Ретроспектива

— До пункта назначения осталось три минуты, — голосом бездушного робота выдаёт Шевелев и запускает цепную реакцию в голове Арсения. Вспышкой проносятся кадры с рассыпавшимися по проезжей части брёвнами — салют, дамы и господа, ловящие секундную тревогу, видя груженые ими машины на дороге. Арсению всегда было интересно, почему ни взорвавшийся самолёт, ни рухнувший аттракцион, ни развалившийся мост триггерами для целого поколения людей не стали, а несчастные брёвна отдуваются и спустя двадцать лет после выхода фильма. Каждый чёртов раз он смотрит на них и представляет, как через секунду всю дорогу распидорасит, машины вспыхнут, мотоциклисты размажутся по асфальту, как джем по тосту, и всё, наступит локальный Апокалипсис. Он поворачивается к Антону, чтобы спросить его мнение на этот счёт, и встречает полный паники взгляд. Ну вот. Так и знал. — Шаст? — Может, не пойдём? — Антон всё-таки не выдерживает. Он останавливается, за ним по негласной команде стопорятся и остальные. Только ушедший вперёд в порыве исследовательского интереса Гаус не присоединяется, лавируя между соснами и рассматривая что-то одному ему известное на их стволах. Арсений ожидал чего-то подобного. Поэтому уточнял и вчера вечером в их крошечной съёмной квартирке, и сегодня утром возле подъезда, пока ждали машину, а Шаст, отказывающийся улыбаться новому дню, бурчал ему в плечо что-то невнятное, и на переполненной платформе перед самой отправкой поезда, из-за чего пришлось перекрикивать многоголосый хор заводных пенсионеров. Шаст ведь не то чтобы фанат страшилок даже на экране: он их, конечно, с завидной регулярностью включает, но прячется потом за Арсением от выдуманных монстров весь фильм. Что уж говорить о перспективе тащиться в заброшенный дом с плохой репутацией в реальности. Но Антон сказал, что справится, а теперь смотрит виновато, пробуждая желание схватить его в охапку и спрятать от всего мира. Арсений в качестве компромисса цепляет его мизинчик своим, чувствуя дрожь и влажность чужой руки. Бедный воробушек. Он открывает рот, но не успевает ничего сказать, потому что опять влезает Шевелев: — Шаст, серьёзно? — Стоило сюда столько тащиться, — поддерживает Горох. Антон смотрит на них щенячьими глазами и вновь переводит взгляд на Арсения. Тот отвечает, не раздумывая — вариант есть лишь один и без особых методов воздействия. — Антон, если это слишком, мы не пойдём. — Но ты ведь так хотел сюда, — и бровками своими вверх-вниз, вверх-вниз, как на качелях. Арсений раньше не знал, что возможно залипать на чьи-то, прости господи, брови, но потом встретил Антона с его очаровательно-мультяшным лицом, каждая часть которого имела свойство неожиданно оживать и погружать в фантазийный рисованный мир, и понял, что до того момента истины и не ведал. — Хотел, но ещё я хочу, чтобы ты не издевался над собой. Я могу остаться с тобой, а парни пусть идут. Арсений игнорирует возмущённое: «Ну, пацаны, что начинается» всё-таки заметившего остановку Гауса и смотрит только на Антона, без слов транслируя уверенность — любое его решение примут. Антон изучает его лицо несколько секунд, а Арсений в это время любуется тем, как красиво гармонируют любимые зелёные глаза с окружающим пейзажем, поэтому, вполне возможно, что прочитать на нём реально только «я люблю Антона» с восклицательным знаком в виде носа. Хотя кто сказал, что этого мало, решает, видимо, Антон, потому что его брови перестают транслировать танец маленьких утят и выравниваются по стойке смирно. — Мы пойдём, только не отпускай мою руку, договор? — Договор. Скрепим кровью или поцелуем? Шевелев картинно фукает на фоне, пока Антон, улыбаясь, наклоняется и прижимается к губам Арсения своими. — Не завидуй, Заяц, та гадалка с третьего курса не зря лайкает все твои фотки — скоро так же будете сосаться при всём честном народе. — Олеся не гадалка, она… Арсений не разбирает окончание фразы — а ему бы хотелось, ибо что конкретно делает Олеся со своими картами и странными фразочками про тельца в деве, он не понимает, но Антон углубляет поцелуй, и всё теряется в жаре и вкусе. Антон редко позволяет себе подобное на людях, пусть их друзья и являются абсолютно безопасной зоной, да и в целом ему больше нравится быть ведомым, но сейчас он, кажется, таким образом справляется со стрессом, а Арсению всегда мало его тепла, поэтому отвечает он с энтузиазмом. Потом Антон отстраняется, целует Арсения в нос и хихикает: — «Выкл». Он всегда шутит, что нос Арсения — это кнопка включения и выключения режима Энерджайзера, и только ему позволено на неё нажимать. Первое, конечно, неправда, а вот второе — очень даже да. — Ну-ка «вкл» обратно! Антон с готовностью чмокает подставленный нос, а потом, видимо, не удерживается и снова скользит к губам. Целует жадно, почти постельно, опускает руку на поясницу, и Арсений, не думая, льнёт ближе, тянется руками к отросшим кудряшкам, забывая, где он и что происходит вокруг. Есть только необходимость вплавиться, соединиться в многорукое и многоногое божество во имя мира на всей Земле. — Пацаны, ну мы пойдём или у нас всё-таки внеплановый сеанс гомоэротики? Арсений чувствует жар, опаляющий щёки, и видит отражение собственного смущения у оторвавшегося от него Антона. Антон одними губами шепчет: «Договор?», и Арсений переплетает их пальцы. — Такие вы, конечно, весёлковые, — комментирует Горох. Арсений не понимает значение слова — видимо, в Горохе опять говорит беларус. Он вообще любит вкинуть что-нибудь такое, что даже Гугл потом не может перевести, потому что не распознаёт смесь двух языков. И, хотя интонация не подразумевает даже шутливого оскорбления, он вопросительно поднимает брови. — Радужные, — переводит поймавший его взгляд Гаус. Радуга — это улыбка неба, Арс, согласно семейной байке, решил так в пять лет и больше своего решения не менял. Они доходят до нужного места только через полчаса: навигатор отправляет их каким-то болотом, в которое одной ногой проваливается Заяц, из-за чего матерится на весь лес, а Арсений едва не роняет в чёрную жижу телефон — так хотелось сфотографировать сидящую на островке травы необычную бабочку с голубыми крыльями. Приходится обходить сначала его, потом — колючие кусты, забравшие себе на память кусок гороховской футболки и украсившие шорты Антона крошечными иголочками. Когда они вываливаются из чащи на полянку, предвкушение уже успевает смениться лёгкой степенью раздражённости. Отыскавшаяся одноэтажная цель с побитой крышей, впрочем, поднятию боевого духа не способствует. Возможно, явись они в темноте, хоть какой-то вайб фильмов ужасов достигался бы ночными шорохами и звуками, да и в лунном свете даже самые знакомые вещи кажутся более загадочными. Сейчас же светит жаркое солнце, ветер шелестит кроной ближайших деревьев, а вокруг поляны нет даже захудалого кладбища. Сам дом похож на сарай, забытый во время переезда. Или, скорее, оставленный намеренно. Обветшавшее, лишившееся стёкол в окнах и кусков черепицы кое-где деревянное здание, каких сотни по стране. Чуть более одинокое и гораздо менее колоритное на вид, чем на фото. Артём даже достаёт телефон, чтобы сверить оригинал с фото в Сети, и с виноватым видом подтверждает: дом тот самый. Арсений не удивлён, пусть и разочарован. Зато меньше стресса для Антона, который единственный из всех представшей перед ними картиной не огорчён, пусть и пытается это скрыть. Они обходят дом сбоку и находят разрисованную заднюю стену, на которой все гости оставляют автографы или рисунки — хоть тут Интернет не соврал. Гаус достаёт захваченные ради этого маркеры из рюкзака и раздаёт всем по одному. Антон тянется за голубым, Арсений забирает зелёный. Они подмигивают друг другу — их фишка с вещами под цвет глаз другого всегда заставляет что-то внутри сворачиваться уютным клубком и довольно вздыхать. Арсений рассматривает стену, любопытствуя, что здесь рисуют обычно. Чаще всего встречаются имена, причём как по одному, так и объединённые сердцем или знаком «+». Чуть реже — приветы из разных городов и даже стран. Рисунки встречаются на любой вкус: тут тебе и хороводы людей вокруг костра, и мыльные пузыри с глазами, и человечки из палочек, и просто цветные пятна. Очень много цитат, от известных, из песен и фильмов, до незнакомых Арсению. Одна фраза задерживает его взгляд на себе: «Со следующей смертью я уже могу тебя не узнать». Наверное, это даже не цитата, а вопль израненного сердца или что-то тоскливое про перерождение и новые жизни. Мысли бегут было в ту сторону, чтобы примерить на него такой сценарий, но Арсений отказывается думать о плохом, поэтому отталкивается от обречённых слов и читает другие: про годовщины, имена и обещания. Насмотревшись, он возвращает внимание парням. Шаст уже рисует кота, Горох — жёлтые драники (что становится понятно лишь после уточняющего вопроса): до этого Арсений принял их за облака. Макс выводит чёрным цветом нечто, подозрительно похожее на женский силуэт, Гаус — что-то фиолетовое и непонятное из чёрточек и кружочков. Арсений, подумав, рисует лиса рядом с Антоновым котом. Когда оба рисунка готовы, Антон берёт из пачки маркер красного цвета и обводит их зверей в сердечко. Арсений тут же забывает о былом разочаровании: он готов каждый день ездить смотреть на самые скучные дома, если Антон каждый раз будет таким милым. Про это место узнал Гаус. Нарыл где-то в институтских архивах статью про дом с плохой репутацией в районе, потом отыскал форум, посвященный ему, где люди рассказывали то страшилки, то полные скепсиса истории, и загорелся идеей увидеть его вживую, а заодно и их заразил. Он вообще любит экспедиции и копаться в каких-нибудь древностях, и Дмитрий Вячеславович, его научник, всячески в нём этот интерес поддерживает. Арсений подозревает, что именно с подачи Журавлёва Артём нацепил такой большой рюкзак — явно в надежде утащить что-нибудь памятное отсюда, чтобы потом вдвоём на кафедре лить слёзы восхищения над куском забора. Арсений знает, Арсений как староста вхож в святая святых и не раз их за подобным заставал. Как бы там ни было, после посильного вклада в историю и десятков фотографий как стены, так и дома снаружи и полянки в целом, все застывают толпой дошколят перед входной дверью. Наверняка каждый из них с разной степенью страха и ожидания думает о том, разочарует ли их и внутреннее содержание дома, а потому не хочет быть тем, кто разрушит все иллюзии не только себе, но и остальным. Арсения же, честно говоря, больше волнует вопрос нахождения там подозрительных шприцов или осколков от бутылок, чем призраков, потому что он в паранормальное не верит. Все эти истории про отели, в которых гибнет слишком много постояльцев, или больницы, построенные на местах захоронений, или дома, в которых исчезают люди — это же просто страшилки, подкреплённые удобными фактами. Городские легенды, байки для рассказа под шорох костра и любое другое народное творчество для него несёт художественный смысл, но никак не подтверждает существование чего-то сверхъестественного. Ему нравятся заброшенные дома, но не из-за перспективы встретить там что-то мистическое, а как раз потому, что встретить там некого. Наверное, Арсений всё-таки самую чуточку социофоб. Или просто чувствителен к атмосфере опустения и брошенности. Это всегда ощущается магической искрой вдоль позвоночника: раньше здесь жили люди, приходили по вечерам с работы, вешали ключи на крючок, принимали душ, готовили ужин, смеялись, расставались и ждали чего-то, верили и мечтали. Теперь же ничего этого нет, остались лишь круги на воде памяти стоящих стен, следы давно минувших дней и ушедших людей. Ты видишь пустой оконный проём и гадаешь, лежала ли летним днём на этом подоконнике кошка, читали ли возле него книгу в мягкой обложке, ставили ли кактусы и алоэ в керамических горшочках. За ним — отодранные на две трети обои, покрывшиеся пылью: возможно, на них делали отметки роста ребёнка или вешали репродукции известных картин, а, может, их полностью закрывали шкафы и другая мебель, потому что не было денег сделать ремонт. Пол завален мусором и листьями, но когда-то, возможно, здесь лежал пушистый ковёр, на котором семья проводила субботние вечера за играми в лото или просмотром фильмов вроде «Один дома» или «Джуманджи». Арсению нравится придумывать истории о таких домах, он словно дорисовывает кое-где стёршийся портрет и на пару мгновений оживляет мёртвое жилище. Поэтому и от сегодняшнего дома он ждёт лишь атмосферности, хотя общее напряжение захватывает и его, пока они стоят, словно перед шкафом в Нарнию, у которого почему-то заедает ручка. Макс решается первым. Выходит вперёд и толкает дверь, которая ожидаемо скрипит — тут ужастики не врут, правда, вздрагивает от этого только Антон, остальные довольно улюлюкают. Заяц заходит внутрь и тут же визжит дурным голосом, заставляя всех синхронно вздрогнуть и попятиться. Антон успевает спрятаться за Арсением, когда Макс оборачивается и смеётся: — Видели бы вы свои лица. — Ах, ты манюка, — тянет Горох, пока Гаус отчитывает нерадивого товарища за недопустимость подобного поведения. Это слово Арсений знает — обманщик. Хотя, честно говоря, он бы и сам хотел что-то такое сделать, а сдержался исключительно из-за Антона, поэтому он незаметно Максу подмигивает. Они оказываются в прихожей или, скорее, сенях, если учитывать древность дома. Артём словно читает его мысли: — А вы знали, что есть старое слово сени — прихожая или тамбур, как мы сейчас говорим… Антон сжимает его руку, обращая на себя внимание, и шепчет: «Се-е-ени», шкодливо хихикая. Арс молниеносно впивается ему в бок пальцами и начинает щекотать, пока Антон не молит о пощаде. Потом полноценно осматривается. Бревенчатые стены кое-где почернели и хвастают вбитыми гвоздями, на которых раньше что-то висело, под потолком болтается разбитая лампочка на шнуре, но под ногами осколков нет. Сам потолок явно когда-то был чисто побелен, но теперь его украшают жёлтые, а кое-где и чёрные разводы. Мебели нет совсем, только по центру обнаруживается гора каких-то палок, отдалённо напоминающая низкую лавочку. — Моя бабушка всегда говорит «сенцы», — перебивает Артёма Макс. — Это с беларусского? — Наверное. — Нет, по-русски тоже так говорят. Так вот у нас сени, а в болгарском языке есть слово «сянка» — звучит похоже, но переводится как тень или призрак. Любопытно, правда? — Тянка? — уточняет Макс с таким видом, что не понять, шутит он или спрашивает всерьёз. Впрочем, с ним почти всегда так, за исключением разговоров об Олесе — там он всегда серьёзен и влюблён. — Сянка. — То есть призрачная тянка? — Да ну тебя, Макс. — Призрачная тянка, ты здесь? Отзовись. — Если отзовётся, как ты потом Олесе это объяснять будешь? Заяц зависает, раздумывая над ответом, и все наконец двигаются дальше. Внутри дверей больше не видно, прихожая ведёт к пустому проёму, через который они попадают в основную комнату. Дерево под ногами скрипит, и Арсений напоминает и себе, и остальным: — Осторожно с полом, доски могут быть прогнившие. Артём кивает и добавляет: — И смотрите, не наступите на гвоздь или осколки. Главная комната, служившая раньше кухней, столовой и спальней одновременно, встречает их останками печи, сгнившим матрасом в подозрительных пятнах и колченогим столом у одного из окон. В углу сложены брёвна для растопки, рядом — кирпичи и какие-то железяки. Мусора много, но он в основном лежит вдоль стен, словно кто-то сметал его с центра, расчищая пространство. Бежевые обои в полоску сохранились неплохо, но вздулись ближе к потолку, да и разводы вдоль задней стены намекают, что крыша течёт. На одной из стен висит календарь за 1983-ий год, рядом — остановившиеся часы с разбитым циферблатом, застывшие маленькой стрелкой на тройке, а большой — на четвёрке. Антон заметно приободряется, не заметив ничего ужасного — даже паутины на первый взгляд не видно, и транслирует собой одно сплошное радостное: «И это всё?», но вслух не произносит, явно не желая задеть Артёма. Вместо этого он отпускает руку Арсения и кивает на календарь: — Давай, становись, сфоткаю тебя. Арсений послушно позирует, пока остальные разбредаются по помещению. Один Шевелев застывает у входа и грустным тоном признаётся: — Да уж, на «Оверлук» не похоже от слова совсем. — Так и мы не в Скалистых горах, — парирует Артём. — Тоже верно. Антон просит сфоткать его возле руин печки, и в процессе они измазываются побелкой, потому что удержаться и не нарисовать Антону на щеках полосы как у индейцев по меркам Арсения просто невозможно. Правда, тот факт, что Шаст не стоит смирно и разукрашивает его в ответ, попахивает злостным нападением на невинную жертву, он так всем и сообщает, но почему-то на это заявление о помощи реагирует лишь Антон, заливаясь своим фырчащим смехом. Шутливая борьба незаметно превращается в долгие объятия: они просто прижимаются друг к другу тесно-тесно и замедляют момент, проживая его только вдвоём. Такие обнимашки у них с Антоном случаются часто, по поводу и без, и Арсений ценит каждые. После они не сговариваясь шагают к окну, которое выходит на задний двор. Лес за ним кажется совсем непроходимым, очень густым и гораздо более тёмным, чем с той стороны, откуда они пришли. Хотя, может, это просто обман зрения или свет так неудачно падает. Арсений рассматривает окно и представляет, что здесь жил художник, который любил сесть на этом самом месте, достать мольберт и писать постоянно меняющуюся природу. Он уезжал от городской суеты в доставшийся от бабушки старый дом и набирался здесь сил и вдохновения. Тишина поначалу его пугала, но со временем он научился её ценить. Возможно, он стал подкармливать какую-нибудь птичку или мышку и даже болтать с ней иногда, а однажды показал своё тайное место какому-нибудь особенному человеку. Арсению хочется думать, что финал у этой истории был хорошим. Антон рядом шмыгает носом, вырывая его из фантазий — неудивительно, ведь в доме почему-то очень холодно. Это странно, потому что не закрытые стёклами окна должны пропускать тепло с улицы, а по ощущениям они находятся в подвале, даже выросшего в Омске Арсения пробирает, что говорить об Антоне. Арсений осматривает груды мусора рядом, не надеясь отыскать в нём что-нибудь любопытное, но поглазеть как будто нужно. Там листья и земля, газетные обрывки, плёнка от аудиокассет, мишура, бутылки и окурки. В одной из куч, кажется, виднеется кукла, но проверять он, разумеется, не лезет. Пыльно и грустно — вот его заключение. С покинутыми домами почти всегда так. Пока они стоят у окна, Артём начинает звать Макса, который, оказывается, куда-то исчез. Арсений оборачивается, ожидая увидеть знакомую макушку, но того и правда нет рядом. — Заяц, если ты сейчас же не выйдешь, я покажу Олесе видео, на котором вы с Гаусом страстно сосётесь! — кричит Шевелев. — Эй! Это был карточный долг! — возмущается Артём. — Да, да, все три раза, — шепчет Арсений на ухо Антону, и тот прыскает. То ли угроза срабатывает, то ли он просто заканчивает все свои дела, но сразу после крика Максим возвращается. Он входит в дом, застёгивая ширинку, и вопрос о том, где он был, отпадает сам собой. — Тютя ты, — выдаёт ему Гаус. — А? Почему? — Потому что тюкнулся, — добивает Шевелев и строит своё самое серьёзное лицо. Арсений любит этих дураков. Вдоволь набродившись, нафоткавшись и не только — Арсений готов поклясться, что видел, как Гаус с довольным видом что-то прятал в рюкзак, а Шевелев лизнул кирпич, все медленно двигаются на выход. Вряд ли из этого дома можно выжать что-то ещё, поэтому и смысла находиться тут дальше нет. Лучше уж по лесу погулять или что там придумает самый ответственный в мире гид по заброшкам Артём Гаус. Арсений выходит последним. Кожа почти чувствует тепло летнего дня, а глаза готовятся сощуриться от солнца, но запах гари внезапно ударяет в нос, резко и удушающе сильно, он теряет равновесие, запнувшись о торчащую у порога доску, падает — и потрёпанный зубами жизни дом исчезает, как и выход на улицу. Арсений оказывается сидящим на полу. На ощупь тот гладкий, холодный и скользкий, словно металлический, и совсем не похож на выцветшие шершавые доски, на которые он должен был приземлиться. Арсений смотрит на него, не отрываясь, трогает пальцем — на поверхности остаётся видимый след, и слабым голосом зовёт: — Ребята… Когда никто не отзывается, он всё же поднимает голову и видит такие же, как и пол, стены. Ламп нет, как и окон, но в помещении каким-то образом светло, словно металлические стены сами генерируют свет. Комната похожа на железную коробку, а не на жилое пространство, но больше всего напоминает ящики в морге, какими их показывают в американских фильмах, только гораздо больше размером. Потому что она абсолютно пуста — Арсений в этом пенале единственный забытый карандаш со съеденным ластиком на макушке. Мозг, неспособный переварить внезапное перемещение в пространстве и идею про железный гроб, отчаянно цепляется за мысль о розыгрыше. Вот сейчас покажется Макс со своей фирменной улыбочкой, следом — Антон с виноватыми глазами. Артём, как и Шаст, скажет, что был против, Горох уточнит, всё ли нормально, а Шевелев плохо спародирует Джокера с вопросом: «Что вы такие серьёзные?». Честно, Арсений не скажет ни слова претензии, ни единого крика не сорвётся с его губ, ни один испепеляющий взгляд не наведётся на цель, если прямо сейчас всё закончится. Он проговаривает это вслух несколько раз, с каждым повышая голос, но вокруг ничего не меняется. Зато словно со стороны приходит чёткая, уверенная мысль: никто не спасёт, ничего не поможет. Она не его или, наоборот, слишком его? Вспомнив о телефоне, Арсений судорожно обшаривает собственные карманы, кляня себя за привычку сгружать все вещи в Антонов рюкзак, но искомое находит — и роняет на пол, когда экран загорается и показывает ему заставку. У него там стоял Антон — жмурящийся котом на солнце, одетый в красную футболку, а за его спиной сквозь окно их спальни синело небо. На новой заставке всё то же самое, только вместо родного лица — голый череп. Пустые глазницы, дыра вместо носа, впадины щёк, сомкнутые словно от злости зубы — жуткая маска, сбежавшая с Хэллоуина. Трясущимися руками Арсений поднимает аппарат с пола, секунду разглядывает появившуюся на стекле трещину и всё-таки разблокирует его. Стараясь не смотреть на мрачный череп, он лезет в вызовы, выбирает номер Антона и жмёт набор. Подносит телефон к уху, но гудки так и не раздаются. Арсений снова смотрит на экран и видит, что сигнала нет, но всё равно пытается дозвониться сначала до Антона, потом — до экстренных служб, но каждый раз слушает лишь тишину. Вернув телефон в карман, он наконец встаёт и осматривается внимательнее. На стенах не видно ни ручек, ни дверей, он будто замурован, и это плохая мысль, которую следует прогнать. Арсений ощупывает стены, надеясь найти тайный ход или какой-нибудь ориентир, потом бьёт по ним, сорвавшись, кричит во всё горло, колошматя равнодушный металл, но добивается лишь того, что костяшки ноют, а горло дерёт сиплым кашлем. Зато боль немного прочищает разум, отодвигая волну паники вглубь. Арсений делает два вдоха и один длинный медленный выдох, повторяет несколько раз, пока не чувствует себя способным думать. Время теряет очертания, растягиваясь, и он уже не понимает, прошла пара минут или несколько часов, как он здесь очутился. Ощущения притупляются, словно он в трансе, или, что вероятнее, в шоке, но страх не уходит ни на секунду. Причём он не уверен, чего боится больше: того, что застрял в железной коробке, или того, что всё это правда происходит в реальности. Потолок кажется слитным, цельным полотном, но Арсений всё равно подпрыгивает, касаясь его и проверяя, нет ли в нём слабых мест. Удача улыбается тогда, когда от прыжков уже немеют ступни: часть потолка в самом углу поддаётся, Арсений подталкивает его выше и, о чудо, видит свет. В следующую секунду пол под ним раскрывает рот, и он летит куда-то вниз, падает, протискиваясь через узкий пищевод этого места, и оказывается в другой комнате. Приземление выходит болезненным — он падает на колени, ударяясь ими со всем своим весом сверху. Правда, Арсений едва обращает на это внимание, потому что здесь он уже не один. Высокие, метра два с половиной каждая, фарфоровые куклы, стоящие в два ряда, составляют ему компанию. Их десять, и каждая одета во что-то вроде чёрной униформы, только не взрослой, а какой-то нарочито детской, с бантиками и переливающимися наклейками, причёски — сплошь короткие косички с цветными прядями, зато лица как у покойников — бесцветные, посеревшие, изборождённые морщинами, и всё вместе выглядит не просто сюрреалистично, но на грани с сумасшествием. Вдобавок из их глаз бьёт свет — голубой, серый, зелёный, коричневый. В воздухе эти лучи перекрещиваются, создавая подобие купола, и у него сразу же появляется уверенность в том, что стоит попасть в это пересечение — и сгоришь, как мотылёк. Он видел фарфоровых кукол в последний раз ещё в детстве, у соседской девочки. У той была целая коллекция одетых в пышные платья красавиц: завитые тёмные волосы, длинные ресницы, гладкие матовые щёки с робким румянцем. Голова, руки и ноги были из фарфора, а само тело — мягкое, как подушка, неуловимо более ранимое, хотя именно с ним при ударе о пол как раз ничего не случилось бы. Арсений в какой-то тяжёлый момент своей юности частично ассоциировал себя с такой куклой, потому что все вокруг, казалось, видели в нём исключительно внешность и оценивали изящество линий, игнорируя несовершенство чувствительного нутра. И как только эта мысль приходит ему в голову, он замечает в середине левого ряда кукол… себя. Он подходит ближе, стараясь не попасть под свет и краем глаза следить за другими куклами, и убеждается в схожести. У этой куклы волосы короче, едва достают до плеч, пластиковые глаза смотрят вперёд искусственным небом и не излучают свет, родинки кажутся кляксами — ненужными, оскорбляющими вылизанную красоту. На фоне других его копия кажется тусклой и перегоревшей, даже униформа словно вылиняла. Хочется ткнуть в куклу пальцем и проверить, набитое ли ватой у неё туловище, но голос внутри орёт, что это плохая идея, и Арсений ему верит. Он осматривает саму комнату — белеющие в полумраке стены, теряющийся где-то в вышине потолок — здесь до него не достать даже в прыжке, и непонятно, действительно Арсений свалился сверху или это очередной обман этого места. Если в прошлом помещении он боялся удариться в клаустрофобию, то тут, кажется, машет помпонами уже агорафобия. Ещё и куклы эти… Стоят неподвижно, словно гигантские стражи неизвестного сокровища, но ощущение пристального внимания не покидает его с первой секунды нахождения здесь. Сознание раздваивается: одна часть рассматривает происходящее как головоломку, другая — как прямую угрозу если не жизни, то рассудку точно. И как только ему мерещится взмах ресниц у стоящей перед ним куклы, вторая побеждает и ударяется в отрицание. Это неправда всё. Галлюцинация. Он сам себе всё придумал, как обычно, только в этот раз зашёл немного дальше, оживил слишком ярко в своей голове призрак брошенного жилища. Может, в том доме распылялся какой-нибудь газ? Или он перегрелся на душном перроне. Или вообще спит. Может же он спать? В кошмарах и не такое происходит, там как раз раздолье для отсутствия логики и здравого смысла. Арсений щиплет себя за кожу у локтя, сжимает больно, но не просыпается. Зато это делает его фарфоровый двойник: раздаётся оглушительный скрежет, и кукла поворачивает голову в его сторону. Фарфоровые губы трескаются, расходясь в оскале, демонстрирующем сгнившие зубы, и пол усыпается стеклянным крошевом. Как по команде, начинают шевелиться и остальные, пока Арсений пятится назад. На его глазах одна из кукол отрывает обутую в розовые сандалики ступню размера где-то пятидесятого от пола и делает шаг с такой силой, что от грохота на секунду закладывает уши. Следом начинают движение и другие, только похожая на него кукла остаётся на месте, продолжая зловеще скалиться, остальные же неуклюже, но целеустремлённо разворачиваются, сталкиваясь локтями и путаясь в своих и чужих ногах. Это зрелище не похоже ни на что другое, что Арсений видел в своей жизни, оно одновременно отвращает и завораживает. Одна кукла падает, запутавшись в собственных ногах, и как только она касается пола, тут же превращается в груду чёрных шариков. Они катятся к нему, и вдруг оказывается, что это не шарики, а насекомые с круглыми панцирями, которые давятся огромными ступнями продолжающих наступление кукол с отвратительным влажным хрустом. Арсения передёргивает, но он не позволяет себе застыть, а когда упирается спиной в стену, бросается бежать. Непонятно, куда он несётся, потому что стены везде одинаковые, однако стоять и смиренно ждать неизбежного он просто не в состоянии. Может, позволь он куклам схватить себя, всё бы прекратилось, но слишком уж маленькая часть него верит, что после этого он проснётся дома. Мысль важная, но он не успевает её раскрутить, потому что в стене впереди появляется мерцающая арка прохода. За секунду до того, как он проваливается сквозь проём, голубой луч, который он замечает боковым зрением, вонзается ему чуть ниже лопаток и заставляет вскрикнуть от боли. Арсений попадает в помещение с круглыми стенами, где в центре расположился овальный пластиковый стол с дисковым телефоном. Точно такой же стоял у него дома, в Омске, в детстве — красный, глянцевый, с прозрачным диском над белыми цифрами на чёрном фоне. Ну, может, не один в один, сколько таких телефонов было по стране в то время. На том, домашнем, цифра 7 была зарисована чёрным маркером — Арсению тогда знатно влетело за художества, часа три в углу простоял, но втайне он гордился собой каждый раз, когда видел то чёрное пятно. Отвлёкшись на знакомую вещь, он забывает о том, что только что едва избежал чего-то страшного. Спохватившись, оборачивается, ожидая увидеть несущихся за ним кукол, но позади лишь сплошная стена. Он трогает её кончиками пальцев, но движение заставляет его зашипеть от боли в спине. Арсений заводит руку назад, касается пульсирующего места и находит в футболке дыру размером с мяч для тенниса. Кожа под ней горит, как от ожога, но крови нет. Он пытается изогнуться так, чтобы увидеть всё своими глазами, потом вспоминает о камере на телефоне. Нажимает на режим видеосъёмки и тянет руку себе за спину, секунд десять водит ей и возвращает обратно. На получившихся кадрах видно ярко-красное воспалённое пятно, похожее на укус огромного насекомого. Оно чешется и зудит, но единственное, чем он сейчас может ему помочь, это не чесать и не трогать грязными руками. И надеяться, что это не заражение, которое пойдёт дальше. Новая комната маленькая и с низким потолком — Арсений почти касается его макушкой. Стены обиты деревянными панелями — привет из девяностых, по углам расставлены садовые светильники, дающие слабый свет. Всё выглядит гротескно, как будто вещи из разных мест соединили в одном, не имея понятия, что это и зачем. Если всё происходящее — выдумки его воображения, то почему оно выбрало именно их? Он подходит к столику ближе, осторожно, как к затаившемуся живому существу, рассматривает телефон и не верит своим глазам: цифра 7 на дисководе закрашена. Нет, это по-любому сон. Таких совпадений не бывает. Но как проверить? Что-то он читал когда-то про пальцы и видения. Вроде бы во сне число пальцев всегда отличается от реального. Или нет? Ладно, он всё равно ничего не теряет, почему бы не попробовать. Выдохнув и отчётливо почувствовав, как быстро бьётся сердце, он поднимает руку и всматривается в неё так, как делал, наверное, только малышом, впервые осознавшим, что у него в принципе имеются какие-то конечности, которыми можно двигать и хватать всякое. Рука демонстрирует свои законные пять пальцев. Даже все ногти на месте. Значит, этот способ ему не подходит. Наверняка существуют какие-то ещё. Сейчас бы зайти в Сеть и спросить любой поисковик, но надеяться остаётся только на свой мозг, не компьютерный. Думай, Арсений, ну же. Чтение! Во сне не получится читать! Он снова открывает список вызовов. «Кот» с сердечком горит у номера Антона — те же три буквы, в том же порядке. Он листает вниз — все имена контактов читаются. Сигнала всё ещё нет, но он набирает сначала Антона, потом — всех по очереди, пока мысли в голове проваливаются в топи паники. Контакте на тридцатом начинает звонить стоящий на столе телефон. Никаких проводов от него не идёт, что Арсений замечает лишь сейчас, но он звонит — требовательно, надрывно, предупреждающе. В остальном телефон выглядит обычным, пусть и древним, но Арсений чувствует исходящую от него угрозу, подойдя вплотную. Не трогай его, шепчет внутренний голос, это ловушка. Но что может случиться? Это просто телефон, однозначно выигрывающий в сравнении с мечущими из глаз лучи куклами. Да и выбора как будто бы нет, как и выхода. И если он работает на какой-то энергии из параллельной вселенной, то по нему тоже можно попробовать позвонить. Арсений снимает трубку, но ничего не говорит. Сначала в ответ раздаётся лишь шорох, а потом звучит голос, который в мгновение ока превращает его внутренности в лёд. — Здравствуй, Арсений. Этот голос не с чем сравнить, кроме всепоглощающего ужаса. Как если бы тьма заговорила с тобой из преисподней. Арсений не верит ни в бога, ни в чёрта, но существование чего-то за гранью людского понимания допускает, и сейчас он явно не на светлой стороне доски. В голове возникает чёткая до боли картинка: во дворе горит висящее на верёвках бельё, а маленький мальчик, размахивая пластмассовым солдатиком, бегает под ним, хохоча, и не замечает, как коридоры из пылающих простыней сужаются, вот-вот готовые навсегда его спрятать. — Какие вкусные у тебя мысли, Арсений. Нет, он слишком быстро поверил в происходящее. Почему не получается цепляться за идею розыгрыша и скрытой камеры? Да, почти всё не укладывается в голове, но не мог же он на самом деле провалиться в какую-то безвременную петлю кошмара. Сделав над собой усилие, Арсений как можно естественнее отыгрывает недовольство: — Заяц, это ты? Несмешно! — Позволю себе не согласиться. Арсений, помнишь, что сказал твой отец, когда ты захотел заниматься танцами? Арсений помнит. Иногда кажется, что в его уши вмонтированы вечные диктофоны, которые транслируют каждое слово снова и снова, стоит ему ослабить контроль. «У всех нормальные сыновья — футболом, хоккеем занимаются, и только у меня — балерина». — Да, — соглашается голос, хотя Арсений не произнёс ни слова вслух. — Ему нужен был другой сын. Ты ему был не нужен. Арсений хочет поспорить, но не может. Даже не потому, что голос его дезориентирует и медленно закрывает дверь в морозильную камеру снаружи, тогда как Арсений сидит внутри, среди посиневших туш и голов. Просто тот прав. Арсений всегда это чувствовал, даже когда не знал, и какое-то время очень старался заслужить любовь. Бросил танцы, записался в баскетболисты, занялся карате, потом — начал курить и прогуливать уроки, после этого взялся за учёбу и выучился на золотую медаль, пригласил на выпускной самую популярную девочку в параллели и поступил на экономический. Ни одна тактика не сработала, и в какой-то момент он так устал, что перестал стараться ради отца и спросил себя, чего хочет он сам. Ответы пришли не сразу, часть всё ещё летит к нему, продираясь сквозь плотную завесу, но он всё-таки нащупал свой путь и старается по нему идти. Что не отменяет того факта, что в редкие визиты домой он всё ещё чувствует боль отвержения. — Знаешь, что самое смешное? Ничего не изменилось. Ты по-прежнему никому не нужен. Неправда, он нужен… — Антону? Он скоро устанет от тебя. Он уже начал, ты замечал? Переработки, дополнительные смены, работа в выходные — он готов на что угодно, лишь бы тебя не видеть. Это всё так, Антон много работает, как, собственно, и Арсений, потому что они вдвоём всё обсудили и решили поднапрячься, чтобы накопить и съездить отдохнуть на Новый год. Арсений был в этом уверен, но теперь сомнения забираются в его голову. Может, голос прав? Никто не выдерживал его долго. Может, Антон, как самый добрый и чуткий человек на Земле, просто не хочет его обижать? Нет, это неправда. Но что, если правда? Что, если его планы, его счастье — это иллюзия, которую он сам, как паук, в одиночестве ткёт в тёмном углу и радуется? Перед глазами возникает красивое, улыбающееся лицо Антона, и морок начинает спадать. Нет, Антон бы не стал ему врать, они ещё на берегу договорились никогда не обманывать и говорить всё честно, не оскорбляя друг друга ложью. Антон сегодня утром принёс ему завтрак в постель, а ночью так отзывчиво и сладко дрожал под ним, такое не сыграешь, как и его тактильность, взгляды, нежность, чувства. Арсений уверен. — Даже если так, ты всё равно всё испортишь. Всегда портил. Голос смеётся жутким каркающим смехом, от которого волосы на затылке начинают шевелиться. Арсений жмурится, бросает трубку, но смех продолжает звучать, и лишь через минуту этого дикого звука он понимает, что смеётся сам. Комната начинает кружиться, он вцепляется пальцами в столик, чтобы удержаться на ногах, закрывает глаза и молится богам, в которых не верит, о спасении. — Арс! Глаза открываются. Перед ним стоит Антон. Именно в его футболку судорожно впиваются пальцы. Арсений сжимает его бок — тёплый, живой. Антон настоящий. И очень перепуганный. — Арс, где ты был? — В круглой комнате. Антон смотрит уже не со страхом — с ужасом. — Но здесь нет никакой круглой комнаты! — Как это нет? — Арсений наконец замечает окружающую обстановку — они стоят в прихожей, порог которой он так и не смог переступить, кажется, вечность назад. Никаких железных стен, круглых комнат и кукол. — Ничего не понимаю. Антон смотрит на него с неприкрытым волнением. — Арс, прошло почти четыре часа. — Как — четыре? — Так! Мы обошли весь дом, поискали снаружи, потеряли и Артёма, но потом нашли в зарослях позади, а тебя и след простыл. Значит, ему просто привиделось? Но где он был всё это время, раз его не могли найти? — Антон, я… Но Антона рядом нет. Вместо него стоит, возвышаясь над Арсением, кукла. Один глаз у неё зелёный, Антонов, вместо другого — чёрный вращающийся шар, как у Грозного Глаза, и он тоже видит сквозь плоть и стены. Арсений хочет отвернуться, но чернота удерживает его взгляд и не отпускает. Это уже не свет, а полная его противоположность. Страх пожирает его сантиметр за сантиметром, пока глаз расширяется, поглощая пространство, а Арсений уменьшается, становясь тенью самого себя, и до самого дна, с которого не вернуться, — лишь один крохотный провал воли… — Арс, проснись. Арсений подскакивает с криком и не сразу понимает, где он находится. Светло, шумно и что-то двигается под ним, словно механическое море. Звуки идентифицируются раньше, чем картинка перед глазами приобретает чёткость, и по стуку колёс сквозь монотонный гул ветра и голосов он понимает, что едет в поезде. Рука тянется к спине, боясь наткнуться на дырку, но ткань там целая, а под ней ничего не болит. Мимо по проходу шагает старушка, неодобрительно глядя на него, напротив сидят Артём и два Серёги. Справа спит Макс, слева на него внимательно смотрит Антон. — Всё хорошо? — Да, я… Вырубился что-то. — Шаст ночью не давал уснуть, а? — шутит Шевелев. Арсений вымучено смеётся, пытаясь подавить противную дрожь, пока Антон что-то отвечает. Это был сон? Он сжимает Антонову руку в попытке заземлиться, чувствует его знакомое тепло, но пот на собственной спине, до сих пор ледяной и липкий, напоминает о пережитом. Сердце бьётся так, словно он пробежал марафон, и Антон наверняка чувствует его зашкаливающий пульс, потому что принимается методично и нежно поглаживать по тыльной стороне ладони. Арсений цепляется за эти ощущения изо всех сил и в прямом, и в переносном смысле, боясь, что всё снова исчезнет. Будь они дома, он бы даже забрался к Антону на колени, но в общественном месте приходится сдерживаться и прикрывать руки от случайных глаз. Это был просто сон. Мерзкий и неприятный, но не первый кошмар в его жизни. Даже, наверное, не самый страшный, просто свежий, только снятый с адской сковородки, вот его и штырит. Разум отходит быстрее, генерируя аргументы в пользу плохого сна, а не сумасшествия или сверхъестественности, тогда как тело ещё долгое время не может расслабиться. Запах Антона и его ласковые пальцы помогают лучше всего, поэтому на перрон нужной остановки он спускается почти спокойным. Станция встречает их покосившейся запертой будкой сторожа и маслянистым запахом жареной еды. Кроме них здесь никто не выходит, так что ощущение заброшенной местности лишь крепнет. Так было и во сне, осторожно замечает голос внутри, но покажите Арсению хоть одну остановку пригородного транспорта в отдалении от крупных городов, где подобного нет, и он купит вам пиво. Впрочем, по мере продвижения вперёд его уверенность начинает колебаться. Арсений изо всех сил старается, но ощущение дежавю крепнет с каждым шагом. Он не помнит весь маршрут из сна целиком, поэтому не уверен, видел ли он этот указатель раньше или те ли скабрезные стихи собственного сочинения зачитывал в нём Шевелев. Всё смешивается у него в голове, как в ночь перед экзаменом, и вычленить из стога сомнений иголку истины невозможно. Если попытаться рассуждать здраво, обсуждали ли они дом и слухи о нём? Обсуждали. Яркое ли у Арсения воображение? Очень. Мог ли его мозг сгенерировать что-то подобное? Вполне. Антон часто ему говорит, что из Арсения получился бы отличный писатель, и какая-то часть него откликается на эти слова, хотя до проверки дело пока не дошло. Успокоенный доводами рассудка, он распрямляет скованные ранее опасениями плечи, и в этот самый момент Шевелев говорит: — До пункта назначения осталось три минуты. Арсений замирает. Да ну нет. Элементарное совпадение. Эта фраза вполне в духе Сергея, незачем так переживать. Просто его мозг продолжает путать сон и реальность, не видя между ними границ. Задумавшись, он не смотрит вперёд и врезается в спину остановившегося Антона. — Шаст? — Может, не пойдём? Он же не может быть в долбаном «Пункте назначения», будь тот неладен. Не может же? Хочется закричать, но Антон смотрит с надеждой, и Арс спешит непослушными губами произнести: — Антон, если это слишком, мы не пойдём. Дальше диалог строится словно без его участия. Рот открывается и произносит нужные фразы, даже отвечает на поцелуй, а внутри Арсений застыл, словно застрявшая в капкане косуля, которая уже слышит шаги приближающихся охотников и ничего не может сделать. Он хочет сказать, что дальше будет болото, предупредить Макса, но губы не шевелятся, мозг снова завис между отрицанием и принятием, а Арсений, стоящий ровно посередине этого моста, ощущает предательскую дрожь под ногами. Она напоминает ему о том, как вибрировал пол под кукольными шагами, каким загнанным в угол он себя ощущал, держа трубку у уха, и насколько концентрированным был ужас, вселяемый чёрным глазом. Он не хочет повторения. Но как его избежать? Он мог бы рассказать парням, но не хочет пугать Антона. К тому же, что, если это втянет и их? Что он может сделать сам по себе? Он размышляет об этом всю оставшуюся дорогу и находит одно решение: не заходить в дом. Если что-то и происходит на самом деле, а не в его голове, то оно связано именно с домом. В этот раз он не читает надписи, а сразу рисует лису — она выглядит даже лучше, чем первая. Если, конечно, первая вообще существовала. Антон так же обводит их зверей сердечком, и Арсений даже улыбается. Перед входной дверью он уже открывает рот, чтобы сказать о принятом решении, и готовится к бурным обсуждениям, но рука в кармане, нервно сжавшись, в этот момент стискивает уже не пустоту. Он в ту же секунду на ощупь понимает, что именно там лежит, но до последнего надеется, что кулак разожмётся и продемонстрирует что-то знакомое и безопасное — расчёску, брелок или любой существующий на свете мусор. Но когда он раскрывает ладонь, на ней лежит кукла. Нос тут же улавливает запах гари. Нет. Он делает шаг к Антону, чтобы схватиться за его рукав и удержаться, но стоит ресницам на секунду закрыть обзор, как и ребята, и дом исчезают. День превращается в поздний вечер, полная Луна выглядывает сквозь тучи, освещая изрытое глубокими ямами поле. Словно могилы, приходит тревожная мысль, открывшие в ожидании последнего ужина. На этот раз шока нет, он не притупляет его эмоции своим колючим плащом. Арсений боится по-настоящему. И чем больше ям он видит, тем сильнее проникает в него страх. Зачем здесь эти ямы? Что будет, если из одной из них кто-то вылезет и утянет его с собой? Или если одна из них ждёт его? Арсений осматривается по сторонам, но вокруг не видно ничего другого. Одно лишь поле тянется во все стороны без конца и без края. Можно продолжать стоять на этом самом месте, но вряд ли это поможет, а если он будет двигаться, то какая-то часть энергии уйдёт на ходьбу вместо того, чтобы генерировать сценарии один хуже другого. Выбрав направлением горящую маяком Луну, он шагает вперёд. Обходит ближайшую яму, осторожно заглядывает в неё — там ничего и никого нет. Спустя пару десятков таких напряжение чуть разжимает свою хватку, позволяя дышать немного спокойнее, а идти — увереннее. Если шагать достаточно долго, думает Арсений, рано или поздно ты к чему-нибудь придёшь. И хотя вряд ли там его ждёт транспарант с надписью: «Поздравляем! Вы победили», неизвестность пугает больше всего. По ощущениям, он идёт уже часа полтора, когда случается неизбежное: нога предательски едет по сырой земле, и Арсений катится прямо в очередную яму, как с ледяной горки в детстве. Пытается удержаться, пальцы скребут по чернозёму, но лишь загоняют его под ногти. Земля смягчает падение, но дыхание от удара всё равно перехватывает. Когда он вдыхает, лёгкие заполняет запах сырости и подмороженной земли. Небо над головой кажется далёким-далёким, словно в километрах пути, но, включается рациональная часть, летел он не так и долго, значит, яма меньше, чем кажется. Теперь, когда случилось то, о чём он думал с первой же секунды на этом поле, становится даже как-то легче. Надо встать и проверить, сможет ли он выбраться. Прежде, чем он поднимается, из ближайшей неукреплённой земляной стены вырывается рука. Ледяная, фарфоровая, она сжимает футболку на его груди жёсткими пальцами — его пробирает холодом до самого сердца. Он вырывается, бьётся, но рука не отпускает, тогда он выворачивается, пытаясь стянуть одежду через голову, но появляется ещё одна рука и хватает его за волосы, фиксируя на месте. Арсений кричит не от боли — от страха, и земля вокруг, словно ждала этого сигнала, начинает обваливаться. Закрывает обзор, попадает в рот и нос, и он барахтается, задыхаясь и теряя надежду на дне могилы, пока не понимает, что что-то тянет его наверх. Спина снова ударяется о землю, но прикосновений ледяных рук больше не чувствуется. Арсений распахивает глаза и видит стоящего у края ямы Антона. Облегчение накрывает его с такой силой, что он даже не сразу понимает, что Антон смотрит на него как-то неправильно. Доходит, когда тот так и не заговаривает, а просто молча сверлит его недобрым взглядом. — Шаст? — Между нами всё кончено. Это точно голос Антона, но смысл сказанного Арсений отрицает. — Что? — Уходи, — говорит Антон, и сердце Арсения вдруг начинает весить тонну, наклоняя его к земле. Он сидит, не двигаясь, не в состоянии выразить бурлящий внутри поток слов. Он видит этого Антона, смотрящего на него равнодушными глазами, а в памяти всплывает образ того Антона, что, смущаясь, приглашал его на свидание и краснел, пряча за спиной красную розу. Того Антона, который разделял с ним мечты и страхи, цели и желания. Того, которому Арсений уже присмотрел кольцо с Розой ветров на безымянный палец. Картинки не складываются в одну, словно оборвалась нить, способная их связать, и внутри Арсения тоже что-то разрывается с тихим шорохом, оставляя его парализованным и пустым. Антон, вопреки своим словам, уходит сам. Арсению хватает одного взгляда на удаляющуюся сутулую спину, чтобы отмереть и броситься следом, но ноги вязнут в земле, которая теперь движется, засасывая его практически беззвучно, пока он плещется в этих тёмных волнах, понимая, что выбраться не сможет. — Антон! — кричит Арсений, но того уже не видно, словно и не было. Луна из жёлтого шара превращается в чёрный, на фоне которого беззвёздное небо кажется светлым, как днём, и злорадно наблюдает за ним. Арсений уже по шею в волнующейся земле. Все мысли и чувства заменяются голой обречённостью. Там, внизу, на самом глубоком дне, до которого он будет лететь целую жизнь, что-то очень давно ждёт его. Он падает, падает, падает… — Арс! Он выныривает из сна, хватаясь за грудь, в которой болит сердце. Рядом на кровати сидит Антон с очень пасмурным лицом. — Арс, ты как? — Нормально. — Ничего нормального он не ощущает. — Кошмар приснился. У Антона такое лицо, что Арсений не хочет представлять, что он мог делать и говорить во сне. — Господи, ты меня так напугал. Лежал, бормотал что-то, потом начал кричать и дёргаться. Я тебя звал, звал, но ты не реагировал. Ещё один сон? Сон во сне? Он знает, что такое бывает, да и по законам сновидений он проснулся до того, как умер от удушья, но внутри всё колотится от пережитого ужаса и кричит: это не сон, это было на самом деле! Он смотрит на свои пальцы, выискивая на них следы земли, но ничего не видит. — Арс? — напоминает о себе Антон. — Прости. Антон выглядит так, словно не понимает, за что Арсений извиняется. — Как ты себя сейчас чувствуешь? Чаще всего у них случается наоборот, именно Арсений выступает скалой и опорой, но сейчас он нуждается в поддержке сильнее, чем когда-либо. — Мне страшно, — честно признаётся Арсений. — Утешающие обнимашки? Вместо ответа Арсений влетает в распахнутые для него объятия. Эмоций так много, что приходится прикусить язык буквально, чтобы не расплакаться. Он не понимает, что происходит. Он устал и не хочет совсем ничего, только находиться в руках Антона, безопасных и уютных. Это самые долгие их объятия на его памяти, но, к сожалению, и они заканчиваются. Антон целует его в лоб и спрашивает: — Кофе и яичница для поднятия настроения? — Да, было бы здорово. Может, горячая пища заполнит ту дыру внутри, вдоль которой сейчас воют сквозняки. — Я мигом. Арсений ложится на кровать с опаской, словно одеяльные монстры вот-вот схватят его, запеленают и утащат в своё логово. После таких снов это и неудивительно. Подумав, он ложится на сторону Антона, иррационально надеясь, что уж на его-то стороне свет точно восторжествует. Пару секунд это самовнушение работает, а потом Арсений сдвигается, и что-то под подушкой упирается ему в щёку. Он тянет руку и с замиранием сердца сжимает предмет, уже понимая, что там, но медлит, стараясь оттянуть неизбежное. Собравшись с духом, вытаскивает добычу наружу. Хотя добыча здесь, видимо, именно он. В ладони лежит кукла. Из кухни тянет горелым. Арсений закрывает глаза.