шило и гвоздь

саша даже не знает, чья это квартира. илья просто схватил его за запястье и потянул за собой, когда уже до неприличного пьяная толпа стала спешно двигаться в сторону остановки. приходилось лишь плестись следом и с едким смешком наблюдать за тем, как вся компания синхронно пытается нашарить не слушающимися руками-верёвками в сумках, карманах и рюкзаках проездные. сам он за вечер выпил один сидр — на большее не хватило денег, а клянчить у ильи было как-то стыдно. сейчас они вдвоём лежат на тонком-тонком голубом матрасе посреди тёмной незнакомой комнаты, укрывшись простынкой и подстелив под головы пару свёрнутых хозяйских пуховиков. с кухни всё ещё слышно развесёлые голоса — два мужских и один женский, такой же по-хмельному грубый. сверху доносится жуткий стариковский храп вперемешку с сопением — на разложенном диване располагается целая груда обмякших девчоночьих и мальчишечьих тел, не вывезших эту попойку. в комнате холодно, саша ёжится и пытается прижаться к илье поближе. тот, уже разморённый, полусонный, липкий от пота, даже не думает реагировать. от него и не требуется. его задача — греть. — ты сегодня отлично справился, всё очень хорошо прошло, — саша улыбается, невесомо проводя рукой от всё ещё влажной макушки до лопаток. илья ценой нечеловеческих усилий приоткрывает один глаз и улыбается в ответ, — умница. — спасибо, санёк. я думал, сегодня вообще ничего не зайдёт, а получилось, что почти всё в монолог пойдёт, прикинь? — говорит он до смешного невнятно, будто каждый удар языка о зубы даётся с чудовищной болью, — ещё зал неразогретый… саша утыкается курносым носом в самую родинку, кокетливо выглядывающую из-за расстёгнутого ворота рубашки. он триста раз плевать хотел на зал, материал, пьяный сброд в квартире. он просто зажмуривает глаза и безуспешно пытается задохнуться, не выдерживая того ощущения защищённости, что дарит илья, сам того не сознавая. для саши он — огромная мягкая игрушка, старая, затасканная и застиранная, без которой не обходится ни один отход ко сну, не говоря уже о поездках или вылазках в гости. и глаза у ильи такие же — круглые, блестящие, как пуговички. он быстро оказывается в плену штефановских обмороженных костлявых щупалец и замирает. не в ужасе, наоборот, в безмолвном христианском смирении, понимая, что до самого утра они не отпустят его ни на секунду. их разница в размерах нравится саше до того сильно, что эту любовь толком не назвать фетишем. ему не хочется просто секса с таким большим и мягким ильёй, ему хочется вместиться в крепкие широкие ладони целиком, сидеть где-то в нагрудном кармане на рубашке ильи или на крайняк в одном из отделений его барсетки. просто знать, что илья сможет спрятать его от любой мелкой неприятности, прижать виском к горячей груди, покрытой светлым пухом или позволить ткнуться лицом в живот, исполосованный бледно-розовыми тонкими растяжками, и захлебнуться в ощущении безопасности. он уже с головой окунается в марево, переставая слышать звуки, кроме сердцебиения и размеренного посвистывающего дыхания ильи, не чувствуя витающих в воздухе запахов алкоголя, пыли, травки, смеси десятков парфюмов и одеколонов, не думая ни о чём, кроме такого очаровательного тела рядом, вымотанного и оттого беззащитного, но вообще-то действительно сильного, и собственного привставшего члена, вжатого в чужое пухлое бедро. но его нагло выдёргивают звуки приближающихся шагов и поскрипывание двери, пусть и не заставляют открыть глаза. — а чё, илюха…? — да хуй знает, походу. он говорил, это какой-то кент его очень давний. я не спрашивал. — ну да, я так и думала, если честно. сразу гей-радар сработал. дверь закрывается с громким щелчком. за окном кто-то паркует своё пожилое ведро с гвоздями. саша непроизвольно морщится и только жмётся ближе к илье.