной констатацией той ямы, в которую они себя загнали. Одно дело играть, будучи уверенными, что всё, произошедшее в маленькой уютной комнате на отшибе Мира грёз, не покинет её пределов. Слабости Воскресенья утонут в неволе Авантюрина, а уязвимости Авантюрина растворятся в стёртой памяти Воскресенья. И только реальная угроза ничьей заставила их понять, насколько призрачным было то ощущение взаимного доверия. Как глупы они были, когда допустили мысль, что готовы измениться. В этой комнате не было двух братьев, потерявших сестёр и носящих имена, данные им покойными матерями. Здесь были только член Семьи и сотрудник КММ. Поэтому Воскресенье не предложит авгину завершить игру перемирием, а Авантюрин не опустится до того, чтобы соглашаться на неопределённый исход. Картёжник наклоняется к столу, забирая кубик. — Господин Воскресенье, — он прячет левую руку за спину, до боли сжимая игральную кость. — Ваш последний вопрос. Галовианец хмурится, но послушно спрашивает то, что его заинтересовало ещё в начале: — Почему вы не любите дождь? Ничто в чужом поведении не выдаёт волнения, но всё же картёжник не спешит с ответом, пока, наконец, не решает позволить себе последнее откровение. — Я родился во время дождя. Мою мать убили во время дождя. В последний раз я видел свою сестру в день, когда лил дождь. Если бы не дождь, катиканцы не напали бы на авгинов, а нам бы не пришлось защищаться, — его слова были глухими, безжизненными, прямо как доклад Перламутр в день обретения им опорного камня. Вот только он был человеком, а не эрудроидом. — Если бы каждый дождь был прощением и милостью Треокой Гаятры... Тогда насколько серьёзными были наши грехи? Воскресенье дослушивает его до конца, но не имеет возможности ответить — Авантюрин притягивает его за ворот рубашки и грубо впивается в губы. В этот раз поцелуй был колючий, жестокий, не имеющий ничего общего с прошлым прикосновением. В глазах авгина плещутся безумие и отчаяние, помноженные на три, а потом он опускает веки, и мир Воскресенья становится заметно тусклее без блеклых оттенков розового и голубого. Он не сопротивляется, когда чужие зубы до крови прокусывают губу, а язык толкается в рот. Всё это грязно и неаккуратно, навеяно совсем не светлыми чувствами, но это их реальность и то, что их связывает. Он прикрывает глаза вслед за Авантюрином и запускает пальцы под шёлковую зелёную рубашку. Сквозь шелест одежды ему слышится удар кубика о деревянную поверхность стола.