Неискушённый

Элейн закончила рассказ. Она не смотрела на Антала, стыдливо опустив глаза. Молчала, нервно заламывая пальцы. Тогда Антал решил нарушить неловкое молчание первым. — Так мы… стало быть, уже давно знакомы, — сказал он тихо. Элейн едва заметно кивнула, тяжело вздохнув. — Почему сразу не рассказала мне? И почему Сальваторе велел выслушать меня? К чему он мог это сказать? — Честно говоря, считала, что ты и так знаешь. А когда поняла, что помнишь не всё, стало боязно. Это ведь не самое простое воспоминание. А что касается Сальваторе… Я думала, это ты мне расскажешь. — О да, воспоминание действительно не самое простое! Как тут всё упомнить, когда тебя на протяжении двух суток непрерывно пытают и мучают? — ответил Антал со злой усмешкой. — После тех событий у меня пол жизни из памяти стёрлось. Он нахмурился и прикрыл глаза, массируя переносицу: — Я ничего не понимаю. Что за загадки? Или, быть может, я забыл и это тоже? Неужели Сальваторе… В голове вдруг вспыхнуло какое-то воспоминание, но разглядеть его и прочувствовать не удалось. Антал не успел — оно исчезло так же быстро, как и появилось. Было в нём что-то очень важное. Элейн абсолютно серьёзно заверила: — Я не горжусь тем, что сделала! Уже нет. Пять лет назад я была другим человеком: слишком молода, глупа и импульсивна. Сейчас ни за что на свете не позволила бы себе вести себя подобным образом. И мне… жаль, что те события повлияли даже на твою память. — Госпожа, я и не жду от тебя оправданий. Не виню тебя. Элейн удивлённо вскинула брови. Антал продолжил: — Пять лет назад и я был другим человеком. Тогда я нёс опасность окружающим. И, в конце концов, мне, как и любому прескверному, самой судьбою было уготовано рано или поздно столкнуться с последствиями моего существования. К тому же, прекрасно понимаю, что понёс заслуженное наказание. Я осознаю, что пошёл на преступление. Сделал непоправимое — убил людей. Элейн была рада, что Антал её понял, но всё же добавила, подытожив: — Я раскаиваюсь. Искренне. Тогда и от моей руки пострадало немало народу. Амисситы они или нет, это всё ещё простые люди. И это бремя, с которым мне предстоит жить. Антал решил быть полностью откровенным и, неловко улыбнувшись, сказал: — А я не раскаиваюсь. И, честно говоря, если бы понадобилось, вновь поступил бы так же. Принцесса не понимала его и, нахмурив брови, напряжённо ждала пояснения. — У меня была причина, по которой я поступил так, а не иначе. Я понимал, на что иду. Знал и то, что за содеянное придётся расплатиться. И я заплатил сполна. — Что же это за причина такая? — спросила Элейн настороженно. В двери постучали. Дворецкий зазывал на ужин. Антал ответил: — Это долгая история, Элейн. Обещаю, я всё расскажу. Но не сейчас. Спасибо тебе за честность и терпение. Принцесса настаивать не стала, хотя ей очень хотелось. Она не желала отпугивать Антала и принуждать его к чему бы то ни было, потому быстро смирилась и кивнула в знак понимания. Вдвоём они отправились на ужин. Антал нутром чувствовал, как сильно его не хотели на нём видеть, однако отсиживаться в покоях не собирался. В конце концов, он тоже проголодался. Однако мысли о загадочном послании Сальваторе не отпускали. Как ни пытался прескверный, вспомнить всё равно не смог. Но пообещал себе вернуться к этому. Придя в трапезный зал, Антал огляделся. То было огромное помещение с длинным, уставленным разнообразием блюд, столом. Горели свечи. Пахло цветами. Во главе стола сидела Надайн, тихо, но оживлённо беседуя о чём-то с высоким и худосочным мужчиной. В глазах её полыхало пламя, с языка срывались резкие, пропитанные недовольством фразы. Но, завидев гостей, явившихся на ужин, хозяйка усадьбы тут же смолкла. Антал предположил, что разговор шёл именно о нём, и усмехнулся. — Элейн, дорогая моя, присаживайся, — сказала она мягко, а потом, чуть помедлив, неохотно добавила: — И вы, господин Бонхомме, располагайтесь. Антал отодвинул стул для принцессы и только после неё сел сам. Надайн не сводила с него внимательных глаз. Прескверный же в свою очередь отвечал тем же — тоже смотрел, но абсолютно спокойно, без вызова. Он просто давал понять, что никакой угрозы не чувствует и не считает Надайн опасной. Она не пугала его, хотя и очень старалась. И эта игра в гляделки могла бы продолжаться, вероятно, всю ночь, однако их прервал незнакомец. Взглянув на гостей, мужчина с довольно приятной и располагающей внешностью улыбнулся, мягко сказав: — Приветствую вас, госпожа и господин. — Здравствуй, Эней, — ответила принцесса. И тогда Антал понял, кто перед ним — второй хозяин усадьбы, Эней Беланже. Младший брат Надайн. Выглядел он роскошно: облачён в парчу, на тонких пальцах — перстни и кольца, а золотистые длинные волосы были подвязаны чёрной атласной лентой. У него были такие же красивые карие глаза, обрамлённые светлыми ресницами, как и у… Дьярви? Атал поймал себя на этой мысли совершенно случайно, обратив внимание именно на ресницы. Он уже замечал ранее сходство глаз Дьярви и Надайн, но у той ресницы были чёрными. А вот у Энея светлыми. Как у Дьярви. Господин Беланже встал со своего места и подошёл к принцессе, обняв её: — Милая Элейн, я очень сочувствую. Это худшее, что могло случиться. Мне не подобрать слов, чтобы выразить тебе должную поддержку. Для всех нас случившееся — сильный удар и огромная утрата. Элейн поджала губы и сдержанно ответила: — Спасибо. Выслушивать соболезнования было непросто. Антал заметил, как она помрачнела. — Как отец? Завтра я собираюсь отправиться к нему, чтобы помочь. Чем угодно. — Эней искренне переживал, глядя на принцессу. — И тебе, если что-то понадобится… Элейн перебила: — Вот завтра и увидишь, как там мой отец. Помощь ему действительно не помешает. А я справляюсь. Эней мягко отстранился, решив не перебарщивать с заботой, и кивнул: — Хорошо, милая. Я рад это слышать. Он вернулся на своё место и тут же переключил внимание на Антала. Обращался к нему мягко и учтиво, без неприязни, не выказывая предвзятости. Либо господин Беланже умело притворялся, либо в самом деле был искренним. — Господин Бонхомме, будем знакомы. Я бы солгал, если бы сказал, что хоть раз представлял себе наше знакомство именно так — сидя за одним столом. Он посмеялся. — Что ж, у судьбы довольно интересное чувство юмора. — Я бы сказал, сомнительное, — ответил Антал, улыбнувшись. — Да, пока как-то не смешно, — пробубнила Надайн, ковыряясь вилкой в своей тарелке. Эней взял в руку хрустальный фужер, отпил и продолжил беседу: — Господин Бонхомме, могу я задать вопрос? — Можете. — Тенебрис точно такая же, как её изображают на портретах? Антал усмехнулся, отложив вилку: — К чему вам это знание, господин Беланже? Он пожал плечами: — Всего лишь интерес. В конце концов, Тенебрис уже очень много лет никому не доводилось видеть. Она скрылась после произошедшего с её отпрыском, спряталась от всего мира в своей маленькой обители. Я слышал, покидает она её очень редко. — В таком случае, я утолю ваш интерес, господин. Тенебрис действительно умело изображают на портретах, однако они не передают самого главного — её глаз. Эней с пониманием закивал: — Да, я знаю о том, что взгляд у неё, мягко говоря, тяжёлый! В летописях, которые вели священники, заставшие её рождение, это указано. Там говорится, будто можно сойти с ума или потерять себя, заглянув ей в глаза. Антал абсолютно серьёзно ответил: — Это так. Эней с интересом слушал, внимательно глядя на прескверного, и задал ещё один вопрос: — А вы сами, господин Бонхомме? Вы смотрели ей прямо в глаза? Настолько ли вы с ней близки, как прескверный? Он себе даже не представлял, насколько! Антал был близок с Тенебрис не только как прескверный со своей богиней, но и как мужчина с женщиной. Однако посвящать любопытного господина в такие подробности не было никакой нужды. И желания. Антал замолчал, нервно сделав глоток из своего фужера. Элейн, которая и сама не до конца знала всей правды о его отношениях с богиней, всё же смогла понять: Эней затронул нечто очень личное. Такое, о чём точно не говорят с первым встречным. Она мягко обратилась к нему: — Эней, не стоит об этом. Тот настаивать не стал и лишь произнёс: — Прошу, простите, господин, если сказал лишнего. Не хотел вас обидеть. Надайн вновь тяжело и демонстративно вздохнула. Слова младшего брата казались ей чем-то диким. Мало того, что общается с прескверным, как старый приятель, так ещё и обидеть не хотел! Ей, кажется, даже стало за него стыдно. А, быть может, стыдилась она в первую очередь себя. За то, что не могла так же спокойно реагировать на присутствие избранника Тенебрис. Не могла принять, что он действительно помог Элейн отыскать Бартоломью. Надайн всё ещё ни капли не верила ему. И, наверное, не поверила бы никогда. Антал всё смотрел на ресницы Энея и решился спросить: — Господин Беланже, я заметил в вас интересную особенность — светлые ресницы. Госпожа Надайн ваша родная сестра, но её ресницы, однако, чёрные. Эней охотно поддержал разговор и ответил, вновь отпив из фужера: — В нашей семье только мужчины наследуют данную особенность. — Все без исключения? — Да. Не было ни одного мальчика с чёрными ресницами. Всегда светлые. — Чудесно, — улыбнулся Антал. — Смотрится весьма необычно. Эней кивнул, подлив себе вина и вновь глотнув. А Антал тем временем сделал свои выводы о Дьярви. Всё больше улик указывало на то, что он выходец из этой семьи. Осталось лишь отыскать хоть какое-то упоминание сына Надайн. А главное — его имя. Надайн наконец прекратила играть в гляделки с Анталом и перевела встревоженный взгляд на брата. Она тихо заметила: — Ты в последнее время как-то много пьёшь. Тот оставил несчастный фужер и взял в руку целую бутылку: — Разве? Элейн тоже обратила на это внимание и спросила: — Эней, ты себя плохо чувствуешь? Он обезоруживающе улыбнулся: — Да с чего вы это взяли, милые? Всё в полном порядке, уверяю вас! Нет причин для беспокойства. А потом залпом осушил бутылку. В глазах Надайн всё больше нарастала тревога. Она смотрела на брата, очевидно, задаваясь кучей вопросов. И тем не менее бездействовала. Как будто не знала, как подступиться, как узнать, что его так терзает. Антал заметил, что к еде Эней почти не притронулся. Как будто явился на ужин исключительно ради выпивки. Хотя с виду и в самом деле казался спокойным. Наступила напряжённая тишина. Было видно, как Надайн захлестнуло беспокойство, однако она не произнесла больше ни слова. Не знала, как спросить? Не понимала, что делать в сложившейся ситуации? Ей, вероятно, очень хотелось бы, чтобы все ушли, чтобы внутрисемейные проблемы решались не перед гостями, но она молчала. Не попросила Антала и Элейн уйти. Потому что не хотела оставаться с братом наедине? Быть может, ждала, что кто-то из гостей расспросит его подробнее, настоит на откровении. Но только не сама. Казалось, Надайн попросту не имела понятия об эмоциях и чувствах. Видела, что с братом явно что-то не так, понимала умом, что он, вероятно, от чего-то страдает, но ничего не предпринимала. Его ответ её явно не устроил. Однако она не спешила уговаривать ответить честно. Даже движения хозяйки усадьбы стали какими-то скованными. Она сидела и бездействовала. И тогда Антал понял: Надайн не умеет проявлять сочувствие. Либо не знает, как, либо не хочет. Да, она выказала Элейн поддержку, выразила сопереживание об утрате, но то были лишь заученные слова, не подпитанные искренними чувствами. Надайн испытывала явную неловкость от того, что кому-то рядом плохо. Потому что не знала, что с этим делать. Ей и не пришлось ничего делать. Эней вдруг заговорил сам: — Как-то… тяжко на душе. Вероятно, дело в смерти Бартоломью. Пусть мы не были близки, но я страдаю! Иначе не могу объяснить такой мучительной скорби, одолевшей меня. Я ведь никого больше не терял. Хотя иногда кажется, что на деле из моей жизни ушёл некто очень дорогой сердцу. Но ведь мы не были так близки с Бартоломью… Эней говорил так же, как и Бартоломью тогда в театре. Они оба оплакивали кого-то важного, но не понимали, кого. Не помнили. И даже когда Эней прямо сказал о том, что его мучает, Надайн не ответила ничего. Вместо неё это сделала Элейн: — Я понимаю твою боль. Знаю, как хочется из-за неё забыться. И вообще ничего не чувствовать больше. Но кого бы ты ни оплакивал — будь то Бартоломью или кто-то ещё, — и каким бы невыносимым это ни казалось сейчас, знай: станет легче. Если хочется пить — пей. Хочется плакать — плачь. И если хочется рухнуть без сил в самую бездну, то так и сделай. — А как же потом из неё выбраться? — жалобно спросил Эней. На это Элейн не смогла ответить. Она и сама скорее всего не выбралась бы, не будь рядом Антала. Тогда Эней встал из-за стола, оставив пустую бутылку, чуть пошатнулся и ушёл из трапезного зала, напоследок сказав: — Спасибо за ужин, господа. Я пойду к себе и прилягу. Надайн ушла после него, как только доела свой ужин. Последними трапезный зал покинули Элейн и Антал. Прескверный предложил прогуляться по усадьбе в поисках настоящего имени Дьярви. Время было не позднее, потому они никому не помешали бы, осматривая комнату за комнатой. Элейн охотно согласилась. Они медленно шли, осматриваясь. Мимо проходила прислуга, занимаясь своими обычными делами. Ничего примечательного не попадалось на глаза. Вокруг только различные предметы искусства, дорогая мебель, цветы в огромных вазах… — Неужели нам придётся искать в покоях хозяев? — высказал Антал мысли вслух. Элейн кивнула: — По всей видимости, да. Быть может, в каких-нибудь документах упоминается его имя. Вдвоём они оказались в длинном коридоре, стены которого украшали портреты. Очень много портретов. Антал невольно остановился и принялся всматриваться в незнакомые лица. Элейн пояснила: — Здесь целые поколения семьи Беланже. И даже есть изображения самых первых. Взгляды их метались от одного лица к другому. Портреты формировали своего рода семейное древо: внизу, под родительскими, обязательно висели изображения их детей. Таким образом они занимали всю стену — в высоту и в ширину. Антал быстро нашёл глазами портрет Энея, Надайн и её покойного супруга, а под ними… ничего не было. Лишь торчащий из стены гвоздь. Антал остановил проходящую мимо служанку и спросил: — Скажите, здесь висел портрет? Женщина остановилась и испуганно уставилась на него. Конечно, она, как и вся остальная прислуга, уже была в курсе того, что в усадьбе отнюдь непростые гости: сама госпожа Дезрозье и… прескверный! Его старались обходить стороной и даже глаз не поднимали, страшась столкнуться взглядами. Вдруг разозлится? Вдруг нашлёт какое-нибудь гадкое проклятие, от которого потом до конца жизни не избавиться?! Однако сейчас он являлся гостем. К тому же, рядом с ним стояла принцесса. Потому служанка постаралась взять себя в руки и, чтобы случайно не выказать неуважения, призадумалась. И через секунду, кивнув, ответила чуть дрожащим голосом: — Да, господин. Портрет был. Да только пропал куда-то. — Кто был на нём изображён? — А вот этого не помню, господин. — Она нахмурила брови и сделалась озадаченной. — Так странно! Портрет висел на месте, где располагаются изображения детей господ. Но у хозяйки ведь нет никаких детей! Или же… Служанка напряглась, выискивая в памяти утраченное знание. Но, проиграв эту битву, сдалась и только неуверенно пожала плечами: — Не помню. Знаю только, что портрет в самом деле тут висел. Но вот чей — сказать не могу. — Я понял, спасибо, — ответил прескверный. И женщина, поклонившись, быстро ушла. А Элейн, разочарованно вздохнув, взглянула Антала: — Что ж, значит, всё-таки придётся влезть в хозяйские покои. — Я, очевидно, плохо на тебя влияю, госпожа. Элейн снисходительно улыбнулась и ответила иронией: — О да, господин Бонхомме! И как вообще я до такого докатилась? Повелась на твоё обаяние, как юная девица, и теперь, словно ведомая, участвую в твоих преступных авантюрах. Антал сделал шаг, нависнув над принцессой, и медленно прошептал: — Негодяйка какая. Они смотрели друг другу в глаза, стоя очень близко. Воцарилась тишина. Антал было подумал, что Элейн вот-вот в смущении опустит взгляд, но та не сдавалась. Она заколдовывала. Очаровывала. И впрямь в её синих глазах можно запросто утонуть, как в океане. Принцесса вдруг тихо произнесла: — Я ни у кого не видела таких глаз, как у тебя, Антал. Одна только эта фраза сработала удивительным образом — прескверный проиграл игру и первый опустил взгляд. В смущении. Элейн продолжила: — От них у меня мурашки бегут по коже. — Это хорошо или плохо? — Ощущения приятные. Вероятно, всё дело в том, как именно ты смотришь. — И как же я смотрю? — Не так, как, к примеру, на Надайн. Или на других людей. Меня, в отличие от них, ты не пытаешься уколоть или отпугнуть. По крайней мере, я так чувствую. Антал кивнул и ответил абсолютно честно: — Это так. Хотелось бы Элейн услышать от Антала нечто подобное. Хотелось бы знать, что чувствовал он сам, когда она смотрела на него, и что видел в её глазах. Но он молчал и по обыкновению своему не спешил открываться. — Рад это слышать, — вдруг сказал он, чуть отстранившись. — Всё-таки мы друзья. Элейн нервно хохотнула, вскинув в изумлении брови: — Да, точно! Друзья! Что ж, друг, тогда пойдём искать дальше? Антал кивнул и двинулся вперёд. А Элейн зашагала рядом, разочарованно вздохнув. «Какая интересная у вас дружба, Антал! Сердечко твоё из-за подруги так и колотится!» Богиня вновь вторглась в мысли. «И как умело ты прикидываешься идиотом. Стараешься игнорировать этот несчастный зачаток чувств к ней. Не переживай. Мы искореним его вместе, как заразу! Это ведь всё такие глупости, Антал!» Он не отвечал Тенебрис. Но был несказанно рад, что она ошибалась. Нет, Антал не игнорировал «этот несчастный зачаток чувств». Всё-таки от него никуда не денешься. Но и действовать не решался. Или попросту не хотел. По крайней мере, не сейчас. Ему всё ещё было необходимо получше приглядеться к Элейн, привыкнуть к ней. Он предполагал и то, что принцесса, возможно, тянулась к нему лишь из-за нужды. В конце концов, Элейн сейчас переживала тяжёлые события, а в такие моменты человеку обычно нужен другой человек. Чтобы справиться было легче. И потому вполне вероятно, что её желание сблизиться временное. Вынужденное. Необходимое. Так или иначе, Антал был слишком осторожен с людьми. Тем более с Элейн. Ведь если всё это окажется чем-то несерьёзным и мимолётным, то жизнь станет куда сложнее. Будет больно и плохо. Поэтому Антал не спешил. Не бросался опрометчиво к первому человеку, проявившему к нему тепло. Он не позволял себе бездумно отдаться происходящему с головой. Не хотел плыть по течению и надеяться, что в итоге всё будет хорошо. Нет, сейчас определённо не время. Тенебрис покинула мысли прескверного, не получив ответа. Она была необычайно молчалива в последнее время. Антал причины не знал да и не хотел знать. Он лишь чувствовал, что отдаляется от неё. Связь с богиней слабела. И было так страшно думать, что это лишь иллюзия. — Предполагаю, если Дьярви действительно член семьи Беланже, то мы без труда найдём его покои. Идём в крыло с хозяйскими комнатами, — сказал Элейн. Антал ответил: — Только вот, судя по всему, прескверный хорошо подчистил за собой. Портрет с семейного древа явно неспроста куда-то делся. Поэтому вполне вероятно, что и в покоях мы не отыщем ни одной зацепки. — Что ж, для начала обыщем каждый уголок, а уже потом будем думать, что делать дальше. Принцесса взяла Антала под руку и повела за собой. Они вновь миновали множество коридоров и просторных помещений. Пересекли даже бальный зал, в дальней части которого одиноко стояли музыкальные инструменты во главе с роялем. На них не играли. Интересно, как давно? Сейчас стояла тишина. Траурная. Вдвоём они оказались в совершенно другой части дома. Свет тут был приглушён, и даже слуг поблизости не оказалось. Элейн помнила, какие из покоев принадлежали Надайн и Энею, но помимо них здесь располагались ещё несколько комнат. Принцесса подошла к каждой, пытаясь открыть двери, но раз за разом они оказывались заперты. Видимо, были закрыты за ненадобностью — в них никто не жил. Как вдруг из самой дальней показался дворецкий. Он взглянул на гостей, поклонился и спросил: — Госпожа, вы заблудились? Гостевые комнаты расположены в другой части дома. Или желаете видеть хозяйку? Я могу её найти. — Да, мы с господином Бонхомме прогуливались и заплутали, — она невинно похлопала глазами. — Нет, не стоит беспокоить Надайн. Скажите, пожалуйста, чьи это покои? Она подошла к дверям комнаты, из которой только что вышел дворецкий. Он лишь на мгновение нахмурился в поисках ответа на вопрос, а потом уже привычно неуверенно произнёс: — Я не помню. Знаю лишь то, что уже много лет слежу в этих покоях за порядком, как и в других хозяйских. И сегодня, не задумываясь, выполнял свою работу: смахнул пыль с комода, сменил цветы в вазе… Но там никого не было уже много дней. И кровать каждое утро остаётся нетронутой. Элейн с пониманием кивала, а потом заявила: — Я хочу в них заглянуть. Раз уж тут никто не живёт. — Я не уверен, госпожа… — замялся было дворецкий. Как вдруг послышался голос Энея: — Эти покои заняты, Элейн. Очевидно, разговоры его разбудили. Он выглядел уставшим. И, выглянув из своей комнаты, едва стоял на ногах. Был пьян. — Кем? — спросила принцесса снова. — Кем они заняты? Эней не ответил и лишь скривился, точно от боли. А потом сказал: — Не помню. Но они точно были заняты… кем-то. Я каждый день в них прихожу, потому что ищу кого-то. И не нахожу. Я совсем запутался. — Мой господин, вам плохо? Принести воды? — Дворецкий озабоченно взглянул на хозяина. Тот кивнул, прикрыв глаза и массируя переносицу. И дворецкий ушёл. Тогда Элейн сказала: — Эней, у нас есть догадки о том, что с тобой происходит. Со всеми нами. Это долго объяснять. Но мы пытаемся разобраться. Есть большие подозрения, что ваша семья действительно кое-кого потеряла совсем недавно. От того тебе так тяжко. — Но мы никого!.. — возразил Эней, а потом осёкся, задумавшись. Его растерянный взгляд метался. И не успела Элейн ничего сказать, как господин Беланже высказал догадку сам: — Мы кого-то забыли, да? Это «забвение»? Он в ужасе взглянул на Антала. — Господин Бонхомме, это так? Кого-то из нашей семьи прокляли? — Всё больше зацепок указывает на это, да, — ответил Антал. — Поэтому я кого-то оплакиваю! О, Пресвятой Сальваторе, что же это творится?! На кого же ты нас оставил, за какие грехи покинул? Как же так? Неужели благословение наше настолько ослабло? Он был нетрезв, поэтому даже прослезился. Его пошатывало. Очевидно, на одной несчастной бутылке вина за ужином Эней не остановился и позже раздобыл ещё. Элейн поняла, что продолжать этот разговор сейчас не имело смысла, потому подошла и, мягко положив руку ему на плечо, сказала: — Ложись спать, Эней. Мы разберёмся. Мы всё выясним. Утро вечера мудренее. — Как же я могу спать, зная, что мы кого-то потеряли?! — Эней всё отчаяннее причитал и обливался слезами. Тогда Антал решительно подошёл к нему и щёлкнул пальцами. После чего господин Беланже моментально потерял сознание и едва не упал. Но Антал поймал его, взял на руки и донёс до постели, куда и уложил. Элейн даже понять ничего не успела, а когда поняла, возмущённо прошептала: — Ты наложил на него «дрёму»?! Антал укрыл Энея и тихо ответил: — Да. И меня очень беспокоит то, как легко у меня это получилось. Ваше благословение действительно угасает, Элейн. Он обернулся и посмотрел на принцессу, заверив: — Не волнуйся, когда мы уйдём отсюда, я сниму проклятие. Тогда он и сам уже будет крепко спать. А сейчас ни к чему поднимать шум. Элейн стояла как вкопанная, встревоженно глядя на Энея. Антал забеспокоился и осторожно спросил: — Ты же мне веришь? Принцесса вздрогнула от его вопроса и закивала: — Да. Конечно, верю. На меня просто внезапно накатило осознание того, как мы беспомощны. Я чувствую, что не могу снять даже такое маленькое проклятие… — Поэтому сниму его я. Не сомневайся. А сейчас пойдём и осмотрим злосчастные покои. Комната эта была такой красивой, что разбегались глаза. Потолок был покрашен в тёмно-синий цвет, на нём виднелись нарисованные золотой краской звёзды и луны. Большая кровать, скрытая парчовым балдахином действительно оставалась нетронутой — покрывало идеально разглажено, и подушки не примяты. На стенах висели гобелены с изображениями цветов, солнца и небес… Взгляд Антала приковал туалетный столик, уставленный многообразием флаконов с духами и ароматными маслами. Там же было несколько дорогих больших шкатулок, ломящихся от украшений. Очевидно, хозяин этих покоев любил кольца и различные подвески. Все они, несомненно, были мужскими, хоть и небольшого размера. Даже Анталу, обладающему тонкими пальцами, эти кольца не пришлись бы в пору. А ведь Дьярви тоже пытал особую любовь к кольцам, которые мастерил Антал. Элейн принялась осматриваться, заглянула в шкафы, где обнаружила лишь избыток мужских одеяний, потом влезла в ящики, но и там не оказалось ничего примечательного. На книжной полке было несколько записей, написанных размашистым каллиграфическим почерком. Они, к сожалению, тоже не несли никакой полезной информации — только заметки о прочитанных книгах. Антал не представлял, где искать. Он оказался прав насчёт того, что прескверный прибрал за собой, не оставив никакого намёка на существование Дьярви. И что-то подсказывало, что в покоях Надайн и Энея они также ничего не найдут. Внутри разжигалась злость. И чем больше Антал думал об этом, тем сильнее она нарастала. Тот прескверный едва ли не по щелчку пальцев уничтожил человека, забрал его из семьи и стёр все воспоминания. Как будто Дьярви никогда и не было. Как будто он не рождался, не рос и не жил вовсе. Складывалось впечатление, будто самого прескверного отыскать будет легче, чем какое-то упоминание о Дьярви. А времени оставалось всё меньше. При том, что у Бартоломью его даже не было. Его убили сразу, не дав шанса на спасение. Да, прескверных ненавидели по понятным причинам. Антал тоже ненавидел. Если, конечно, имел на это право. — Антал! — воскликнула вдруг Элейн радостно. — Посмотри! Посмотри скорее! Принцесса стояла у двери и, чуть наклонившись, разглядывала деревянный косяк. Антал тут же подошёл, но поначалу ничего не увидел из-за того, что дерево было тёмным. Его, кажется, несколько раз покрывали лаком, пытаясь скрыть старые дефекты. Но если приглядеться и пощупать, то можно было обнаружить на нём отметки. Отметки роста и возраста. Целая шкала, начинающаяся где-то на уровне середины бедра и поднимающаяся выше. И в самом верху, где отметка заканчивалась на возрасте восемнадцати лет, было написано имя. Рамон. — Рамон! Его зовут Рамон! — Элейн смеялась от радости. А потом она замолчала, будто пробуя это имя на вкус. Оно отзывалось где-то в сердце, но память по-прежнему сопротивлялась. Вспомнить принцесса всё равно ничего не смогла. Антал тихо выдохнул. Он был счастлив. — Одной проблемой меньше, — произнёс он. — Поедем в Домну завтра? — спросила Элейн. — Да. И вернём Дьярви… или Рамона домой. Элейн ещё раз пригляделась к отметкам: — Кажется, и рост его соответствует. Антал согласился. Он подумал о том, что Дьярви был на удивление низким для взрослого мужчины. Рост его был примерно такой же, как и у Элейн. Сам по себе проклятый выглядел миниатюрно. Это объясняло размер колец в шкатулках. Элейн была необычайно рада, что обнаружила отметки. Такая мелкая деталь, которая, очевидно, ускользнула от прескверного, и он не смог её скрыть. Это было большой удачей. Или всё же судьбой? Кажется, даже ей хотелось, чтобы Рамона спасли. — На душе стало легче, — сказала принцесса, покидая покои. — Я счастлива, что… Она замолчала, поджав губы, а потом всё-таки закончила мысль: — Что хотя бы кого-то мы сможем спасти. — Да, — согласился Антал. — И возможно, если повезёт, Дьярви… вернее, Рамон сам расскажет нам, кем же является этот загадочный прескверный, посягнувший на жизни наследников благословлённых семей. — Если, конечно, его не подведёт память. Антал не удержался и выпалил: — Да, в последнее время именно память вас, венценосных господ, очень подводит. Элейн опешила. Шутка была настолько неуместной… но при этом смешной, что она поначалу так и стояла с открытым ртом, а потом всё-таки звонко расхохоталась. Антал был рад, что смог её рассмешить. Ему доставлял необычайное удовольствие тот факт, что Элейн понимала его юмор и даже поддерживала. Уходя, Антал снял «дрёму» с Энея. Тот крепко уснул. После чего они с принцессой разошлись по гостевым покоям, дожидаясь завтрашнего дня. На завтраке Энея не оказалось. Надайн объяснила, что он, как и планировал, отправился во Дворец Дезрозье, чтобы оказать помощь и поддержку Нерону. Кажется, о вчерашнем разговоре он даже не вспомнил и перед отъездом ни словом не обмолвился об этом со старшей сестрой, ведь та молчала. Вместо него за столом появился новый человек. Мужчина, которому на вид было около пятидесяти лет, скромно, чуть пригнувшись, вошёл в трапезный зал и тихо поприветствовал господ. Он был дорого и со вкусом одет. Обладал тёмными волосами, чуть тронутыми сединой. Они едва касались его плеч. Незнакомец был тихим, почти не поднимал головы. Голос его был мягким. А в тусклых зелёных глазах читалась грусть. Надайн представила его: — Это Ансуре Гишар. Учитель музыки и вокала. Элейн с ним, несомненно, уже знакома. Мужчина поклонился гостям. А вот представлять прескверного хозяйка усадьбы не торопилась. Решила, что это ни к чему. Она пренебрегала самим его присутствием и всё ещё старалась делать вид, что его тут нет. Тогда Антал представился сам: — Рад знакомству, господин Гишар. Моё имя Антал Бонхомме. Скажите, а кого же вы здесь учите? Ансуре замялся и забеспокоился, услышав громкое имя, и как будто бы сделался меньше. Он нервно теребил скатерть, его глаза метались. Всем своим видом мужчина демонстрировал тревогу и растерянность. Вероятно, в его голове роилась куча вопросов о том, как вообще знаменитый прескверный, устроивший резню на Аукционе Фонтанель пять лет назад, мог оказаться тут, в обществе представителей благословлённых семей. Но спрашивать об это учитель, конечно же, не стал. Он только тихо ответил, пожав плечами: — Я не… — Не помните, очевидно, — закончил фразу Антал. Учитель кивнул и добавил: — Знаю лишь то, что уже несколько лет прихожу сюда преподавать пение и игру на рояли. Но госпожа Надайн и господин Эней никогда не являлись моими учениками, поэтому никак не могу понять, кого же я учил всё это время. Мы, конечно, и с принцем Бартоломью занимались. — Он предался воспоминаниям и печально улыбнулся, устремив взор куда-то вдаль. — Он ведь писал пьесу. И я помогал ему немного. А теперь… Ансуре вздохнул, вновь потупив взгляд: — А теперь на сердце моём невероятная тяжесть. Позвольте, госпожа Дезрозье, выразить глубокое сочувствие. — Спасибо, господин Гишар, — ответила Элейн и, не желая и дальше выслушивать соболезнования, задала вопрос: — Так вы пришли сюда сегодня, потому что должны были провести с кем-то урок? Ансуре закивал: — Да, госпожа. — Но вам ведь уже известно, что мой брат мёртв. А никого другого среди своих учеников вы не помните. Так зачем пришли? — спросила Элейн, сощурив глаза. — Я велела, — ответила вдруг Надайн. Она отложила ложку, устало подперев щёку рукой. А потом вдруг перевела взгляд на Антала. — Всё происходящее кажется более, чем странным. И ваш вопрос о том, есть ли у меня дети, господин Бонхомме, казался мне каким-то абсурдным. Но сегодня я вдруг осознала, что многие вещи как раз на это и указывают. Поведение Энея, учитель, приходящий сюда вот уже несколько лет, чьи-то пустующие покои, а ещё этот рояль в бальном зале, на котором никто из нас никогда не умел играть! Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями, а потом подытожила: — В общем, мне кажется, что вы не просто так задали мне этот вопрос, господин Бонхомме. И я подумала, что Ансуре мог что-нибудь знать о… ком-то. Вероятно, о моём дитя. Которого я забыла. Скажите, это проклятие, верно? Антал выслушал её очень внимательно и медленно кивнул. Надайн опустила глаза, а потом и вовсе закрыла лицо руками. Она сидела так минуту-другую, после чего слабо произнесла: — Выходит, другой прескверный действительно тут побывал. Если это, конечно… — Не я, — твёрдо ответил Антал. — Это был не я. Ансуре совсем съёжился. Теперь он боялся даже просто посмотреть на Антала. Его, очевидно, пугало то, как смело Надайн вела себя и не боялась бросаться обвинениями. — А кто тогда?! — вдруг взревела Надайн, ударив рукой по столу. — Кто, если не ты? Всем известно, что твой отец убил последнего прескверного двадцать пять лет назад! Ты единственный в своём роде. Думаешь, я поверю тебе? Да никогда в жизни! — Зачем я тогда, по-вашему, сюда явился? — защипел Антал в ответ, медленно поднявшись из-за стола. Надайн напряглась и машинально взяла со стола нож. Ничем другим она защититься сейчас не могла. Хотя ножа, несомненно, было бы недостаточно. — Одной Тенебрис известно, что там у вас в головах. Нам не постичь ваших замыслов. Элейн тоже встала, чуть отгораживая Антала от Надайн. — Успокойся, — велела она хозяйке усадьбы. — С чего ты вдруг решила нападать? — Одумайся, моя дорогая! — кричала та в ответ, крепче сжимая рукоять ножа. — Тенебрис с момента своего изгнания только и грезит о том, как бы избавиться от каждой благословлённой семьи. Как видишь, начала она с наследников. — Тогда почему вы, госпожа Беланже, всё ещё целы и невредимы? — выпалил Антал злобно. — Почему, в таком случае, я всё ещё вас не проклял? Вам ведь известно, что я мог бы! У меня хватило бы на это сил. Надайн нечего было ответить. Она тоже рывком поднялась со своего места и, всё ещё держа в руке нож, двинулась на прескверного. — Я просто зарежу тебя прямо сейчас, чтобы точно знать, что ты никому больше не навредишь. — Надайн! — крикнула Элейн, выступая вперёд. — Что ты творишь?! Но та будто не слышала принцессу. Антал не мог поверить, что это действительно происходит. Одно его присутствие доводило людей до крайностей. Ещё вчера вечером всё было спокойно, а сегодня на него уже неслась разъярённая госпожа Беланже с ножом. А он даже не успел доесть завтрак. Внезапно снаружи раздались крики. Это заставило Надайн остановиться. Она уставилась в окно. Что-то происходило на крыльце усадьбы. Антал и Элейн решили воспользоваться случаем и помчались к выходу. Надайн явно была не в себе, и лучшим решением было бы уйти прямо сейчас. Они распахнули двери и замерли, увидев происходящее. Дворецкий, замахнувшись метлой, стоял над… Дьярви? — А ну пошёл вон отсюда! Кто ты такой?! Как посмел проникнуть на священную территорию семьи Беланже?! Дьярви лежал на земле, прикрываясь руками. Он свернулся калачиком, желая спрятаться от ударов. Двое стражников, стоящих у дверей, присоединились к дворецкому, собираясь схватить и вышвырнуть незваного гостя за ворота. — Что за кошмар! Какая наглость! Какой-то бродяга вот так просто влез сюда! — продолжал ругаться дворецкий. — И куда вы, солдаты, вообще смотрите?! А если бы он проник в дом? Одному Пресвятому Сальваторе известно, что у него на уме! Элейн и Антал не могли поверить своим глазам. Они так и стояли с открытыми ртами, не в силах выдавить ни звука. А потом, когда солдаты взяли Дьярви под руки и поволокли, хором крикнули: — Рамон Беланже! И мир замер. Дьярви резко и шумно вдохнул, точно вскрикнул. Дворецкий, всё ещё прижимающий к себе метлу, проморгался, а потом медленно перевёл взгляд на бродягу, которого только что приказал вышвырнуть прочь. Солдаты тоже остановились, как по команде взглянув на него. И даже рабочие, носящиеся по территории усадьбы по своим делам, внезапно будто окаменели. В этот момент на крыльце показались побледневшая Надайн и Ансуре. Устоялась тишина, но всего на несколько мгновений. Её нарушил дворецкий, вдруг вскрикнувший в ужасе. Он бросил метлу и упал на колени, прямо к ногам Дьярви. — О, Пресвятой Сальваторе, простите меня! Мой господин! Не знаю, что на меня нашло! — запричитал он, едва не заплакав. — Как мог я вас не признать, господин?! Солдаты тут же отпустили своего пленника и повторили за дворецким — тоже упали на колени и взмолились о прощении. А Дьярви тем временем выпрямился, отряхнулся, поправил волосы и размашистым, гордым шагом направился ко входу, у которого собралась целая толпа. Даже слуги из дома выглянули посмотреть на происходящее. И первое, на что обратил внимание Антал, были кольца и перстни, надетые на каждый палец Дьярви. Или Рамона. — Ах ты гадёныш, — почти шёпотом произнёс он, нахмурившись. — Влез-таки в мою мастерскую. — Привет, Антал. Привет, Элейн. — поздоровался Рамон так, будто ничего не произошло. — Мама, господин Гишар… Они все стояли молча. У Надайн по щеке скатилась слеза. Бескровными губами она — женщина, вспомнившая своё дитя — промолвила: — Рамон… Он поднялся по ступеням и возмущённо спросил: — Ну? Чего стоим-то? Пойдёмте в дом! На дворе вообще-то не нежная весна, а я одет слегка не по погоде. Неужели не видно? Рамон и в самом деле был одет слишком легко: в потрёпанной грязной рубахе и таких же брюках. Он продрог и дрожал. Видимо прихватить одежду потеплее из дома Антала он не додумался. Зато все пальцы увешаны украшениями! Рукам его, очевидно, совсем не холодно — золото да драгоценные камни согревают. И, заслышав его капризы, все расступились, пропуская вернувшегося господина домой. Рамон принялся раздавать приказы сразу же, как переступил порог родного дома. Слуги засуетились, забегали: кто-то помчался согревать воду для ванны, кто-то уже готовил чистую одежду. Надайн также велела подать ещё одну порцию завтрака, на что Рамон, отмахнувшись, ответил: — Не надо. Я не голоден. Он шёл вперёд, направляясь прямиком в свои покои, совершенно не обращая внимание на воцарившийся вдруг в усадьбе хаос. Одно его появление заставило всех переполошиться. Он, точно ураган, нёсся по коридорам, с гордо вскинутой головой. Антал подметил то, как изменилась его осанка — оказывается, всё это время она была идеальной! Ведь чаще всего Рамон передвигался пригнувшись, едва не ползком. А теперь и взгляд изменился. От прежних жалости и страха в глазах не осталось и следа. На смену им пришли высокомерие и надменность. Надайн шла следом за сыном, не в силах вымолвить ни слова. Несомненно, у неё было много вопросов, но она, всё ещё поражённая произошедшим, никак не могла собраться с мыслями. — Как не голоден? Ты так сильно похудел! Поешь, пожалуйста! — только и простонала она, обращаясь к сыну. — Мама, ты слышала, что я сказал, — безразлично ответил он. — Не наседай. И зачем вы все за мной идёте?! У вас что, дел других нет? Отстаньте! Дайте привести себя в порядок, в конце концов! Оказавшись в своих покоях, Рамон тут же захлопнул двери и заперся. Надайн, Антал, Элейн и господин Гишар так и встали, уставившись на комнату вернувшегося нежданно-негаданно молодого господина. Хозяйка усадьбы обернулась, окинув растерянным взглядом присутствующих. В руке она всё ещё сжимала нож. — Как же это так… — проронила она, едва слышно. — Что же это… — Убери нож, Надайн, — приказала Элейн, не спуская внимательного взгляда с её руки. Та будто только сейчас его заметила и выронила, казалось, испугавшись саму себя. А потом она посмотрела на Антала широко распахнутыми глазами и сказала: — Господин Бонхомме… Я… Но извиниться перед ним она так и не смогла. Не нашла в себе на это силы. Антал в свою очередь пригляделся и прислушался к своим ощущением. Что-то здесь было не так. Внезапный порыв напасть на него казался ненормальным. Даже учитывая то, как сильна ненависть Надайн. Господин Гишар видел, в какой растерянности пребывала госпожа Беланже, и ободряюще положил руку ей на плечо. Он горбился, стоял, чуть склонившись. — Госпожа, быть может, имеет смысл выпить немного? — предложил учитель осторожно. — Вам нужно успокоиться. Всё-таки такое потрясение случилось. Но главное, что Рамон сейчас дома. Он поговорит с вами, как только будет готов. Понятия не имею, что случилось, но, думаю, мы со всем обязательно разберёмся. Пойдёмте, госпожа. Я отвлеку вас беседой. — Послушай мудрого человека, Надайн, — согласилась Элейн. — Тебе бы присесть, выдохнуть… И госпожа Беланже сопротивляться не стала. Она слабо кивнула, и Ансуре увёл её, поддерживая за руку. Антал и Элейн тоже решили не стоять под дверьми покоев Рамона и ушли в покои принцессы. Оказавшись там, Элейн заговорила: — Теперь я всё вспомнила. Рамон и Бартоломью были лучшими друзьями. Они без конца репетировали пьесу, и Рамон в ней действительно играл Дьярви. У Антала защемило сердце. Конечно, ему не дали шанса познакомиться с принцем, чтобы получше узнать его. Но, тем не менее, его историей прескверный успел проникнуться. Так же, как и историей Рамона. Элейн вдруг ахнула, упав на кровать: — Антал… Вероятно, Рамон не в курсе того, что случилось с Бартоломью. Он, возможно, не знает, что… Она вновь замолчала. Произносить страшную правду вслух всё ещё не хватало сил и смелости. А потом добавила: — Как мне ему об этом сообщить? Антал подошёл к принцессе, положив руки ей на плечи: — Не взваливай на себя такую ответственность. Во-первых, нам ещё неизвестно, что знает Рамон, а что нет. Он ведь был рядом тогда у меня дома и мог слышать наши разговоры о принце. Во-вторых, если всё-таки потребуется, я сам обо всём расскажу ему. — Но ведь Бартоломью мой брат! И я должна… — Ты никому ничего не должна. Побереги свои нервы. Позволь мне разобраться с этим. По щеке Элейн скатилась слеза. Она тут же отвела взгляд в сторону и закусила губу. Её трясло. — Хорошо? — настаивал Антал. Она помолчала пару мгновений, размышляя, а потом кивнула и встала с кровати. — Хорошо. Спасибо, друг. Друзья же на то и нужны, чтобы выручать в сложных ситуациях. А потом принцесса приподнялась на носочки и оставила едва уловимый поцелуй на уголке губ Антала. Тот так и замер и на мгновение даже перестал дышать. А когда пришёл в себя, Элейн уже отстранилась. Она прошла к окну и устроилась в кресле, привычно подобрав ноги. Сердце прескверного колотилось. На лбу выступила испарина. Он никак не ожидал этого жеста. Однако внутри растеклось необычайное тепло. В груди воцарился приятный трепет. Пусть в первые мгновения Антал и опешил — всё же это очень много для него значило, — но сейчас он будто бы по-настоящему проснулся. Все предостережения Тенебрис о том, что не стоило доверять Элейн, ушли куда-то на второй план. Стали ничем. Ведь не могла принцесса обманывать. Не могла она так жестоко играть с ним! А главное, ей попросту незачем было это делать. По крайней мере, Антал на это надеялся. К обеду дворецкий явился для того, чтобы пригласить Антала в покои к Рамону. Тот, очевидно, уже закончил все свои водные процедуры и привёл себя в порядок. Позвал молодой господин только прескверного, для начала желая поговорить только с ним. Прескверный постучал в двери. Рамон открыл их, сказав: — Входи. Теперь Антал мог как следует его рассмотреть и, очевидно, познакомиться заново. Рамон был невероятно красив. Честно говоря, настолько красивых молодых людей прескверному встречать раньше не доводилось. У него было почти кукольное лицо, живые глаза и яркая улыбка. Казалось, раньше это не было так заметно, пока Рамон находился под действием «забвения», так как он постепенно забывал самого себя. А сейчас вспомнил. И вернулся прежним. Рамон даже двигался иначе: изящно и свободно. Он пригласил Антала присесть в кресло, а сам устроился на своей кровати. И тоже принялся разглядывать прескверного так, будто до сегодняшнего дня они не встречались никогда. — Я хотел сказать спасибо, — заговорил Рамон. — За всё, что ты сделал для меня. Если бы не ты, очевидно, я так и блуждал бы где-то потерянный, а потом сгинул бы. Антал улыбнулся: — Разве я мог иначе? — Мог. Но, как оказалось, не всем прескверным чужды сочувствие и милосердие. — И ты не боишься меня? Не относишься настороженно? Рамон вскинул брови: — В честь чего? Я, конечно, немногое помню из того, что со мной происходило, но наверняка знаю одно: ты безвозмездно заботился обо мне. Ничего не ждал взамен. При этом не имел понятия о том, кто я такой на самом деле. Я мало кому говорю такое, но… Антал, я искренне благодарю тебя. Спасибо, что вернул меня домой. — Кстати об этом. Как ты оказался тут? Рамон пожал плечами: — Просто следовал за тобой, как любой проклятый. Чувствовал тебя. Сначала отсиживался в храме господина Меро, а потом вернулся в твой дом, но там тебя не оказалось даже спустя несколько дней. Антал с усмешкой глянул на руки Рамона: — И не забыл прихватить с собой кольца из моей мастерской, да? Тот закатил глаза, тяжело вздохнув. Очевидно, он не терпел упрёки в свой адрес. Антал посмеялся, сказав: — Оставь себе. Но Рамон всё равно неохотно снял кольца и перстни, протянув прескверному: — Всё равно они мне велики. И к тому же, не мне от тебя подарки принимать. Это я должен в знак глубокого уважения подарить что-нибудь. Ты ведь куришь, верно? — Да. Но не стоит… Рамон не послушал. Он встал, прошёл к туалетному столику и, порывшись в ящике, который тоже ломился от всяческих диковин и украшений, вытащил на редкость красивую штуку — портсигар. — Возьми, пожалуйста, — настаивал Рамон, протянув его Анталу. — Мне эта вещица всё равно без надобности. Антал взял портсигар и рассмотрел его. Снаружи он был покрыт золотом и испещрён маленькими рубинами, а внутри оказался выстлан бардовым бархатом. Прескверный улыбнулся. Ему было очень приятно такое внимание Рамона. — Спасибо. Но кольца всё-таки оставь себе. Я как-нибудь подгоню их под твой размер. В конце концов, куда мне их сейчас девать? Рамон был тем ещё гордецом, но всё-таки противиться не стал. С довольной улыбкой поместил дареные украшения в одну из своих шкатулок. Очевидно, вся его гордость рассыпалась, точно атакованный ветрами песочный замок, когда речь заходила о драгоценностях. — Оправдываться я не привык, но хочу сказать, что не собирался их красть… — неловко заговорил Рамон. — Просто твои украшения зачарованные! Это какое-то колдовство! Они сами влекли меня. Ведь, честно признаться, настолько тонкой и искусной ювелирной работы я никогда не видел! А в столице у нас много знатных мастеров, знаешь ли. Антал серьёзно ответил: — Они в самом деле зачарованные. Каждое из мною созданных украшений. Я напитываю их своей энергетикой, и она служит защитой от проклятых. Не совсем так, как различные амулеты, какими пользуетесь вы, благословлённые, но очень похоже. Проклятые ведь тонко чувствуют энергию прескверных. Они нас и боятся, и почитают. Поэтому моя энергетика может служить защитой от них. — А почему же тогда я не побоялся их надеть? — Потому что не нёс опасности. Ты сам нуждался в них. В их защите. Проклятые со злым умыслом не посмели бы к ним приблизиться. Ну, или твоя тяга к драгоценностям настолько сильна, что ты игнорировал все законы нашего мира! Антал посмеялся, а вот Рамон молчал, всё ещё разглядывая кольца. А потом он обернулся и абсолютно серьёзно спросил: — Почему ты такой? Ты ведь отличаешься от других прескверных. У тебя есть своя воля. Ты хочешь помогать людям, а не вредить. Как так вышло? — Я не знаю. Но я вовсе не святой, Рамон. Однако я рад, что ты видишь во мне нечто большее. Не только прескверного. — О, честно говоря, о том, что ты прескверный, можно легко забыть! С тобой рядом не страшно. По крайней мере, мне не было страшно, совсем наоборот. Я рад, что мы друзья. — Друзья? Вот так просто? — Конечно. А как иначе? Кто мы, если не друзья, после пережитого? Поверь, Антал, у меня в окружении таких людей, как ты, очень мало. Потому я знаю, о чём говорю. Кстати, о друзьях. А где Бартоломью? Он что, совсем меня не искал? И как вы с Элейн познакомились? Как оказались здесь? Всё происходящее кажется каким-то абсурдным сном! Тут Антал перестал веселиться. Он был рад тому, что Рамон сидел, а не стоял, потому что собирался быть честным. Он не хотел обрушивать на несчастного молодого господина Беланже страшные новости, но иного пути не было. Тянуть ни к чему. Хотелось сказать о том, как он ошибался! Ведь Бартоломью действительно искал его. И, несомненно, ищет до сих пор. Рамон себе даже не представлял, как отчаянно его лучший друг тянулся к нему, невзирая на проклятие. Ладони вспотели. Антал моментально осознал, что поступил правильно, забрав у Элейн эту ответственность. Он точно не хотел бы, чтобы принцесса проходила через это. Ведь тогда ей пришлось бы пережить смерть Бартоломью снова. Как она переживала раз за разом, выслушивая соболезнования и видя жалость в глазах окружающих. — Рамон, — начал Антал осторожно. — Для начала ответь, что ты помнишь о том дне, когда тебя прокляли? Тот нахмурился, копошась в воспоминаниях, а потом ответил: — Бартоломью был здесь, в моих покоях. Матери и Энея не было, они, кажется, в тот день были приглашены на чей-то праздник. Мы с принцем репетировали его пьесу и попутно дописывали её. А потом… что-то произошло. Я помню лишь мгновение. Паника! И я потерял сознание. Мне кажется, меня ударили по голове. Очнулся я уже будучи проклятым, а дальше всё как в тумане. Я брёл и брёл по лесу… Не один день, это точно. Замёрз, ужасно хотел пить и есть. А потом дошёл до Домны и нашёл тебя. — То есть ты не видел того, кто мог наложить на тебя проклятие? — Нет. Вообще никого постороннего в тот день в усадьбе не было. Так что с Бартоломью? Где он? Антал медленно встал и на негнущихся ногах подошёл к Рамону, сев рядом с ним. Тот внимательно смотрел на прескверного, и лицо его постепенно менялось. Он напрягся. — Рамон, в тот день пострадал не только ты. Он стал бледнее прежнего. Поджав губы, продолжал смотреть на Антала и не сводил глаз. Несомненно, он начал догадываться. А потом тихо, совершив над собой неимоверное усилие, спросил: — И как сильно пострадал Бартоломью? — На нём посмертное проклятие. Рамон качнулся, едва не рухнув без чувств. Антал тут же придержал его за плечо. Взгляд молодого господина Беланже заволокло пеленой. Он не проронил больше ни слова, уставившись в никуда. Выражение его лица не изменилось, осталось непроницаемым. Антал чувствовал, как тот задрожал. А потом по щеке его медленно скатилась слеза. Но Рамон тут же её утёр, спросив: — А что же было дальше? Как вы встретились с Элейн? Кто-то мог бы подумать, что Рамон Беланже — ходячая глыба льда. Он так быстро сменил тему, будто сейчас не услышал роковые новости, будто ему совсем не больно и не горько. Но Антал прекрасно видел, что это не так. Рамон с завидным мастерством натянул на себя маску спокойствия, позволив себе самое малое — одну слезу. Было бы лучше поговорить об этом, помочь Рамону прожить утрату, но Антал не решился настаивать. Быть может, он привык справляться с горем наедине с собой? И теперь ждёт момента, когда останется один, чтобы дать волю чувствам. Так или иначе, прескверный не стал больше зацикливаться на смерти Бартоломью и рассказал всё то, о чём Рамон хотел знать. После чего оставил его одного, вернувшись в свои покои. Самым страшным было то, что не все беды остались позади. Рамон всё ещё медленно умирал из-за «проклятых мук». Однако он старался делать вид, будто всё в порядке, будто ему совсем не больно, не голодно и не холодно. Его организм отчаянно отвергал любую еду, переваривая её с переменным успехом. И наготове у него всегда был платок, чтобы при очередном приступе не запачкать всё вокруг кровью. Через пару часов после разговора Антала с Рамоном, вернулся Эней. Он ворвался в дом, запыхавшись. И первым делом громко спросил: — Где он?! Где Рамон?! А когда любимый племянник вышел ему навстречу, тот тут же крепко обнял его, заплакав. Всем сразу стало понятно его поведение. Эней забыл Рамона, но продолжал по нему страшно скучать. «Забвение» не только стёрло несчастного молодого господина из памяти его близких, но и вычеркнуло его существование в целом. Вот Эней и оплакивал кого-то незнакомого, такого далёкого и потерянного. Даже Надайн, хоть и переживала, не показывала таких бурных эмоций. Элейн пояснила, что Эней всегда относился к Рамону, как к родному сыну. Самому ему Сальваторе детей не послал — Эней страдал от бесплодия, из-за чего оба его брака в итоге оказались разрушены. Вот он и одаривал всей своей отцовской любовью племянника. Но отношения Надайн с собственным дитя всё равно не поддавались объяснению. Антал не понимал, почему сын холоден с ней, и почему она в свою очередь держалась отстранённо. В чём-то даже напоминала Анталу его собственную мать. Уж он-то, как никто другой, знал, что нет ничего страшнее для ребёнка, чем холодные родители. Прескверный видел, как Надайн боялась. Особенно в тот момент, когда у Рамона случился очередной приступ прямо за завтраком. Тот только и успел войти в трапезный зал, после чего закашлялся, отчаянно стараясь выудить застрявший в кармане платок. Кровь лилась по его губам, стекала по рукам, которыми молодой господин прикрывал рот. А потом он рухнул на пол, обессилив. Из глаз от напряжения катились слёзы. Он задыхался, побелел. И в тот момент его немногочисленная семья осознала, что выдыхать рано. Что кошмар не закончился. Они не знали, чем помочь. Ворковали над любимым и изнеженным наследником, не представляя, как подступиться. А Рамон лишь отмахивался, не позволял себя жалеть и ругался, заставляя от него отстать. В глазах Энея и Надайн Антал прочитал мольбу. Они не произносили этого вслух, но было ясно: главы второй благословлённой семьи умоляли его помочь хоть чем-то, что-то предпринять. И ждать действительно было нельзя. Всё упиралось в незнакомого прескверного. Его было необходимо отыскать как можно скорее и… убить. Иначе никак. Правда ни Антал, ни Элейн ни кто-либо ещё не имели ни малейшего понятия о том, где его искать. Вероятно, стоило наведаться в Амисс и хотя бы попытаться выведать любую информацию у жителей деревни. Но начать Антал решил с малого — спросить о прескверном человека, который последним имел с ним дело. Его отца, Ашеала Болье. И как бы господину Бонхомме не было тошно от мысли о возвращении домой, всё же переступить через себя придётся. Рамон не мог пойти с ними — слишком ослаб за последние дни. И, как бы он ни отпирался, как бы ни отмахивался, было ясно, что ему хотелось побыть с семьёй. Тем более сейчас, в такой трудный период. Эней не отходил от племянника ни на шаг, надеясь и веря, что в ближайшем будущем Рамону обязательно станет лучше. Он исцелится, его спасут. — Пообещайте мне. Прошу, господин Бонхомме, пообещайте, что найдёте способ!.. — умолял Эней, пока Надайн оставалась сдержанной и какой-то приглушённой. Она как будто старалась оградить себя от происходящего, не жалела сына, не сидела подле него, готова исполнить любую волю. Очевидно, госпожа Беланже, как и тогда с Энеем, предпочла действию бездействие. Столкнувшись с трудностью, напрямую касающуюся членов её семьи, она цепенела и превращалась в каменную, безжизненную статую. — Я не знаю, что делать! — вторил Эней, охваченный тревогой. — Мы бессильны. Умоляю, господин Бонхомме… — Эней! — рявкнул Рамон злобно. — Не смей от него ничего требовать. Я не позволю взвалить на Антала подобную ответственность. — Я сделаю всё, что смогу. И даже больше, — мягко заверил Антал, обращаясь и к Энею, и к Рамону. Молодой господин в очередной раз отмахнулся. Лёжа в постели, он сморщился от приступа боли, и сквозь зубы процедил: — Как только мне станет лучше, и я смогу встать на ноги, то сразу же разберусь со всем сам! — Молчи, гордец! — простонал Эней беспомощно. — О, Пресвятой Сальваторе, помоги нам! Помоги моему племяннику преодолеть все тяготы! Рамон демонстративно закатил глаза и вздохнул: — Да я жив ещё, жив! Успокойся, Эней! Хватит позориться! Ты ещё на колени упади и воздай руки к небесам. Эней жалобно огрызнулся: — Если потребуется, упаду! Упаду! А ты молчи! Надайн не стала провожать гостей. У двери их нагнал Ансуре. На него тоже распространилось настроение, воцарившееся в усадьбе, однако он, казалось, был единственным поистине здравомыслящим человеком. Потому старался сохранять спокойствие и оказывал всяческую поддержку семейству Беланже. Глядя на прескверного исподлобья, он тихо сказал: — Господин Бонхомме, госпожа Дезрозье, я хотел пожелать вам удачи. И пусть судьба, а, быть может, сама воля Пресвятого Сальваторе укажет путь и даст подсказку. Надеюсь, вам удастся отыскать мерзавца, посягнувшего на жизни молодых господ. И будьте предельно осторожны! Заверяю, я пригляжу за Рамоном. И, если… нет, когда! Когда ему станет лучше, продолжу с ним уроки музыки. Они всегда помогали ему собраться. Постараюсь увлечь его. Помогу выплеснуть боль утраты и боль физическую через искусство. — Вы очень добры, господин Гишар, — Элейн нежно улыбнулась. — Спасибо. — Что вы! Было бы за что! Я ведь уже несколько лет занимаюсь с Рамоном и… — в грустных глазах учителя блеснули слёзы. — Принцем. Вы ведь росли на моих глазах. И у меня, как у учителя, невыносимо болит за вас душа! И напоследок скажу, что не собираюсь обременять вас сложными вопросами и просить об обещаниях. Только заверю: всё будет хорошо. Я точно это знаю. Антал кивнул: — До свидания, господин Гишар. И вдвоём с принцессой они направились в сторону родного дома Антала. Пошли пешком, ведь было совсем недалеко. Близился вечер. Вероятно, мама как раз накрывала на стол. Она совсем не ждала гостей. Антал морально готовился, тогда как Элейн предстоящее знакомство интриговало. В конце концов, она давно мечтала познакомиться со знаменитым Ашеалом Болье и его супругой.