шило и гвоздь

максим евгеньевич задумчиво склоняет голову, как суетливая маленькая птичка. не-а, не встаёт, хоть ты сдохни. выглядит картина перед ним крайне симпатично, надо признать. в подёрнутую потом кожу на шее, уже слегка порыжевшую от блёклого весеннего солнца, очень симпатично впивается грубый чёрный ремень, ладони, сжатые в кулаки, стас держит у выпяченной груди. он сидит на пятках по-японски, импровизированный ошейник затянут не так уж туго, но ощутимо. на нём уже нет одежды, только бельё. кажется, даже новое, лаконично-чёрное, и это максиму евгеньевичу не может не льстить. приятно всё же размышлять о том, как стас готовился. продумывал разные сценарии встречи, боролся с собой и собственным едким смущением, ломал пальцы и ёрзал на стуле. в теле стаса его устраивает абсолютно всё. от дорожки волос, ведущих по мягкому чуть округлому животу к самому паху и до розовых ступней, едва соприкасающихся друг с другом кончиками больших пальцев. поза ему явно не слишком удобна, но он стойко терпит, не позволяя себе лишнего крошечного рывка. и, пусть максим евгеньевич привык к чуть иному поведению «питомца» в начале сессии, восхитительная дрессировка его тоже устраивает. всё портит лицо. по-обезьяньему тупое, широкое, слегка поплывшее, оно не выражает ровным счётом ничего. приоткрытый рот, красноватый, влажный, картину лишь портит, как и высунутый язык, как и покрасневшие оттопыренные уши. — ляг, — будничным тоном, без слащавой ласковости и без грамма стали. стас плюхается на брюхо так быстро и так безраздумно, что начать хвалить его максиму евгеньевичу хочется уже сейчас. но вместо этого он лишь присаживается на чужую широкую спину, усыпанную добрым десятком родинок и каким-то немыслимым количеством мелких-мелких покраснений, вытягивает худые ноги и запрокидывает голову. — знаешь, стас, нам придётся что-то с этим сделать. если ты, — он забивает театральную паузу негромким хмыканьем, — хочешь, чтобы сессия состоялась, конечно. вернее, нет, не так. если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул в конце сессии или хотя бы просто позволил кончить. пока что я вижу единственным вариантом надеть тебе пакет на голову и, может, тогда мы споёмся. что думаешь? максим евгеньевич слышит лишь то, как чужой рот приоткрывается с еле-слышным цоканьем языка об нёбо, и то, как привычно тянется сиплое «а», за которым обычно следует фраза, и этого вполне достаточно. тонкие пальцы оттягивают жидкие каштановые волосы на стасовом затылке. «нехорошая» улыбка впервые за вечер проскальзывает на бледном лице. в каком-то доселе незнакомом ему диктаторском настроении он пребывал с самого утра, и возможность сорваться на ни в чём неповинном стасе оказалась настоящим спасением. — а мне неинтересно, что непослушная псина думает. говорить ему было запрещено с того самого момента, как он переступил порог квартиры, иначе максим евгеньевич остался бы импотентом до конца дней своих. полномочия стаса были скудны: он мог произносить лишь «да», а также скулить или лаять. максим евгеньевич не без труда поднимается в полный рост и делает два небольших шага назад. — идея с пакетом мне тоже кажется слишком… радикальной. да и я, признаться, не уверен, что сегодня ты заслужишь хотя бы палку, — выражение грубое, выцепленное откуда-то из подворотни, однако со стасом по-другому никак, — не говоря о возможности кончить. надеюсь, это понятно. в ответ он слышит лишь тонкое зажатое «рр-гав!» откуда-то снизу.