Неискушённый

Воспоминания Элейн.

      Сначала был храм, которому дали название Амисс. Слово это в переводе с древнего языка означало «потерянный», ведь местонахождение его не было известно каждому. Причиной тому был риск разрушения: поклонники Пресвятого Сальваторе в те времена не потерпели бы существования этого храма на землях Эрхейса. И потому большинство людей, решивших посвятить себя Тенебрис, порой, искали его долгие годы. Его расположение передавалось из уст в уста, шёпотом и только доверенным людям. Для многих место это являлось святыней и пристанищем. Люди прибывали туда и жили прямо у подножия Амисс, засыпая на его ступенях. И постепенно вокруг храма разрослась деревня, получившая созвучное название, а жителей её прозвали амисситами. Позже у них появился и свой язык – проклятый. Сейчас же Амисс называли деревней только по старой привычке, ведь в настоящий момент это было уже целое поселение с многочисленными домами и несколькими улицами. Еретики, как их всегда называла Элейн, заводили в Амисс семьи, рожали детей и передавали из поколения в поколение свою веру, редко покидая деревню.       Однако, несмотря на избранный путь и постоянные гонения, жили амисситы мирно и никогда не вступали в конфликты с поклонниками Пресвятого Сальваторе. Они редко покидали деревню, однако это не мешало им промышлять довольно скверными делами – торговлей проклятиями. Это было запрещено не только указом благословлённых семей, но и жрецами из храма Амисс. Причиной тому было излишнее внимание к их религии и нежелательная агрессия со стороны королевской семьи. Ни одному амисситу не хотелось, чтобы в их деревню заявились солдаты, служащие в армии Дворца Дезрозье, и уничтожили всё, что так долго строилось. К тому же, расположение деревни давно стало известно любому жителю Эрхейса. Как только вокруг храма появились дома и улицы, королевская семья взялась контролировать эти земли. Однако это вовсе не останавливало амисситов от распространения проклятий. Обязательно находились те, кому не был страшен ни гнев жрецов, ни наказание от благословлённых семей.       Элейн хорошо понимала, почему её предки позволили им существовать. Отец её придерживался того же мнения. Разбредись амисситы по всему королевству, натворили бы больше бед. К тому же, была ещё одна причина, по которой деревня Амисс всё ещё стояла нетронутой солдатами. Дело было в прескверных. Каждый из них рано или поздно уходил из семьи, в которой был рождён. Некоторые даже убивали собственных родителей, братьев и сестёр, более не связывая себя родственными узами. Утратив родной дом и близких, прескверные уходили в Амисс. Там их всегда принимали и почитали. А храм являлся местом силы. И именно в деревне чаще всего каждого из них и выслеживали. Кажется, противиться этому сценарию избранные Тенебрис попросту не могли. И даже первородная прескверная Джокеста Сигаль была убита именно там, прямо на ступенях храма. Они, вероятно, до сих пор помнят запах её крови и тяжесть тела, ведь смерть Джокесты была жестокой – сражённая мечом, напитанным силой благословения, она лишилась головы.       Элейн знала об этом всём из летописей, что вели священники. И каждый раз думая о смерти Джокесты, ловила себя на мысли о том, что, помимо неё, убила бы и тех, кто её защищал и оберегал. Бартоломью не разделял взглядов сестры. Он считал амисситов безумными, сбившимися с истинного пути людьми, но при том не желал им смерти. Покрывать прескверных для них честь. Предав прескверного, они предали бы себя и свою веру. Жители Амисс почитали свою богиню, любили её и были верны ей. И разве не были они в этом похожи с теми, кто так же почитал Сальваторе? Элейн ехала, чуть подгоняя коня. С ними были пять десятков солдат и Вейлин Гонтье. Этого вполне достаточно, чтобы растоптать безоружных людей, которые явно не ждали нападения. Однако не факт, что даже сотни подготовленных воинов хватит, чтобы одолеть одного прескверного. Всегда существовал риск, что он в итоге выйдет победителем в битве, дав достойный отпор. Бартоломью видел, как серьёзна Элейн, как напряжено её лицо и как руки до дрожи сжимали поводья. Он знал, что та едва сдерживала гнев, распирающий её изнутри.       — Прошу, будь благоразумна, - обратился он к сестре.       Та возмущённо фыркнула:       — Быть благоразумной?! Это как? Прийти и тихонечко постучать в их двери, а потом вежливо спросить, не отдадут ли они нам прескверного? Может, ещё извиниться за столь поздний визит?!       Бартоломью вздохнул:       — Тебе ведь известно, что они не могут иначе. Они – всего лишь люди. Простые и беззащитные.       — Бартоломью, прошу тебя, не начинай! Ты своими глазами видел, что случилось на аукционе. Мы буквально шли по трупам. Там и ступить было негде! И мне плевать, насколько жители Амисс беззащитны. Важно одно – они покрывают настоящее чудовище. И если они окажут сопротивление, если только посмеют прятать его, то я забуду о милосердии и пройдусь по их головам.       Вейлин ехал рядом и хранил молчание, но Элейн знала, что грозный и страшный командир согласен с ней. Тот испачкать руки в крови точно не боялся.       — Отец не знает, что мы уехали? – спросила она у него.       Вейлин ответил:       — Я не успел ему доложить. Но, не сомневаюсь, совсем скоро и он будет в курсе. Слухи разносятся быстрее любого доклада.       Нерона не было во дворце, когда Вейлину сообщили о нападении прескверного. Король был гостем у семьи Беланже, потому новости эти первыми услышали Элейн и Бартоломью. Они же сразу и направились в Амисс, догадываясь, где искать этого прескверного.       — Просто удивительно, что мы не знали о нём раньше, - рассуждала Элейн. – Вероятно, он так долго скрывался и не проявлял себя.       — Да, - кивнул Бартоломью. – Потому и предполагали, что в это тридцатилетие не был рождён прескверный.       — Если он появился сразу после гибели предыдущего, то ему, наверное, столько же, сколько и нам. Достаточно долго продержался. Это странно.       — А, быть может, он младше. Подросток. Или совсем маленький. – вздохнул Бартоломью.       Занести меч над головой дитя будет куда сложнее, чем над взрослым. Элейн знала, что именно об этом Бартоломью и думал, потому сказала:       — Не забывай о том, что это дитя сделало. Ребёнок это или взрослый – разницы нет. Он не пощадит нас, как не пощадил людей с аукциона. Сил у него точно хватит. Не дай себя обмануть, мой милый Бартоломью.       — Твой милый Бартоломью не нуждается в наставлениях, - бросил он в ответ. – И без любимой сестрёнки разберусь.       Он вдруг показал ей язык. Принцесса хотела бы быть выше ребячества, однако не сдержалась и показала язык в ответ. Дальнейший путь прошёл в тишине. Лишь на подходе к деревне кони забеспокоились, ощутив накатившую вдруг волну проклятой энергии. Она тут хозяйничала, застыв в душном воздухе, но не трогала воинов. Их доспехи были обвешаны защитными амулетами, пропитанными благословением. Впереди показались огни – то были факелы, освещающие улицы деревни. Ни о чём не подозревающие амисситы, завидев всадников, побросали свои дела и закричали:       — Солдаты! Королевские солдаты! Явились благословлённые!       Элейн вскинула поводья, приказав коню ускориться. Следом за ней поскакали и остальные. Одурманенные скверной люди в панике разбегались, спешили уйти с их пути, боясь быть растоптанными лошадьми. Направлялись солдаты прямиком в храм, пока не нашлись смельчаки, преградившие дорогу. У самого подножия Амисс стояла целая толпа во главе со жрицей. Расставив руки в стороны, они сформировали, казалось, непреступную стену из собственных тел. Очевидно, они ждали прибытия благословлённых, потому их внезапному появлению вовсе не удивились. В лицах амисситов не было и капли страха – только решительность. Элейн сразу поняла: прескверный точно здесь, и именно его они и защищают.       — Прочь с дороги! – приказала принцесса, остановив коня.       Они не сдвинулись с места. Кто-то молился, кто-то молча пронзал незваных гостей презрительным взглядом. С Элейн заговорила жрица:       — Нет. Уходите прочь. Мы не позволим вам войти в храм.       — Почему же? – Элейн иронично улыбнулась. – Прячете там кого-то?       К жрице присоединился стоящий рядом с ней мужчина:       — Эти земли священны, как и сам храм! Вам тут не место! Вы не имеете право переступать его порог.       — Я, носящая фамилию Дезрозье и унаследовавшая дарованное Пресвятым Сальваторе благословение, имею право входить куда угодно! – громко ответила принцесса, едва не плюясь. – И если вы не уйдёте в сторону, то я пойду прямо по вам.       Несомненно, одним своим видом Элейн пугала окружающих. Облачённая в крепкие доспехи и окутанная сиянием благословения, она несла угрозу. Амисситы не были принцессе равными противниками. Они не держали в руках оружие и могли защищаться лишь молитвами. Но её это мало волновало. Ведь сейчас за их спинами пряталось самое смертоносное и опасное чудовище.       — Я не позволю, - твёрдо ответила жрица.       По виску её скатилась капелька пота. Однако в глазах по-прежнему не было страха. Элейн прищурилась и смерила её испепеляющим взглядом. Перед принцессой стояла взрослая женщина, волосы которой уже тронула седина. С виду она казалась спокойной. Взгляд был глубоким, мудрым. Однако мудрости этой не хватило, чтобы понять: пытаться помешать свершить благословлённым правосудие не просто опрометчиво, а даже глупо. Но хватило на то, чтобы понять – сейчас она умрёт. Её поведение взбесило Элейн. В памяти всплыли обезображенные тела, лежащие в собственной крови. Чем заслужили те несчастные такую ужасную смерть? За что на них обрушилась столь жестокая кара? Некоторых из погибших семей принцесса знала лично, оттого злость разрасталась только больше. Как вообще прескверный оказался на Аукционе Фонтанель и почему напал на ни в чём неповинных людей? Он ничего не взял, не набил карманы деньгами и украшениями. Просто пришёл, никого не оставил в живых и ушёл. Хотя на самом деле повод прескверным никогда и не был нужен. Они разоряли, приносили боль и смерть, просто потому что могли. Элейн вздохнула и сквозь зубы процедила:       — Даю вам последний шанс. Свои бы шкуры поберегли, а не прескверного защищали.       — Он избран ею. Его жизнь куда важнее и ценнее наших, - вторила жрица.       Вокруг медленно начала собираться толпа. Амисситы окружали солдат, взявшись наконец за вилы и факелы.       — Одумайтесь, - обратился к ней Бартоломью. – Ведь никто из нас не хочет проливать кровь. Жизнь прескверного взамен на все ваши.       — Она нам этого не простит, - почти шёпотом ответила жрица, опустив взгляд. – И если во имя защиты его придётся умереть, то так тому и быть.       Вейлин обнажил меч. Солдаты лишь ждали его команды, приготовившись. Элейн кивнула командиру, отдав молчаливый приказ, а сама спрыгнула с коня и набросилась на жрицу, вонзив клинок ей прямо в сердце. Поднялся шум, раздались крики и пролилась первая кровь. Амисситы с воплями пошли в атаку на солдат. Кони в панике завизжали, встав на дыбы. Жители деревни выкрикивали ругательства и проклятия, желая добраться до Элейн, на окровавленных руках которой повисла жрица. Закатив глаза, она медленно осела, а после оказалась на земле. Бартоломью подоспел вовремя – он с силой оттолкнул от сестры наседающих и разъярённых амисситов, а после, взмахнув мечом, отнял жизни нескольких из них. С губ его сорвалась молитва за упокой их душ. Под звуки плача и крики боли она была словно насмешка: мол, пришли сюда во всеоружии и принялись людей резать, молясь об их душах.       Элейн не собиралась останавливаться. Вспоров ещё одну глотку случайного противника, она сорвалась на бег, поднимаясь вверх по ступеням храма. Бартоломью последовал за ней, крикнув Вейлину:       — Оттесняйте их от храма! Не дайте нам помешать       — Слушаюсь, господин! – ответил командир, попутно раздавая приказы солдатам.       Руки Элейн нещадно тряслись, сердце бешено колотилось. Это было её первое убийство. За девятнадцать лет ей ни разу не доводилось прерывать чью-то жизнь. Она знала, что рано или поздно этот момент настал бы, и сегодня, когда её клинок вошёл в мягкую и податливую плоть жрицы, рука её не дрогнула. Это оказалось так просто! Одно движение, и человек мёртв. Конечно, её и брата с малых лет готовили к тому, что руки их однажды окропятся чужой кровью. Благословлённые семьи веками вырезали проклятых и прескверных. И поступить иначе было нельзя. Ведь амисситы сами делают смерть неизбежной. Вероятно, не сегодня, так завтра жрица и её окружение нашли бы свою погибель. Путь их веры тернист и ошибочен. У поклонения Тенебрис есть один большой недостаток – несчастливый конец. Амисситы всегда жили в страхе и умирали, не найдя покоя.       Говоря о покое... Элейн случайно услышала, как Бартоломью начал читать молитву о душах убитых. Сама она не считала их достойными этого. Не считала достойными Пресвятого Сальваторе. Элейн любила его, испытывала настоящее благоговение и трепет. И потому искренне ненавидела амисситов и во имя его была готова резать им глотки. Ведь они посмели воспротивиться ему, решив поклоняться Тенебрис. Они слепо ступили на скользкую дорожку, отринули всё святое и правильное, добровольно избрав жизнь в грехе. И Элейн хорошо понимала, что её слепая ярость, вызванная неверными, произрастала из любви к её богу. Она не терпела неуважения к нему, не принимала иной выбор. И поражалась, как Бартоломью мог сочетать в себе и верность Сальваторе, и милосердие к амисситам. Она вовсе не осуждала его, но не понимала. Знала одно: Бартоломью всегда был лучше неё во всём. И даже человечности в нём оказалось больше. Близнецы, а такие разные. Один хороший, вторая плохая.       — Осторожно! – крикнул Бартоломью, оттолкнув сестру.       Из-за угла на них с диким рёвом выскочил один из служителей храма с клинком в руке. Принц пнул его в живот, и тот свалился на пол. Его оружие отлетело в сторону, звякнув о каменную поверхность. Бартоломью навис над ним, приставив остриё меча к груди, и спросил:       — Где прескверный?       Мужчина лишь плюнул в него, не собираясь отвечать. Тогда Элейн схватила его за шиворот встряхнула, яростно прокричав:       — Я убью тебя, если не скажешь!       — Так убей! – огрызнулся он. – И будьте прокляты! Пусть тела ваши сгниют, а души никогда не обретут покоя!       Еретик добавил что-то на проклятом языке, а после сразу же ощутил холод клинка Элейн. Лезвие быстро скользнуло по горлу. Изо рта мужчины вырвались предсмертные хрипы. Под ним стремительно образовалась кровавая лужа. Небрежно отбросив умирающего, Элейн огляделась. Храм Амисс был огромен, имел множество коридоров и несколько этажей. Заблудиться было легко. Поэтому ориентироваться следовало по проклятой энергетике. От прескверного она была особенно ощутима, но отыскать его след здесь казалось чем-то нереальным. В воздухе и без того устоялась скверна. Она путала и сбивала, не позволяя сосредоточиться и отыскать нужный путь. И благословение, которое защищало от её воздействия, в данном случае лишь мешало.       — Чувствуешь что-нибудь? – спросила принцесса.       Бартоломью прислушался к своим ощущениям, прикрыв глаза. Элейн повторила за ним. А уже через пару мгновений наиболее чёткий след удалось выследить. Словно ниточка, он уводил на верхние этажи Амисс. Не теряя ни секунды, брат и сестра помчались туда, перепрыгивая по несколько ступеней разом. От прескверного буквально разило смертью, кровью и проклятием. И чем ближе наследники трона были к нему, тем отчётливее это чувствовали.       Снаружи доносились крики боли и ужаса. Даже здесь, на верхних этажах каменного храма, их было хорошо слышно. Лязг доспехов и оружия солдат разрезах воздух, разносился по округе. Бартоломью тем временем не прекращал молиться. По пути они встречали таких же отчаянных служителей храма, бросающихся всем телом прямо на остриё меча. Все они в итоге приняли смерть, а принц и принцесса продолжали идти. Они миновали комнаты священников, помещения для ритуалов, полными проклятыми свечами и всякой атрибутикой, пока в конце концов не очутились на самом верхнем, пятом этаже – в просторном и богато обставленном зале. Здесь брат и сестра остановились, бегло окинув убранство взглядами. Под ногами лежали мягкие расписные ковры, покрывавшие каменный холодный пол, окна без стёкол оказались закрыты плотными шторами грязно-красного цвета, всюду были горящие свечи, проклятый дым которых заполонил помещение, а прямо посередине располагалось едва ли не королевское ложе – огромная кровать с балдахином. Стены тоже оказались покрыты бархатными тканями и изображениями Тенебрис. Во всём храме не было комнаты роскошнее. И даже во всей деревне не нашлось бы настолько же богато обставленного дома! Несомненно, этот зал предназначался для прескверных. Здесь же когда-то жила и печально известная Джокеста Сигаль. И другие прескверные, родившееся гораздо позже.       Здесь же сейчас был ещё один. Взгляд Элейн упал на молодого человека, лежащего на коврах. Он был вымазан кровью с головы до ног, волосы его каштановые растрепались и повисли, закрыв лицо. Прескверный ползал по полу, не обратив никакого внимания на гостей, и рычал, точно дикое животное. Со стороны могло показаться, что его что-то терзает и мучает. Но то был обман – на самом деле сейчас, в окружении проклятых свечей, в месте силы, он был могущественен и опасен как никогда. И его состояние, схожее с каким-то помешательством или безумием, прямое тому доказательство. Прескверный лишился разума от переполнявшей его скверны и буквально озверел, но он вовсе от этого не страдал. Наоборот – был на пике удовольствия.       Элейн рванула к нему, занеся над головой клинок. Прескверный тут же поднял на неё безумный взгляд. Широко распахнутые серые глаза сверкнули, словно сталь. А с губ резко, словно ругательство, сорвалось проклятие. Говорил он на проклятом языке, который Элейн не знала. Но принцесса и без того догадалась, что, вероятно, прескверный пожелал остановить её «проклятыми муками». Чтобы та мгновенна рухнула и истекла кровью. Однако Элейн среагировала быстро и парировала четверостишием из молитвы:       — Убереги от боли и мучений И прогони коварство злого рока, К грехам не дай мне испытать влечений И скрой от взгляда проклятого ока!       Она рассекла воздух взмахом руки, в которой крепко сжимала клинок, отбив проклятие и распространив спасительное благословение. Скверна, точно в ужасе, отступила, вжалась в стены и не посмела приблизиться к принцессе. Теперь зал освещал исходящий от её тела серебристый свет. Прескверный сощурил глаза, едва не ослепнув. И Элейн, воспользовавшись этим, бросилась на него, повалила на пол, оказавшись сверху, и вновь занесла клинок над горлом. Другой рукой она цепко ухватилась за его длинные волосы, чтобы припечатать голову и не дать увернуться. Всё произошло за одно мгновение. В ту же секунду подоспел Бартоломью. Но Элейн так и не успела воплотить желаемое в реальность. Прескверный, заревев, встрепенулся всем телом, словно необузданный жеребец, и перехватил руку Элейн без всякого труда. А после скинул её с себя. И вновь с губ сорвалось проклятие, но и на сей раз Бартоломью развеял его той же молитвой. Прескверный был загнан в угол. Противостоять сразу двум благословлённым – задача нелёгкая. И он, вскочив-таки на ноги, набросился теперь на принца. Тот не успел даже взмахнуть мечом – прескверный одним мощным ударом выбил его из рук Бартоломью. И тут же рванул вперёд, стараясь сбить того с ног. Поток проклятий лился изо рта рекой, перемешиваясь с простыми человеческими ругательствами. И, желая заткнуть его, заставить смолкнуть, Бартоломью схватил прескверного за горло, сдавив. Говорить избранник Тенебрис больше не мог и теперь задыхался и хрипел. Но продолжал неистово бороться. Силы у соперников было не занимать – что у одного, что у другого – и они стояли друг напротив друга, не отступая. Прескверный тоже принялся душить принца. Использовать дурман-дым не было никакого смысла из-за благословения принцессы. Оно мгновенно развеет его, не даст даже просто приблизиться. Так, вероятно, и стояли бы прескверный и принц, пока оба не рухнули бы без сознания. Но тут вмешалась Элейн. С диким рёвом и преисполненная ярости, она пнула прескверного, вынудив его ослабить хватку. Бартоломью вырвался и уложил-таки его на пол. И тут же в ногу Элейн вонзились зубы. Простые и, казалось бы, человеческие. Однако они без труда прокусили кожаный сапог и впились в кожу чуть выше щиколотки. Прескверный, будто бешеная собака, вгрызся в плоть и рвал её. Элейн завопила. Боль оказалась настолько сильной, что из глаз полились слёзы. Не удержавшись, она упала. И прескверный, оторвавшись от ноги, подполз и схватил её за голову, сильно приложив об пол. Тогда принцесса и потеряла сознание. Тогда она и подумала, что вот-вот наступит конец. Кошмарная и мучительная смерть.       Однако этого не случилось. Элейн быстро пришла в себя и, рывком поднявшись, огляделась. Вокруг всё ещё был тот самый зал, рядом находились Бартоломью, несколько солдат и Вейлин, держащий прескверного на цепи. Тот смиренно сидел на коленях, опустив голову. Руки его окровавленные завели за спину и заковали в кандалы. На шее виднелся толстый металлический ошейник. Металл, из которого были сделаны кандалы, использовался как раз для пленения и успокоения прескверных. Он был пропитан благословением и не позволял проклинать и использовать силу. Сейчас прескверный точно не мог противостоять им и даже не пытался.       Элейн подняла глаза на Вейлина. Лицо того оказалось рассечено рваной раной. Кровь залила глаза и стекала вниз, по шее. Командир пытался отдышаться и внимательно следил за пленником. Бартоломью тоже был напряжён, вспотел и тяжело дышал.       — Ты как? – спросил он, увидев, что сестра пришла в себя.       Элейн встала, пошатнувшись. Голова кружилась, а на ногу было невозможно наступить. Тем не менее она твёрдо ответила:       — В порядке.       Бартоломью придержал её, не позволил снова упасть, и тихо зашептал молитву, желая ослабить боль сестры:       — …облегчи, Сальваторе, муки тела, Даруй истерзанной душе покой. Ты с ранами справляешься умело, Их лечишь своей мягкою рукой…       Элейн всё ещё была напряжена, однако всё равно одарила брата благодарной улыбкой. Боль в самом деле отступала, становилось легче. Придя в себя, принцесса обратилась к Вейлину:       — Это он сделал?       Она указала на глубокую рану на его лице. Ещё повезло, что оба глаза на месте остались!       — Да, - ответил командир и тут же заверил: - Ерунда. Не беспокойтесь обо мне, госпожа.       Рана была неровной, рваной. Края неаккуратно торчали. Элейн, чуть сморщившись, предположила:       — Это он… ногтями?       Вейлин кивнул:       — Да, госпожа. Вцепился мне в лицо и кожу рассёк.       Командир бросил презрительный взгляд на прескверного и дёрнул цепь, на которой тот сидел, точно на поводке.       — Отродье проклятое… - процедил он сквозь зубы и едва удержался от плевка.       — Как обстановка с амисситами? – спросил Бартоломью.       — Их подавили, заставили успокоиться. Большая часть солдат осталась внизу сторожить вход в храм. Есть павшие. Еретики использовали проклятые предметы, и несколько солдат погибли.       — Много?       — Шесть человек.       — Много, - подытожил Бартоломью, печально опустив голову. – Даже одна смерть – это много.       Элейн небрежно бросила в ответ:       — Зато амисситов мы убили больше.       На лице Бартоломью заиграли желваки. Он был зол на Элейн. Его бесила её расточительность, и принцесса это знала. Чувствовала. Она предсказывала непростой разговор дома. Братец наверняка обрушит на неё свой гнев и выскажет всё, что думает. Однако Элейн ни о чём не жалела и точно не собиралась оправдываться.          — Вейлин, соберите тела павших. Прескверного будем вести под конвоем, - приказал Бартоломью.       — Да, господин, - ответил командир и принялся раздаваться приказы солдатам.       — Его следует убить на месте! – возмутилась Элейн. – Для чего тащить в столицу? Что даст темница? Ты же знаешь, он не способен предстать перед судом, не способен ответить за содеянное. Его надо казнить сразу!       Но Бартоломью не слушал. Он, проигнорировав Элейн, подошёл к пленнику и строго приказал:       — Подними голову, прескверный.       Тот на удивление подчинился. Принц сумел наконец разглядеть его как следует. Перед ним был абсолютно спокойный молодой человек, в глазах которого не было ни капли ярости. Он не сопротивлялся и даже просто не оскорблял благословлённых. Только сидел и не двигался.       — Как твоё имя? Откуда ты?       Прескверный промолчал. Бартоломью не стал останавливаться на этих вопросах. Ответы на них не были так уж обязательны. Потому он просто сказал:       — Ты пройдёшь испытание болью. И если сможешь заплакать, если тело твоё и воля принадлежат лишь тебе, а не богине, то предстанешь перед судом как человек, а не как прескверный. Тогда за свои тяжкие преступления будешь заперт в темнице. В противном случае, не пророни ты ни единой слезы, будешь убит. Ибо значит это, что ты – прескверный, и жить недостоин.       — К чему всё это, брат? – бесилась Элейн, преисполненная злостью. – Какой смысл?! Ты ведь прекрасно знаешь, что конец у него один!       Бартоломью вдруг громко рявкнул на сестру:       — Молчи! Таковы законы, Элейн! И он, как любой житель Эрхейса, имеет право на суд! Или недостаточно тебе крови, что ты сегодня пролила? Хочешь ещё?       Элейн не осмелилась возразить. Хотя всё равно точно знала, что до суда этот прескверный не доживёт. Как и все предыдущие, как и все последующие. Также и через испытание болью прошли не все. К примеру, Джокеста не дожила даже до него. Её убили на месте из-за неповиновения и сильного сопротивления. А этот прескверный взял себя в руки. Его смогли подавить и усмирить. Потому ему предоставили шанс на жизнь. В темнице, но всё же жизнь. Если, конечно, сможет заплакать. Ведь слёз у прескверных нет. Волею богини они неспособны плакать. Потому это испытание и существует. Заплачет – значит, Тенебрис более не подчиняется. Следовательно, способен отвечать за себя самостоятельно и может предстать перед судом. Это считалось справедливым. Этот закон придумали ещё задолго до рождения Элейн и следовали ему.       Строгость его соблюдения была предельно ясна и объяснима. С точки зрения морали даже жизнь прескверного могла претендовать на ценность. Дело было в Сальваторе. «Ведь отдал он своё благословение во имя спасения душ, а не для уничтожения их. Ведь создал он когда-то людей, полюбил их и оберегал. Потому благословлённым не пристало без необходимости и по желанию своему разбрасываться дарованной силой и казнить всякого.» Эти строки все представители благословлённых семей знали наизусть и засыпали с ними на устах. Власть, подаренная им богом, была соблазнительна, но следовало противостоять желанию пользоваться ею как вздумается. И потому Бартоломью злился на Элейн. Она бессовестно нарушила этот закон сегодня, напав на амисситов. Отняв жизнь жрицы, принцесса спровоцировала кровопролитие, которого, вероятно, можно было бы избежать. Но ярость ослепила её. Злость на неугодных была слишком сильна.        — Тебе всё ясно? – задал вопрос Бартоломью. – Понятен мой приговор?       — Да, - ответил прескверный, всё ещё глядя принцу в глаза.       Бартоломью кивнул. Спрятав меч в ножны, он приказал всем выдвигаться в путь. Снаружи царила разруха. Пахло кровью и дымом. Под ногами лежали тела. И, что самое ужасное, некоторые дома горели. Солдаты, очевидно, в пылу сражения не брезговали ничем и использовали для запугивания даже огонь. Он по всей видимости быстро охватил деревянные избы, перебросившись и на соседние. А, быть может, сами амисситы по неосторожности устроили пожар. Но этого, казалось, никто из них не замечал.       Когда прескверного вывели из храма, жители деревни, которым угрожали оружием солдаты, завыли. Женщины истошно рыдали, протягивая к нему руки и желая пожалеть. А мужчины стояли с непроницаемыми лицами, но с полными горя глазами. Жители Амисс провожали избранника Тенебрис на смерть и заранее оплакивали его. Они ведь знали, что ни один из них так и не вернулся обратно, что никого благословлённые не оставили в живых. Они знали и хотели бы помешать солдатам, но не решались действовать. И так много полегло сегодня, и без того земля в достаточной мере окропилась кровью. Казалось, амисситы так не горевали по погибшим родственникам и знакомым, как по прескверному. Его руки всё ещё были закованы в кандалы. От них и от ошейника отходило несколько цепей. Взяв прескверного в кольцо, десять солдат на конях, держа эти цепи, двинулись вперёд. Прескверный шёл пешком в их окружении. Пути к отступлению не было. Вероятно, попытайся он, сразу лишился бы головы.       Остальные солдаты уложили на своих коней тела шестерых погибших воинов и следовали за конвоем. Вейлин Гонтье и наследники трона шагали впереди всех. Вслед им бросали оскорбления. Люди кричали, надрывая глотки:       — Будьте вы прокляты!       — Пусть не знают ваши семьи счастья!       — Да обрушится на головы детей ваших кара Тенебрис!       Но солдаты на провокации не реагировали. И, молча покинув Амисс, армия двинулась к столице. Прескверный под их надзором, казалось, даже не дышал. Смиренно опустив голову, он шёл вперёд, уже зная, что умрёт.       Как и было обещано, его поместили в темницу. Дальше им займётся Вейлин Гонтье. А Элейн и Бартоломью, устав от сегодняшних событий, вернулись во дворец. За окном тем временем рассветало. Целая ночь ушла на эту битву, и наследники трона буквально валились с ног. Перепачканные кровью и потом, они хотели как следует отмыться и упасть в свои постели, чтобы проспать целые сутки. Однако этому не суждено было случиться.       — Поговорим? – обратился к Элейн брат.       Взгляд его был полон злости. Такое принцесса редко наблюдала. Разговаривать, конечно, не хотелось, как и выслушивать претензии. Но лучше выслушать их от Бартоломью, чем от отца. Тот точно будет в ярости и непременно придумает дочери какое-нибудь наказание за беспечность и неподчинение законам.       — Да, - ответила она.       Сестра и брат направились в трапезный зал, чтобы всё обсудить за столом. Есть не хотелось, хотя позавтракать следовало бы. Кусок в горло не лез, однако Бартоломью всё равно приказал Дарио подать чай. И как только чашки оказались перед ними, и слуги оставили принца и принцессу одних, начался разговор. Бартоломью распустил волосы. Они упали ему на плечи и чуть прикрывали лицо. Но даже так Элейн видела, в каком он гневе. Синие глаза, обращённые на сестру, горели.       — Ты что творишь, Элейн? – прошипел он.       Она вздохнула, закатив глаза:       — Что ты хочешь от меня услышать?       — Объяснений! – принц повысил голос. – Ты совсем из ума выжила?! Или желаешь предстать перед судом самого Сальваторе?! Считаешь себя лучше простых смертных? Думаешь, будто можешь распоряжаться их жизнями? Ты должна быть выше этого, Элейн! Должна думать о людях!       Элейн вдруг тоже вспыхнула и закричала:       — Так всё это и было во имя людей! Во имя наших людей!       — Не тебе решать, кто наш, а кто чужой. Так или иначе, все мы созданы одним богом!       — Однако находятся те, кто об этом забыл. Те, кто его недостоин! Да, Сальваторе создал каждого из ныне живущих и уже умерших. Все мы произошли от него. Да! Да, так оно и есть! Но некоторые посмели об этом забыть. Отвернулись от отца нашего, отреклись и предали его. Так разве достойны они после этого жизни? Достойны ли столь ценного дара?       — Повторяю ещё раз: это не тебе решать. И не тебе забирать этот ценный дар. Я понимаю твою злость. Чувствую твою любовь к Сальваторе и разделяю её. Но она не развязывает тебе руки и не даёт право проливать кровь просто так. Мы убиваем только проклятых, которых уже невозможно спасти, и прескверных, потому что они несут опасность для окружающих.       — А их жизни, значит, всё-таки имеют наименьшую ценность? – злобно усмехнулась Элейн.       — У них нет жизни вовсе. Её до нас всегда забирала Тенебрис. Не забывай, что наши семьи получили благословение для того, чтобы с ней бороться. С ней и её проклятиями. Но никак не ради того, чтобы вершить кровавое правосудие над еретиками. Для этого и существует суд, Элейн. Мы не дикари какие-то, размахивающие оружием.       Бартоломью устало прикрыл глаза и помассировал переносицу. Его и самого утомил этот разговор, но всё-таки было необходимо поставить в нём точку. Элейн молчала, стиснув зубы. Она не была согласна с братом, однако не решилась возразить.       — Нас не должны бояться, - продолжил Бартоломью уже спокойнее. – В нас должны видеть спасение и надежду.       Элейн подалась вперёд и сквозь зубы процедила:       — Некоторые понимают лишь язык страха, Бартоломью. Когда займёшь место отца, не забывай об этом.       — Вот поэтому именно я и займу его место, а не ты. Потому что запугивание – не мой метод решения проблемы.       Элейн тут же стихла, отстранившись. Взгляд Бартоломью вдруг смягчился. Принцесса почувствовала: он моментально пожалел о сказанном. Она никогда не стремилась к власти и всегда знала, что её унаследует именно Бартоломью. Он лучше знал, как управлять целым королевством. Он был… лучше во всём. С самого детства. Ей не хватало его рассудительности, не хватало умения сдержать себя в руках и сохранить достоинство. Он умел подавить гнев, а Элейн – нет. Да, именно поэтому Бартоломью сможет лучше управиться с Эрхейсом. Но Элейн не завидовала, не ненавидела за это брата. Лишь принимала как данность. Сам же Бартоломью никогда не принижал её, не обесценивал. И сейчас, вероятно, вспылил и швырнул обидные слова не специально. Не для того, чтобы в самом деле задеть. Он всегда был эмоциональным, хотя большую часть времени пребывал в безмятежном спокойствии. Вывести его из себя почти невозможно. Но сегодня видимо Элейн это удалось. Она поникла. И тут же почувствовала отвращение к самой себе. Бартоломью резко встал из-за стола и подошёл к сестре, после чего крепко обнял, проронив:       — Прости. Я не хотел этого говорить. Я так не считаю. Клянусь, Элейн! Твой милый Бартоломью очень виноват.       Он всегда так извинялся, ещё с детства. И слова эти были искренними.       — Ты же знаешь, я не считаю себя лучше тебя. Я так тебя люблю, сестрёнка! Ты мой свет, мой цветок, мой самый близкий друг. Я просто… не всегда с тобой согласен. Так же, как и ты со мной. Наверное, уже сейчас я чувствую колоссальную ответственность за королевство и людей. Потому злюсь.       В трапезный зал вошёл отец. По обыкновению медленно и тихо. На лице его была тревога, однако она быстро сменилась привычным спокойствием, когда он увидел двоих своих детей живыми и здоровыми. Кажется, он даже выдохнул.       — С вами всё в порядке? Вы не ранены? Как вообще это всё случилось, и почему мне не доложили сразу?!       Нерон подошёл к близнецам и вгляделся в них, убеждаясь, что всё действительно хорошо.       — Почему пошли туда одни? – нахмурился он. – Кто разрешил?       — Папа, нам по девятнадцать лет, - напомнил Бартоломью, улыбнувшись. – Мы могли справиться сами. И справились. В конце концов, рано или поздно это произошло бы.       — Бартоломью, вам всего девятнадцать! И вы не на прогулку вышли, а противостоять прескверному! О таком меня необходимо ставить в известность в первую очередь. Бессовестные! А если бы вы не справились? Если бы только этот прескверный…       — Пап, но мы справились, - ответила Элейн.       — …не приведи Пресвятой Сальваторе, чтобы однажды вам сообщили, что ваши дети внезапно отправились в логово к прескверному! Вы себе и представить не можете, что я испытал!       — С нами было пятьдесят воинов во главе с Вейлином. Мы достойно подготовились и знали, на что шли. Не могли бездействовать, - терпеливо объясняла Элейн. – Потому сразу выдвинулись в путь, чтобы не упустить. По горячим следам его выследили. Пап, ты ведь нас к этому с малых лет готовил! И вообще…       Нерон не дал дочери договорить и вдруг порывисто обнял близнецов. Не в его характере было кричать, и даже сейчас он возмущался тихо, не повышая голоса. А потом сказал:       — Я вами так горжусь. Вы такие молодцы. Мне, вероятно, пора признать, что вы давно выросли.       — Ты уж постарайся! Король всё-таки. И вроде бы мудрый! – съязвила Элейн.       — Прекрати колоться, колючка, - ответил Нерон нежно.       Объятия были приятны. Стало тепло. Однако Элейн уже знала, как изменится настроение отца, когда она расскажет о том, что этой ночью бездумно вырезала амисситов. Она должна была рассказать. В конце концов рано или поздно король сам узнает об этом. И лучше сейчас. Лучше от неё самой. Но чуть позже… Не нарушать же в конце концов семейную идиллию.       Через два дня Нерон явился на ужин в весьма странном расположении духа. Он был бледен и даже вспотел. А в глазах отчётливо читался… ужас? Близнецы тут же поняли: случилось нечто кошмарное. Но и представить не могли, насколько. Король не тянул и сказал всего два слова:       — Сальваторе исчез.       — То есть как это исчез? – недоумевал Бартоломью.       Элейн отложила вилку, переняв настроение отца. Она тоже побледнела. Нерон тем временем повторил:       — Исчез… Его больше нет. Он… куда-то очень торопился. Приходил ко мне сегодня и сказал странную вещь, после которой ушёл и исчез.       Элейн прислушалась к своим ощущениям и с ужасом осознала, что действительно не чувствует связи с богом. Ей стало дурно.       — Что он сказал? – Бартоломью старался сохранять хладнокровие.       — Сегодня утром умер тот прескверный, которого вы поймали. Не прошёл испытание болью. И Сальваторе явился ко мне, чтобы сказать, что ему нельзя умирать. Что жизнь конкретно этого прескверного ценна лично для него. И для Эрхейса.       Воцарилось молчание, полное нарастающей тревоги. Никто ничего не понимал.       — Сальваторе ничего больше не объяснил. Сказал, что у него нет на это времени. И велел выслушать этого прескверного, если он явится к нам.       Бартоломью спросил:       — В чём же его особенность? Бред какой-то. Мы ведь даже не выяснили, кем он является. Безродный, вероятно, как и все они. Без семьи и знакомых. К тому же, он ведь умер.       Нерон нервно сглотнул ком, подкативший к горлу. Бескровными и сухими губами проронил:       — Да, был мёртв ещё утром. А сейчас уже нет.       На мгновение близнецы даже подумали, что отец решил жестоко пошутить над ними. Рассказ его в самом деле звучал как очень плохая и злая шутка. Но то была правда. Страшная и непонятная правда.       Ужин был закончен, так и не начавшись. Аппетита не было ни у кого. Этим вечером благословлённую семью питали печаль и скорбь. По щекам их покатились слёзы. Сегодня их покинул бог.