Неискушённый

Антал проснулся с первыми лучами. На груди его мирно сопела Элейн. Кажется, за всю ночь та не двинулась ни разу. Не сократила дистанцию. Прижималась, не выпускала из своих объятий. Антал надеялся, это спасло её от кошмаров и тревоги. И, честно говоря, был доволен сам. Он едва уловимо коснулся гладкой кожи её плеча и погладил. Потом провёл пальцами по мягким волосам. Не желал будить. Просто хотел касаться. — Доброе утро, — сказала вдруг Элейн. Антал чуть вздрогнул и тут же убрал руку, будто делал что-то постыдное. — Доброе, — ответил он. — Как тебе спалось? — Никогда не высыпалась лучше. Правда встала рано. Гораздо раньше тебя. Старалась не двигаться, чтобы не разбудить. Она подняла глаза на прескверного и многозначительно улыбнулась. Вероятно, принцесса желала застать на его лице удивление или даже испуг. Но Антал не растерялся. Сложившаяся ситуация застала его врасплох, но лишь на мгновение. Потому он улыбнулся в ответ и произнёс: — Ты коварная и хитрая. Элейн кивнула: — Всегда была. Её лицо оказалось слишком близко. Антал ощущал горячее дыхание, и взгляд его то и дело опускался на губы. Грудь его медленно и размеренно вздымалась, однако сердце с каждой секундой ускоряло ритм. Элейн не могла этого не почувствовать. И ей это явно нравилось. Только вот и её сердце билось так же быстро. А глаза тоже остановились на его губах. Антал подумал о том, что, быть может, это то самое подходящее время? И был готов решиться, как вдруг Элейн отодвинулась и села со словами: — Спасибо, что позволил спать тут. Выручил. По-дружески. Внутри у прескверного внезапно что-то лопнуло и неприятно растеклось, точно смола. Через секунду он понял — это разочарование. И хотел было он возразить, вернуть Элейн в свои объятия, как она заговорила первая: — Близится аукцион. Все мои мысли заняты им. И кое-что не даёт покоя… — Что же? Она обернулась через плечо и с грустью посмотрела на Антала. И даже вздохнула. Каким-то образом он понял, что имела в виду принцесса. И, честно говоря, этого разговора ждал. Понимал, что его не избежать. Антал тоже вздохнул: — Хочешь знать, по какой причине я устроил там резню пять лет назад? Она кивнула, поджав губы: — Не для того, чтобы судить. — Конечно! Суд надо мной уже состоялся! — горько усмехнулся Антал. — А для того, — продолжила принцесса. — Чтобы понимать, чего следует ожидать от семьи Фонтанель. В конце концов, мы ведь придём туда с тобой. А ещё… мне тоже есть, что рассказать. Антал загорелся интересом. С улыбкой он спросил: — Так это ещё одна сделка? Я расскажу, и только потом расскажешь ты? — Я бы рассказала в любом случае. Никакая это не сделка. Просто… — Я понимаю. Просто шучу. И… не сомневайся, я тоже рассказал бы тебе. За пределами покоев послышались возня и громкие шаги. А потом двери распахнулись, и на пороге появился Рамон. — Спишь ещё, что ли? Нам необходимо наведаться в ту лавку, о которой вы говорили. — громко объявил он, бесцеремонно ворвавшись. — Костюмы подготовить. Я уже распорядился, чтобы нам подали экипаж! Вставай, Антал! Элейн тоже надо разбудить. Он замолчал лишь тогда, когда увидел, что Элейн и Антал давно не спят. И лежат, к тому же, в одной постели. Антал посчитал, что тот извинится за беспокойство и выскочит из покоев, как ошпаренный. Но Рамон не был бы Рамоном, если бы действительно так поступил. Максимум, что он сделал — закрыл двери, чтобы случайная служанка, проходящая мимо, не заглянула и не получила шикарную возможность разнести новые слухи. Спасибо, Рамон! — Ой, Элейн, а ты что тут делаешь? — язвительно улыбнулся он. Элейн тоже была не промах. Оправдываться точно не собиралась и лишь растянула такую же язвительную улыбку, ответив: — А тебе всё расскажи, господин Беланже! — Фу, Антал, у тебя в кровати — принцесса! — скривился Рамон так, будто учуял неприятный запах. И не позволил Элейн парировать. Он прошёл и сел на постель, закинув ногу на ногу, строго отчеканив: — Так! Достаточно баловства! Вы слышали, что я сказал. Сам Рамон уже был одет и причёсан. Выглядел замечательно, и лишь бледность выдавала в нём болезнь. В уголке губ остался едва заметный след крови. Наготове у него всегда был платок. — У нас намечается серьёзный разговор, и костюмы могут подождать, — ответила Элейн. — Я могу поучаствовать? — спросил Рамон лишь ради приличия. Антал твёрдо ответил: — Да. Ты — можешь. Я собирался рассказать о том, за что меня судили пять лет назад. Рамон уселся поудобнее, не считая, что кого-то своим навязчивым присутствием смущает. Элейн взглянула на Антала, готовая слушать. И он начал свой рассказ.

***

Пять лет назад.

Казалось, подростковый период Антала — один из самых тяжёлых периодов детства — уже минул. Однако его отголоски в виде бунтарства и нежелания принимать некоторые общественные нормы остались. Родители и без того считали его трудным ребёнком и с содроганием думали о том, кто же всё-таки из него вырастет. А тут ещё и… это! Антал сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Сложив руки на груди и нахмурившись, он слушал уже привычную ругань отца. — Тебе девятнадцать лет! В этом возрасте мужчины уже женятся и рожают детей. А ты что?! Тяжёлый взгляд Ашеала то и дело падал на серьгу, висящую в ухе сына. Ещё утром её не было. — Мало того, что шатаешься где-то и неизвестно с кем! Так ещё и цацки решил на себя вешать? Недостаточно позорился? — А в чём же ещё был мой позор, папа? — ровным тоном спросил Антал. — Ты всегда был неуправляем! Учителям грубил, нашими наставлениями пренебрегал, из дома сбегал… Чем занимаешься и по сей день! А теперь ещё решил и меня опозорить. — Ты — сын командира королевской армии в отставке. Сын уважаемого человека, — подключилась к разговору мама, но без крика, а привычно тихо и бесцветно. — Что люди скажут, видя то, как ты выглядишь? Ашеал нервно расхаживал по гостиной, распаляясь сильнее. Его знали как человека сдержанного, однако, когда дело касалось старшего сына, хвалёная сдержанность мигом сменялась гневом. Он редко подбирал выражения и бросался резкими, злыми словами. Понимал ли, какую боль ими причинял сыну? Да. Понимал. Однако остановить себя не мог. Что-то внутри разъедало его. Было больно, и боль эту Ашеал охотно вымещал на Антале. — Не знаю, кто тебя науськивает, — продолжал отец ругаться. — Может, сама Тенебрис, а, может, кто-нибудь ещё. Но ты неверной дорогой идёшь! Думаешь, не знаю, что к амисситам заявляться начал? Считаешь, можешь так просто ходить в их деревню и проводить там беззаботные дни? Антал горько усмехнулся. Кто его мог науськивать? Друзей-то нет! Его с малых лет в четырёх стенах держали. Желали запереть в комнате и не выпускать, лишь бы ничего не натворил. Потому и начал сбегать и пропадать невесть где. В Амисс он действительно ходил, но не так часто, как считал отец. Чаще Антал гулял в одиночестве либо по лесам, либо по городским улицам, никого не трогая и ни с кем не разговаривая. Ему было достаточно компании Тенебрис. Она-то всегда принимала и понимала. Её он любил. Как женщину. — Да, папа. Ты во всём прав. Я ухожу к амисситам, там напиваюсь сомнительного пойла, веду себя, как скотина, а после засыпаю на несколько дней. Потом ухожу к Тенебрис. Она частенько меня в свою обитель приглашает. Лишь последнее было правдой. В остальном Антал врал. Или, вернее, говорил то, что, по всей видимости, желал услышать отец. У Ашеала тем временем загорелись глаза. Казалось, он был готов воспламениться! Вспыхнуть, точно спичка. Возможно, издёвки Антала звучали как признание, и он принял их за чистую монету. Потому окончательно рассвирепел: — Да как ты смеешь?! Как можешь вести себя подобным образом? Неужели мы с матерью заслужили это? Мы дали тебе всё! Абсолютно всё! Ты живёшь лучше, чем добрая половина Эрхейса! — Спасибо, что дали мне всё, папа, — тем же ровным тоном ответил Антал. «Кроме главного,» — пронеслось в голове, но не было озвучено вслух. — От тебя требовалось малое, — ревел Ашеал. — Хотя бы выглядеть достойно! Ты ведь… мой сын. Фамилия твоя Болье! Ты ещё в тряпьё бабье обрядись и ходи, как шут придворный! — Это всего лишь серьга, — тяжело вздохнув, ответил Антал. — По ней тебя и опознаем, — вдруг выпалил отец. — Когда всё зайдёт слишком далеко. Когда ты окончательно свернёшь с правильного пути. И в этот момент даже мама ахнула. А Антал и вовсе лишился дара речи. Он посмотрел на отца в ужасе, не веря, что тот действительно мог такое сказать. А Ашеал вдруг смолк. Во взгляде его на мгновение появилось сожаление. Глаза Антала защипало. Но не более. Желанных слёз не оказалось. А обида была такой сильной, что лишь через них удалось бы выпустить её. Боль копилась внутри с самого детства и глубоко осела, не находила выхода. Антал прекрасно знал, почему они так поступают с ним. Понимал, что у него была бы совершенно другая жизнь, не вмешайся Тенебрис. Однако её, как единственное близкое создание, винить не получалось. — Антал… — мягко произнесла мама, вероятно, пытаясь сгладить углы. — Послушай… Но он не захотел слушать и резко ответил: — Не надо! Мне всё равно! Знаю же, что вам противен априори. Вам никогда не был нужен повод злиться. Его вы находили легко. А вот повод… «Любить,» — подумал Антал. — «Вы днём с огнём не сыщете.» — Неважно! Я — прескверный, папа. И это не моя вина. Не было возможности выбирать, знаешь ли, кем рождаться! Но всегда был выбор: идти по этому пути или воспротивиться. И, как видишь, я ещё ни разу никого не проклял. У вас же, в свою очередь, тоже был выбор: принять меня или нет. И вы… — Замолчи. Иди в свою комнату. — Отец не дал договорить. Он уже успокоился, не кричал. Вновь сделался безразличным, и от этого стало только хуже. Высказался сам, а теперь гонит, не позволив озвучить страшную правду! Правду, о которой и так знал и которую боялся. Не принимал. Да, они не позволяли себе любить старшего сына. Осознанно отказались от этого, боясь однажды столкнуться с его утратой. А ведь это неизбежно. И тогда будет проще пережить. Как будто у тебя и не было ребёнка. А, значит, никто не умирал. Они оплакали его очень давно, много лет назад. Как только узнали о метке Тенебрис. Когда поняли, что их долгожданный и бесценный Антал — прескверный, которому уготовано в будущем пасть от меча какого-нибудь солдата или благословлённого. Он не всегда будет с ними. Он уже не человек. Сын, который никогда не выберет семью, и уйдёт вершить зло. Вот только Ашеал и Ливьен не подозревали, что Антал всегда выбирал их, как бы ни был соблазнителен путь зла, и какими бы ни казались тёплыми объятия Тенебрис. Антал встал, понимая, что разговаривать бесполезно. Его всё равно не станут слушать. Хотелось бросить что-нибудь в сердцах, обидеть, задеть. Заставить их задуматься! Но он молчал. Потому что знал, как будет жалеть о сказанном после. Выходя из гостиной, наткнулся на Арделя. Тот, несомненно, подслушивал и стоял теперь в растерянности. — А я… а я… — пытался оправдаться он, невинно хлопая глазами. И вдруг спросил: — А куда ты идёшь? — Слышал же, что отец меня в комнату к себе отправил, как ребёнка малого. — А я с тобой пойду! Можно? — Ардель! — донёсся строгий голос отца из гостиной. — Подойди. Маме нужно помочь накрыть на стол. — Иди. Папа всё равно не разрешает тебе ко мне заходить. Ардель возмутился: — Почему ты так думаешь? Всё он мне разрешает! Антал потрепал брата по голове и молча ушёл. Ардель за ним не последовал, лишь грустно смотрел вслед. Ему мама и папа тоже любить старшего брата не позволяли. По тем же причинам. Однако послушный и воспитанный Ардель лишь в этом родителей не слушался и к Анталу тянулся. Он понимал, кто такие прескверные. Знал, что Антал — один из них. Но так легко забывал об этом! Не считал важным. — А… а ты… — он отчаянно пытался найти причину провести с ним время. — А ты вечером мне поможешь? Антал остановился на лестнице, ведущей на второй этаж, и спросил: — С чем? — Да… с чем-нибудь. Антал усмехнулся и ответил: — Так и быть. Помогу чем смогу. Ардель радостно улыбнулся, кивнул и поспешил помогать матери. Антал же, поднявшись в свою комнату, сел на широкий подоконник и устремил взор вдаль. На столицу. И дальше, дальше, где виднелись бескрайние леса и поля. Мир столь велик! А места в нём почему-то мало. Тесно. И в комнате сделалось как-то душно. А, быть может, в собственном теле. Антал думал об очередной ссоре с родителями. Понимал, что серьгу эту повесил не просто так, а за тем, чтобы внимание их привлечь. Знал ведь прекрасно, как отец выйдет из себя, а мать будет ему смиренно поддакивать и во всём соглашаться. Зато таким образом он напомнил им о том, что существует. Что он — не пустое место, не призрак бестелесный, бродящий по дому. Может, зря? Не стоило провоцировать родителей? И, вероятно, давно пора уже повзрослеть и оставить попытки обратить на себя их взор. Не малое дитя ведь уже! В конце концов, «в этом возрасте мужчины уже женятся и детей рожают»! Однако злая ирония в том, что в любом возрасте люди остаются детьми своих родителей. Всегда человек к отцу и матери тянется, желая их любви и ласки. Всё-таки семья опорой служит. А у Антала под ногами словно тонкий лёд. Он то и дело трескается и громко трещит. Как долго ещё продержится? Как скоро Антал провалится и пойдёт ко дну? На плечо его опустилась ледяная рука. Не оборачиваясь, Антал произнёс: — Я рад, что ты здесь. Тенебрис подошла ближе, вплотную, и крепко обняла его: — Конечно. Я ощутила такую страшную боль внутри тебя, что даже испугалась. И тут же пришла. Отвернувшись от окна, Антал прижался к богине и уткнулся носом в её живот. — Только давай не будем обсуждать случившееся. Я не хочу говорить об этом. Скажи лучше, ты слышала что-нибудь о том, что в столице начали пропадать дети? Богиня кивнула: — И не только в столице. Надо сказать, история эта занятная. — Что может быть занятного в исчезновении детей? Ведь это страшно! Тенебрис чуть отстранилась, а потом прошла к кровати Антала и легла, зазывая его устроиться под боком. Тот противиться не стал. — Занятно — потому что исчезновения эти довольно необычные. То не просто дело рук какого-то детоубийцы. Эти похищения, на мой взгляд, куда более бесчеловечны. И связаны со старой историей, о которой вы, смертные жители Эрхейса, давно забыли. Или вовсе не знали. Антал, затаив дыхание, слушал. Тенебрис обладала бесчисленными знаниями и о многом могла поведать. Её рассказы всегда были интересными и необычными. Он повернул голову, взглянув на богиню. Та смотрела в ответ — пронзительно, всепоглощающе. В глазах её — беспощадная бездна. Тенебрис обладала ни с чем несравнимой энергетикой. Рядом с ней Антал чувствовал себя так, будто находился в открытом поле перед самой грозой. Когда небо прячут серые тучи, в воздухе стоит запах дождя, и всё живое прячется. А воцарившееся безмолвие нарушает лишь тихий, но настойчивый шум ветра. Он треплет макушки деревьев и гладит высокую траву. И ощущения эти Антал любил больше всего на свете. Тенебрис не была ураганом. Она не изменяла себе и оставалась лишь мгновением перед ним. — Ты отвлекаешься. Я слышу, о чём ты думаешь, — сказала она с усмешкой. — Виной тому твои глаза. Я не в силах оторваться от них. Она приблизилась и прошептала ему в губы: — Ты уж попытайся. Антал улыбнулся: — Так и быть. Прошу, продолжай свой рассказ. Я внимательно слушаю. Тенебрис удобно улеглась, уставившись в потолок. — Знаешь ли ты о том, что в бескрайней Вселенной наш мир далеко не единственный? Есть и множество других. Некоторые из них лишь кажутся далёкими и недосягаемыми, а на деле же парят в великой и холодной пустоте совсем близко, рядом с нами. У каждого такого мира есть божество. Родитель, Всеотец. Являются они со звёзд. Как и Сальваторе. Это отличает меня от них. Я не была ниспослана Вселенной, а родилась здесь. — Ты видела эти миры? — Один видела точно. Во снах. Не уверена, верны ли мои догадки. Но, кажется, они являются мне из остаточной энергии богини Маеджи, которая когда-то господствовала на землях Эрхейса. Тогда это были лишь бескрайние сады, куда не попадал солнечный свет. Здесь царила неумолимая тьма. Потом богиня влюбилась в солнце и сгинула, ведь свет его обжигал её ледяное тело. — Эту легенду я хорошо помню. — Это не легенда, а самая настоящая правда, Антал. И по землям соседствующего с нами мира по сей день ходит сын Маеджи. Когда-нибудь я расскажу тебе о нём больше. Это очень печальная история о сильном боге, которого предали его создания. — Расскажи сейчас! — Сейчас мы говорим о другом. О пропавших детях. Всё вышесказанное — тому предисловие. Антал вздохнул, расстроившись. Но настаивать не стал и продолжил слушать. Тенебрис заговорила вновь: — Так вот, задумывался ли ты когда-нибудь о том, почему наша луна такой необычной формы? Словно осколок стекла. — Других лун мне видеть не доводилось. Потому не могу судить, насколько она необычная. — Всё потому, что наша луна — в самом деле осколок. У Маеджи было озеро, сквозь которое она смотрела на проносящиеся мимо миры. Но она разбила его, точно стекло. И осколки эти разлетелись вокруг, уносясь прочь. Некоторые угодили в небосводы миров. Так случилось с тем, соседствующим миром. И нашим. Осколки эти стали лунами. И на некоторых из них остались капли её крови. А пролитая божественная кровь, как известно, рождает проклятие. — Маеджа погибла, кровь её пропитала земли Эрхейса, а тело разложилось. Это породило сильнейшее проклятие. Из которого… — Родилась я, всё верно, — кивнула Тенебрис. — Но лишь потому, что крови было очень много. Как известно, Маеджа была титанической. — А что же случилось с каплями, оставшимися на осколках? — Я знаю, что в соседствующем мире из капли родился бессмертный. Вовсе не божество, но тоже проклятый. — А что с каплями в нашем мире? — А капли в нашем мире напрямую связаны с исчезновением детей. Так получилось, что вместе с каплями с осколка начали падать и частицы. Стёклышки. Первое такое обнаружили благословлённые семьи. Очистили его от проклятия, и тогда из стёклышка появился маленький человечек. Похожий на ожившую фарфоровую куклу. Прекрасное дитя, но пустое, без души. Холодное, неживое, твёрдое. И был у него один серьёзный недостаток. Дефект. Дитя это жаждало крови. — А тот проклятый бессмертный из соседнего мира тоже её желал? Тенебрис ответила: — Да. По всей видимости, рождённые из крови зависимы от неё. Простой водицей не насыщаются. Антал прижался к ней, ожидая продолжения. — И первое такое дитя стало гонцом Дворца Дезрозье. Маленький кровопийца, способный выслеживать людей по крови. Дай ему попробовать — и он отыщет, точно собака. Из-под земли достанет. Преданный, безэмоциональный и бесчувственный. Он стал открытием. Диковинкой, о которой мечтали многие богачи. Однако все понимали: не станут благословлённые эти стёклышки очищать лишь для продажи. Чтобы, подобные их гонцу, в каждом доме, точно предмет искусства стояли. Как фарфоровые вазы или статуэтки. И тогда ваша знаменитая аристократия нашла выход… Антал начал догадываться, к чему вела Тенебрис, но отказывался в это верить. Нет, невозможно! В людях не может быть столько желчи и зла! Но богиня, услышав его мысли, догадку подтвердила: — Верно мыслишь, Антал. Среди аристократии пошла мода на фарфоровых детей. Красивых ребятишек — совсем малых или же подростков — начали похищать. Заживо наращивали на них оболочку из лунного стекла, и они застывали навечно. Умирали внутри, но форму свою сохраняли безотказно. Оставались такими же красивыми, навеки юными. Словно куклы. Как живые! Но глаза их, однако, утрачивали блеск. А губы не шевелились. Антал покрылся мурашками и слабо произнёс: — Прошу, скажи, что ты шутишь. Я не могу в это поверить! Неужели… — Я не шучу. Ведаю, что в мире творится. — Но почему не вмешаешься?! Ты ведь богиня! И могла бы остановить это! И почему об этом до сих пор никому ничего неизвестно?! — А зачем мне это делать, Антал? Плевала я на этих детей и на их безутешных родителей. К тому же, скоро эта мода пройдёт. Она, как ты понял, не распространена. Лишь среди высших и влиятельных семей. Занимаются этим, конечно же, подпольно. Держат в строжайшем секрете свою деятельность. Кстати, промышляет этим конкретно семейство Фонтанель. Удивительно, правда? Хотя нет! Деньги портят людей, так что ничего удивительного. И, кстати говоря, им покровительствует вторая благословлённая семья. Благодаря этому сам Пресвятой Сальваторе по сей день пребывает в неведении. И ты просто представь, что будет, когда семейство Дезрозье об этом узнает! — Но зачем семье Беланже это нужно? Тенебрис пожала плечами, и жест этот показался Анталу слишком человечным. Как будто рядом лежала не богиня, а простая смертная девушка. — Я не могу залезть главе усадьбы Беланже в голову. Потому понятия не имею, ради чего Надайн всё это затеяла, — ответила она. — Да и не наше это дело. Антал вздохнул, прикрыв глаза, а потом сказал: — Всё равно мне не даёт покоя услышанное. Бездействовать, зная о том, что происходит? Это же дети! Тенебрис вдруг грубо схватила его за подбородок и заставила посмотреть на неё. Теперь она не улыбалась. Более того — лицо богини исказил едва сдерживаемый гнев. — Мне не нравится то, как ты мыслишь, Антал. Ты — не спасатель. И явился на свет лишь для того, чтобы вершить мою волю. Ты — проклятие этого мира, и о судьбах людей уж точно думать не должен. Спасибо тебе за это никто не скажет. — Это простое человеческое сочувствие! — возразил он, нахмурившись. — А ты и не человек! — рявкнула богиня в ответ, заставляя его замолчать. — Ты… Она отпустила подбородок Антала и теперь нежно гладила его по щеке. Тон её вновь сделался ласковым. — Моё прекрасное и ненаглядное чудовище. И я так хочу, чтобы ты наконец показал свою истинную натуру. Антал отвёл взгляд и скривился, точно от боли. Он не хотел верить в это. Отказывался принимать! — Ты не права. Это не всё, что есть во мне. Не моя истинная натура. Я не хочу притворяться. С тобой я такой, какой есть. Настоящий. Тебе это не нравится? Тенебрис солгала бы, если бы согласилась. Честно говоря, таких прескверных, как Антал, в её вечности не было ни разу. Этот отличался, причём значительно. Мало того, что своей волей обладал, так ещё и проникался сочувствием к окружающим. Ему не чужды человеческие эмоции, которые Тенебрис ещё в младенчестве искореняла у каждого прескверного. Он всегда был чутким и понимающим. Даже родителей своих отказывался ненавидеть! Тенебрис порой всерьёз задумывалась: не идиот ли Антал? А потом поняла — ещё какой не идиот! Настолько умный, что мог старательно обходить её манипуляции, распознавал их и не позволял собою управлять. Иногда ей казалось, что сам Антал манипулировал в ответ. Потому что отлично знал — богиня ничего ему не сделает. Он позволял себе вольности, ослушивался, смел перечить, высказывался против… И это, как ни странно, в нём Тенебрис и привлекало. Ни к одному прескверному она не испытывала подобных чувств. Любила бы она Антала, будь он таким же, как все прочие? Конечно нет. Однако мириться с его самовольством всё равно не могла. И, вероятно, при возможности подавила бы в нём это. Даже несмотря на то, как в нём нуждалась. Ведь и ей было одиноко. Тенебрис и самой был необходим тот, кто понял бы её, выслушал и утешил. И Антал был этим человеком. Они оба зависели друг от друга. И богиня понятия не имела, во что эта зависимость могла вылиться. Не догадывалась и о том, насколько тяжело станет влиять на Антала, когда он станет старше, превратится в мужчину. Ведь даже сейчас на него — совсем ещё юного — давить не слишком-то получалось. — Я знаю тебя настоящего, Антал, — ответила наконец она. — И придёт день, когда ты сам узришь истинную свою натуру. Можешь сопротивляться сколько душе угодно. Но не забывай: ты — прескверный и всегда им останешься. Это не болезнь, которую можно вылечить. Это мой дар, что будет преследовать и ломать тебя до тех пор, пока ты его не примешь. Или же ломать тебя буду я сама. Не забывайся. Я тебе не подружка. И однажды ты всё равно сделаешь так, как я велю. Всё-таки вы, прескверные, появились лишь с одной целью — помочь мне добраться до Вогана. Это самое важное. Всегда было и всегда будет. Антал к подобным разговорам давно привык. Богиня либо больно била хлыстом, либо давала очень вкусный и самый сладкий пряник. Она никогда не подпускала к себе слишком близко. Позволяла подойти ровно настолько, чтобы Антал чувствовал связь, но чтобы не забывал, как легко она может оборваться. Сколько раз грозилась она покинуть его? Сколько раз обещала замолчать и больше никогда не являться? Но ни разу так и не сдержала своё обещание. Антал, конечно, боялся этого. Однако давно перенял эту её манеру поведения. И всё гадал: интересно, поняла ли Тенебрис, что он действовал по тому же принципу? Точно так же показывал свою преданность, но не всецело. Так же тянулся, однако вовремя одёргивал руку, как от огня. Отношения их были далеки от идеальных. Однако неидеальность стала обыденностью. Душила Тенебрис или ласкала — всё казалось нормальным. Всяко лучше простого, но такого болезненного равнодушия. Тенебрис вдруг зашипела, как от боли. Она зажмурилась, обхватив голову руками. — Воган проснулся? — спросил Антал тихо. Та кивнула, а потом взяла его за руку, ища поддержки. — Так… громко плачет!.. — простонала богиня. — Будто его что-то терзает! Я должна уйти. Быть может, он услышит меня? Я спою ему, утешу… И в то же мгновение кровать опустела. Антал снова остался один. К вечеру к нему явился Ардель, ожидая «помощи с чем-нибудь». На деле же они просто болтали и тихо смеялись. Потом поссорились и подрались, катаясь по полу. Потом помирились и опять смеялись. И сидели так до самой ночи, уснув лишь под утро. А через несколько дней Ардель исчез. Не вернулся домой из школы. И если поначалу родители решили, что он не уследил за временем, гуляя с другими мальчишками, то к ночи забеспокоились не на шутку. В конце концов, это не было похоже на Арделя. Был он ребёнком послушным, и даже в свои пятнадцать не бунтовал. От Антала подобное поведение было бы ожидаемо, но с Арделем, вероятно, что-то случилось. К тому же, родители прекрасно знали об исчезновениях детей. Однако даже не подозревали, куда именно они пропадали. А вот Антал знал. Однако старался гнать тревожные мысли. Пытался убедить себя в том, что братец действительно загулялся, а, быть может, увлёкся какой-нибудь девочкой из своего класса и захотел провести с ней побольше времени… В конце концов, если в самом деле что-то случилось, доблестные солдаты точно придут на помощь! Правда же? Так ведь?.. Антал смотрел на то, как двое служивых с каменными лицами выслушивали мольбу матери о том, чтобы они нашли Арделя, пока отец стоял рядом, держа её за содрогающиеся от слёз хрупкие плечи. А солдаты тем временем не записали его приметы и, кажется, даже не попытались их запомнить. Антал вдруг вспомнил о том, что говорила Тенебрис: семейству Фонтанель покровительствует вторая благословлённая семья. И что-то подсказывало, что солдаты, работающие на них, обо всём в курсе, и поэтому на помощь Арделю никто не спешил. Антал сидел за столом, слушая заученные фразы воинов: — Мы сделаем всё, что возможно. — Поиски начнутся с минуты на минуту. — Будьте спокойны, госпожа Болье, ваш сын отыщется, вернётся целым и невредимым! Голоса их были ровными, безразличными. В них не было ни капли сочувствия и заинтересованности. Отцу солдаты тоже доверия не внушали. И когда они ушли, Ашеал на негнущихся ногах прошёл к креслу, в котором сидела безутешная Ливьен, и вновь принялся наглаживать её плечи. Сам он был бледен, заметно нервничал, не знал, что предпринять. Однако очень старался быть сильным ради жены. Заверял её в том, что Ардель обязательно найдётся, и всё будет хорошо. Антал шёпотом обратился к Тенебрис: — Ты знаешь, где мой брат? Та ответила моментально, будто только этого и ждала: «Знаю. И ты тоже знаешь. Вот только не понимаю, чего ждёшь. Его, быть может, уже в куклу превратили, а ты сидишь и бездействуешь. Ты тратишь драгоценное время.» Антал размышлял, как ему поступить. Рассказывать родителям о том, что творит семья Фонтанель, не было времени. Да и вряд ли они поверили бы. Особенно узнав, что покрывает их семья Беланже. А даже если бы и поверили, то что сделали бы? У семьи Фонтанель огромное влияние и власть. К ним не подступиться. Несомненно, они надёжно спрятались за своими высокими стенами и готовы к любым неожиданностям. Опять же, на раскачку не было времени! Действовать нужно немедленно. — Ты поможешь мне? — спросил Антал. Тенебрис ответила: «Конечно. Но лишь потому, что ты просишь. Не волнуйся, вдвоём мы справимся, Антал.» Тон её был слишком уж довольный. Кажется, в нём даже слышалось предвкушение. Антал счёл это недобрым знаком, однако медлить не стал. Он встал из-за стола и решительно направился к выходу. — Куда ты собрался? — строго спросил отец. — Искать Арделя, — только и ответил Антал, хлопнув дверью. Выскочив из дома, он вышел на главную дорогу и побежал в сторону усадьбы семьи Фонтанель — в район, где обитали высшие аристократы, приближённые к благословлённым семьям. Стоял поздний вечер. Почти ночь. Ветер приятно обдувал лицо, однако щёки всё равно горели от волнения. Уже на подходе Антал сбавил темп, а потом и вовсе остановился. Он спрятался в ближайших кустах, оценивая обстановку. Конечно, улицы патрулировали. И у входа стояли вооружённые до зубов привратники. Идти через парадную дверь Антал не собирался, но всё равно подметил для себя количество охраны. Честно говоря, он планировал забраться в дом, как самый последний вор. Не хотел привлекать к себе внимание. Пытался спланировать свои действия, отыскать путь к отступлению, но мысли путались. Его трясло, ладони вспотели. От напряжения заболела голова. Какой там путь к отступлению, если он не представлял даже, как сможет попасть внутрь! «Очень просто,» — заговорила вдруг богиня. — «Для таких, как ты, закрытых дверей не существует, Антал. Лишь щёлкни пальчиками!» — Я не хочу. Не хочу проклинать. «Тогда как ты собрался действовать? Думал, я проведу тебя за ручку? Просто хочу напомнить, что использую те же методы — проклятия. Но я буду менее избирательной. И вместо какой-нибудь «дрёмы» случайно наложу «проклятые муки». Хотя, честно говоря, лучше бы посмотрела на то, как это делаешь ты.» — Не надо! Я хочу обойтись без кровопролития! «Открой глаза, Антал. Ты, мой маленький смертный человечек, даже приблизиться к солдатам не успеешь. Сейчас в самом разгаре аукцион. На нём присутствуют лишь приглашённые семьи, за благополучием которых внимательно следят несколько десятков воинов. Благо если тебя просто не пропустят и уложат лицом в землю. А могут и навредить.» — Должен быть задний вход. Сомневаюсь, что похищенных детей они провозят через парадные ворота. «А он, по-твоему, охраняется меньше? Наоборот.» Антал всё же решил попробовать и, шарясь по кустам, принялся огибать территорию. Он озирался по сторонам, прислушивался и старался не шуметь. Усадьба Фонтанель прилегала к лесу. Территория её располагалась на окраине улицы «высоких стен». Здесь росло много деревьев, и Антал даже подумывал при помощи них перебраться по ту сторону высоченной ограды. Но заметил тот самый задний вход. Как и сказала Тенебрис, его тоже охраняли. Вероятно, не только с наружной стороны. Несомненно, на территории усадьбы также осуществлялся караул. Шанс остаться незамеченным крайне низок. Если вообще не равен нулю. Антал засомневался. Вновь замер, обдумывая следующие шаги. Какой бы сценарий он ни представил, всё упиралось в то, что его непременно поймают, причём очень быстро. С незваным гостем разговор будет коротким. Может, просто арестуют. Вряд ли убьют. Хотя свидетели семье Фонтанель явно не нужны. Решение оставить в живых или убить будет прямо зависеть от того, как много Антал успеет увидеть. «Ты тянешь время.» — Ардель в порядке? Просто скажи мне! «Войди и посмотри сам. Я же предпочту выдержать интригу.» — Ты ведь согласилась мне помочь! — застонал Антал возмущённо. «Да. Как только тебе действительно понадобится помощь.» Как бы ни противился Антал собственным способностям, как бы ни хотелось ему поступить по-другому, всё же иного выхода он не видел. В конце концов, прямо сейчас Арделя могли превращать в куклу. Больше тянуть нельзя. Темнота здесь была особенно густой. Она спасала. Выйдя из кустов, Антал быстро направился к нескольким солдатам, охраняющим вход. Он щёлкнул пальцами, и воины, не успев даже пикнуть, с грохотом повалились на землю, сражённые «дрёмой». Лязг их доспехов не могли не услышать. По ту сторону ограды встрепенулись, забеспокоились другие патрулирующие — было их двое или трое. Перешёптываясь, они тихо направились выяснять, в чём дело. И тут же упали, как предыдущие. Антал, переступив через них, пошёл дальше. Пригнувшись, он начал искать взглядом хоть какую-то дверь. Из окон усадьбы лился свет. Доносящиеся изнутри звуки веселья и музыка стихли — очевидно, торжественная часть подходила к концу, и совсем скоро должны были начаться торги. Антал понятия не имел, как именно семейство Фонтанель продаёт своих кукол. Уж точно не выставляют напоказ. Действуют, несомненно, очень аккуратно. Они должны надёжно прятать кукол и вручать их участникам аукциона незаметно. Вероятнее всего, это происходит в какой-то определённой и самой дальней комнате, либо… Антал увидел дверь. Из неё вдруг показался очередной солдат, который тут же заметил незваного гостя. Воин встревожился, бегло окинув взглядом лежащих без сознания стражников, но не успел поднять шум. Антал щёлкнул пальцами и наложил на него «безволье». Тот выронил из рук оружие. Голова повисла. Солдат молчал, послушно ожидая указаний. — Отведи меня к куклам, — приказал прескверный шёпотом. Воин тут же развернулся и вошёл обратно в дом. Антал последовал за ним, тихо прикрыв дверь. Внутри царил приятный полумрак. Горели свечи в канделябрах. Этой части дома торжество не касалось. Здесь бродили лишь солдаты, следящие за порядком и охраняющие ценности семейства Фонтанель. Помещение, в котором очутился Антал, оказалось небольшим и тесным. Простая прихожая, переходящая в коридор. Впереди — ещё одни большие двери. Они, вероятно, вели в жилую часть усадьбы. Здесь же располагались кладовые и… Солдат, сопровождающий Антала, сделал несколько шагов вперёд и тут же остановился у, как показалось поначалу прескверному, обыкновенной кладовой. Он открыл её и вошёл. Антал шагал следом, увидев, что эта маленькая и непримечательная дверь вела в подвал. Неужели вот так просто? Детей держат в подвале? Не слишком ли опрометчиво? Попасть сюда легко — ни замков, ни засовов. Антал засомневался: правильно ли понял солдат его приказ? Но не стал спешить, не одёрнул проклятого и терпеливо последовал за ним. Спустившись в большой подвал, где так же горели немногочисленные свечи, Антал огляделся. Здесь тоже было несколько помещений — вероятно, такие же кладовые и чуланы. Тут и там стояли полки и шкафы с различными бытовыми вещами и старыми, покрытыми пылью книгами. В углах покоились сундуки, возможно, с изношенной одеждой и другим тряпьём. У стен, прислонившись, стояли несколько картин — утратившее ценность наследство предков. Рамки их оказались сломаны, из них торчали ржавые гвозди. Картины отвернулись, точно обидевшись. На них смотреть никто не захотел. Краска давно поблёкла, потускнела. Здесь, в темноте и сырости, они медленно догнивали свой век. Когда-то ими любовались и восхищались. Когда-то их с усердием и трепетом рисовали, вкладывали частицу души. Своё творение, как дитя, любили. А теперь бросили, решив, что нет в них больше ни вдохновения, ни жизни. Антал себя ценителем искусства не считал, однако почему-то от вида несчастных картин ему сделалось грустно. Он подумал о том, что и на кукол фарфоровых мода пройдёт. Как на эти картины. И дети те тоже рано или поздно окажутся в подвалах, где будут стоять, накрытые пыльной простынёй. А потом? А потом рассыпятся. Осколки их сметут и выбросят, не проронив ни слезинки, не прочитав молитву… Грусть сменилась медленно закипающей злостью. Но ей Антал поддаваться не спешил. Пока что. Солдат тем временем зашёл за угол, растолкал тяжёлые мешки, полные хлама, и сундуки. А потом вдруг — вот так неожиданность! — принялся разбирать каменную плитку на полу. Под ней-то и оказалась ещё одна дверь. Люк, заметить который попросту невозможно. Найти эту потайную комнату, вероятно, смогли бы только собаки. Но ирония в том, что здесь искать никто и не стал бы. Ведь не может столь знатного происхождения семья быть замешана в подобном ужасающем преступлении. Антал поднял крышку люка, и в нос ему тут же ударил тошнотворный запах разложения. Вниз вели ветхие деревянные ступеньки. Вероятно, когда-то это помещение служило самым обыкновенным погребом. Прикрыв нос рукой, прескверный закашлялся, отвернувшись. К горлу подкатил ком. Желудок намеревался извергнуть ужин. Тело прошиб холодный пот. Антал испытал настоящий ужас, и первым его порывом было убежать. Он не сомневался: увиденное там, внизу, навсегда отпечатается в его памяти и будет преследовать в кошмарах. Однако отступать было поздно. В конце концов, явился он сюда ради брата и, во что бы то ни стало, вернёт его домой. Солдат стоял рядом неподвижно, понурив голову. Антал, обхватив себя руками, смотрел вниз. В темноту. Там не было света. И стояла тишина. Казалось, стоило лишь открыть люк, как она тут же выбралась и распространилась всюду. Сверху, где в данную минуту веселились люди, не доносилось ни звука. Возможно, отсюда их попросту не слышно. Но Антал только сейчас обратил на это внимание. Подумал о том, что такая тишина имеет даже своё название — мёртвая. Что он увидит там, внизу? А если найдёт вдруг бездыханное тело Арделя? Или же… его фарфоровую фигуру? Антал постарался отринуть пугающие мысли. Он решительно подошёл к стоящему неподалёку канделябру, взял его и, подавив накативший внезапно страх, спустился-таки вниз. В злосчастный погреб. Дышать тут было попросту невозможно. Вновь появилась тошнота. Антал поспешил прикрыть рот и нос рукой. Выставив перед собой канделябр, он осветил пространство вокруг и осмотрелся. Впереди виднелись очертания мебели: столы и стулья. Справа — ещё одно помещение. Маленькое, тесное. Поначалу он прошёл вперёд и рассмотрел окружение внимательнее. Здесь были не только столы, но и шкафы. Полки их оказались заставлены неровными кусками гладкого белоснежного минерала. Очевидно, то были лунные осколки. Стёклышки. Они же валялись под ногами, имели разный размер и форму. На столе — инструменты: скарпели, молотки, пилы… Всё необходимое для работы с камнем. Это было рабочее место скульптора. Не найдя ничего интересного, Антал развернулся и пошёл в другое помещение. И как только огоньки свечей старательно осветили его, прескверный тут же ахнул, лишившись дара речи. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Взгляд упёрся в белое, как мел лицо. В тёмном углу стояла скульптура. Не двигалась, молчала. Там была девочка с кудрявыми белыми волосами. Казалось бы, и правда кукла. На голове — бант. Пухлые губы покрыты лаком. Чтобы блестели, видимо. Одета в бардовое пышное платьице с белыми рюшами. Ручки по швам свисают. На ногах — чулочки и начищенные туфельки. На вид ей лет десять. Красивая и миленькая. Чудесный, созданный заботливыми руками мастера ребёнок. Кожа её идеальная, без изъянов. Антал пересилил себя и приблизился, чуть дыша рассматривая куклу. И лишь через мгновение осознал, что кукла смотрела на него в ответ. Глаза её зелёные двигались. И в этот момент Антал в полной мере осознал, что такое, когда на голове шевелятся волосы. Мурашки побежали по коже. Сердце пропустило удар. Девочка перед ним двинулась. Нет, она не дёрнула рукой или ногой. Не повернула голову. Она лишь чуть подалась вперёд, но тут же вернулась в прежнее положение, покачавшись. А потом застонала. И заплакала. Сдавленно, едва слышно. Глаза же продолжали двигаться, следили за Анталом. Они сделались мокрыми. По фарфоровой щеке покатилась слеза. И совсем скоро рыдания стали натужными, более громкими. Они звучали приглушённо, доносились изнутри этого скованного и обездвиженного тела. Сомкнутые крепко губы почти не пропускали звук. Не в силах больше смотреть на неё, Антал застонал сам и отвернулся, зажмурившись. Девочка, однако, разразилась плачем лишь сильнее. Лицо — гладкое, безэмоциональное — оставалось неподвижным. Она хотела, чтобы её спасли. Умоляла не отворачиваться, а смотреть. Чтобы узреть, что с ней натворили. Она отчаянно требовала внимания и жалости. Антал же тем временем старался не сойти с ума. Медленно открыв глаза, он увидел перед собой ещё одну куклу. На сей раз мальчика более младшего возраста. Только вот он не плакал. Глаза его блёклые двигались, но медленно, без интереса. На Антала он посмотрел не сразу. Будто поначалу его и не заметил. Одет ребёнок был в чудесный нежно-розовый костюмчик. На шее — белая бабочка. Маленький интеллигент! Вот только вокруг глаза пошла предательская трещинка. И чем больше мальчик двигал глазами, тем сильнее трещинка расползалась. Пока с лица не упал-таки осколок. Он оголил внутренность куклы. Наружу показалась синюшная щека, покрытая трупными пятнами. Мальчик по-прежнему молчал, не плакал и не кричал. Он просто смотрел по сторонам, медленно переводя взгляд с одного угла на другой. К Анталу ребёнок интерес потерял почти сразу. Он, должно быть, и не понял, что уже умер. А, быть может, и вовсе об этом забыл. Забыл, что когда-то был живым. Ведь где-то сейчас горюют родители. А он тут. Не плачет, не смеётся. Он — кукла, выставленная как украшение. У Антала подкосились ноги. Он едва не выронил канделябр. Руки нещадно тряслись. Хотелось позвать Тенебрис, но она не придёт — уж больно сильно плакала несчастная девочка. Антал тоже заплакал бы, да не мог. Страшно хотелось уйти. Как можно скорее! Запах разложения, казалось, въелся, проник под кожу и теперь налип противно на душу. Он навсегда останется с Анталом, вечность его преследовать будет. Не отпустит. Как и зелёные глаза рыдающей девочки. Как и синюшная ледяная щека безразличного к собственной гибели мальчика. Стало тяжело дышать, но вдохнуть полной грудью Антал не решался. Тогда его точно вывернет наизнанку! Задерживаться тут не следовало. Он собрался и заставил себя оглядеться вновь. Только тогда заметил ещё один стол. На подобном мясники на рынках мясо разделывали. На нём-то и лежал, свесив вниз руку, мальчик. Ардель. Антал, игнорируя плач девочки, подбежал к брату и принялся его осматривать. Тот был жив, но без сознания. Жив же?! Так ведь?! Прескверный взял Арделя за холодную руку, но тот не отреагировал. Потом потряс его — эффекта также не было. И лишь потом заметил на светлой голове кровь. Волосы от неё слиплись, скомкались в омерзительный колтун. Кровь была и на щеке, и на шее, и на рубахе. Она уже засохла. Арделя, очевидно, сильно приложили по голове чем-то тяжёлым. На теле виднелись синяки. Братец боролся, не сдавался до последнего. Но похититель, кем бы он ни был, вышел из этой схватки победителем. Ардель дышал. Грудь медленно вздымалась. Тогда Антал судорожно, но с облегчением выдохнул. Жив! И это главное. Его собирались готовить к продаже. На столе ведь уже ждали своего мастера инструменты. Если бы Антал не пришёл сейчас, то, несомненно, Арделя постигла бы та же участь, что и других детей. Прескверный ощущал их взгляды нутром. Будто глаза их совсем близко, вперились в спину и желают проделать в ней дырку. Он медленно обернулся — куклы стояли на своих местах. Вновь воцарилась тишина. Девочка устала плакать. Поняла, что её не спасут, и стихла. От мысли, что Ардель мог точно так же стоять рядом с ними не в силах пошевелиться, сделалось совсем тошно. Вновь Антал взглянул на синюшную щёку маленького мальчика и представил на его месте младшего брата. Потом глянул на девочку, потом снова на мальчика… И страх начала вытеснять злость. Антал и не заметил даже, как сверху началась суета. Кто-то вопрошал: — Да что это с тобой? Чего голову опустил? Очевидно, обращались к солдату, которого Антал оставил наверху. Они говорили: — Так на чём мы остановились, господин? Я говорил о дефекте на его щеке. Под глазом расползлась трещина, но для нашего мастера это не проблема. Он исправит этот изъян, и мы сразу же доставим куклу вам. — Из-за чего появилась трещина? Материал настолько хрупкий? — Вовсе нет. Просто дети, понимаете ли, плачут… много. Из-за постоянных слёз мы часто сталкиваемся с тем, что лицо кукол становится безобразным. Но могу заверить, господин — это поправимо. Быть может, заберете девочку? — Нет. Я хочу именно мальчика. — Кстати об этом! Сегодня нам доставили прекрасный экземпляр. Совсем юный, светловолосый и крепкий. Наш мастер приступит к работе совсем скоро. Взгляните на него. И, если пожелаете, мы отложим его для вас до следующего аукциона… — Взгляну, спасибо. Расскажите, господин Фонтанель, а кто же доставляет вам этих детей? — Да мало ли в Эрхейсе всякой падали, готовой за плату любую работу выполнить? — А если эта самая падаль, как вы выразились, проболтается о вашем деле? — Им достойно платят, господин. А деньги могут как развязать язык, так и закрыть рот. Больше, чем моя семья, им не заплатит никто. Будьте уверены, наши наёмники не проболтаются. Так что… Тишина наступила внезапно. Двое мужчин — а это были мужчины, судя по голосам — остановились прямо у погреба. Конечно, их смутило то, что он оказался открыт. Сердце у Антала забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся. Тело бросило в дрожь. С минуты на минуту его найдут. Однако те двое не спешили спускаться. Они о чём-то перешёптывались, пытались обратиться к солдату без воли, но тот не отвечал. А потом один из них вдруг завопил, судя по всему, бросившись к выходу из подвала: — Стража! Сюда! Немедленно сюда! Зазвенели доспехи. Загрохали по потолку тяжёлые шаги. Целая толпа тут же спустилась в подвал и подбежала к погребу. Антал растерялся, не зная, что предпринять. Единственное, что он сделал — схватился за брата, притянул его бессознательное тело к себе и не пожелал отпускать. Действие это было скорее машинальным. В тесном погребе появились солдаты. Было их пятеро. Двое тут же схватили Антала, пытаясь оттащить от Арделя. — Нет! Отпустите! — закричал прескверный, выронив канделябр. Руки его не выпускали младшего брата до тех пор, пока двое других воинов не отняли его. Арделя вернули обратно на стол, А Антала грубо потащили к выходу, схватив за руки. Его вытащили из погреба, осветив свечами. Перед ним стояли солдаты и двое роскошно разодетых мужчин. Один из них сначала рассмотрел незваного гостя, а потом строго отчеканил: — Это не наш гость. Куда вы вообще смотрели?! Он обрушивал свой гнев на солдат. — Немедленно разберитесь с ним! Ещё воров мне тут не хватало. И сделайте всё быстро и тихо! В конце концов, гости ещё не ушли. — Слушаемся, господин Фонтанель. — Что вы творите?! — истерично кричал Антал, брыкаясь. — Что вы хотите сделать?! «Убить, конечно,» — заявила Тенебрис безжалостно. — «Или ты считаешь, что тебе сейчас погрозят пальчиком и домой отправят?» — Нет! Оставьте меня! Отпустите! Вы не посмеете! — вторил отчаянно прескверный, но его, конечно же, никто не слушал. Солдаты равнодушно тащили его по лестнице, ведущей из подвала на первый этаж. Чтобы заткнуть, зажали рот и ударили под дых. Антал согнулся пополам. Из него выбили весь воздух. — Быстрее, быстрее! — торопил хозяин усадьбы. Когда Антал пришёл в себя, он смог сделать вдох и резко дёрнулся, пытаясь высвободить руки. Правая кисть отозвалась страшной болью! Что-то в ней хрустнуло. Пальцы тут же онемели, утратили чувствительность. Антал вскрикнул и зашипел. Держали его крепко, и манёвр оказался неудачным. Прескверного тем временем вывели наружу. Прохлада приятно охладила кожу. Вот только запах разлагающихся тел настырно продолжал преследовать. Он услышал обрывки фраз хозяина усадьбы. Обращался он всё к тому же гостю: — Господин, простите за это недоразумение! С подобным мы сталкиваемся впервые. Но, будьте уверены, проблема сейчас будет решена. Гость отвечал: — Я всё понимаю, господин Фонтанель. Нет нужды в извинениях. Но хотел спросить, не пойдете ли вы мне навстречу? Ваш мастер свободен? Не мог бы он приступить к работе прямо сейчас? Уж больно мне понравился тот, новый мальчик! Я бы забрал его сразу же! За двойную плату, конечно! — Не сомневаюсь, мы сможем договориться. — Тон хозяина усадьбы был довольным. Вместе с гостем они вернулись обратно в дом. Солдаты же продолжали тащить Антала в сторону леса. Его уже вывели за пределы территории усадьбы. Всего их оказалось пять человек. Вполне достаточно, чтобы забить несчастного юношу до смерти. Им даже не придётся сильно напрягаться — всего-то обрушат пару ударов руками, а потом и ногами, когда на землю повалят. Мало не покажется! Воины были рослые, сильные и крепкие. Антал смог вырваться лишь на мгновение и обернулся, видя, как господин Фонтанель уводит гостя обратно в дом. Прескверного тем временем схватили снова и на сей раз с размаху ударили по голове. Он упал и не успел даже подняться, как ощутил новый приступ боли. Его пнули в живот, потом по лицу. Кровь хлынула из носа, жёсткий носок чьего-то сапога рассёк губу… Болела и сломанная рука. Боль стремительно распространилась по всему телу и с каждыми новыми побоями лишь усиливалась. Она забирала мысли и заставляла думать лишь о ней. Не позволяла игнорировать себя. Антал тщетно закрываться руками. Это не спасало. Солдаты без труда находили, куда ещё нанести удар. Боялись оставить хоть одно живое место. — Прошу, не надо! Пожа… Анталу не дали договорить. Очередной удар снова выбил из груди весь воздух. В мыслях тем временем промелькнул образ Арделя, лежащего сейчас на разделочном столе мясника и ожидающего своей участи. Пришёл ли он в сознание? Если пришёл, то, несомненно, испугался! А что, если господин Фонтанель уже выслал к нему своего мастера? Он, конечно, тут же приступит к работе. Младший брат никогда не вернётся домой, а мама и папа никогда не узнают, куда он исчез. Его красивая статуя будет стоять в чужом доме, его глаза затянет мутная пелена, а щёки… щёки станут синими, испещрёнными кошмарными и уродливыми тёмными пятнами. Будет ли он плакать? Или захочет, как и всегда, держаться достойно, по-мужски? И неужели никто его не спасёт? Совсем никто?.. «Вставай! Вставай сейчас же! Они же тебя убьют!» — завопила Тенебрис надрывно, с мольбой. — «Не будь дураком! Отринь свою гордость! Прошу тебя, поднимайся!» Боль. Боль. Боль. Боль! Страшная боль! Повсюду, в каждой клеточке тела! Она не вызвала жалости к самому себе. Она призывала к ярости. Ярость на солдат, ярость на семейство Фонтанель, на гостей их аукциона! Как они смеют творить подобное?! Как они смеют считать Арделя какой-то там куклой? Выбрать его для своих гнусных дел было ошибкой. Ведь, если бы Арделя не притащили в этот злосчастный дом, сюда не явился бы прескверный. Антал призвал дурман-дым. Тот в нетерпении вырвался из искалеченного тела со зловещим грохотом, с искрами и фанфарами! Он был готов защищать своего хозяина. И был готов драться. Солдаты прекратили колотить несчастного незнакомца и, завидев дурман-дым, поначалу ничего не поняли. Они, как по команде, отпрянули, испугавшись. Ахнули, когда дым — тёмное и густое облако — окутало собой незваного гостя. А потом гость медленно встал на ноги. Стоял он, опустив голову всего пару мгновений, а затем поднял на воинов дикие глаза. Затравленный, полный бешенства взгляд больно уколол. Он стал осязаем. Солдаты ощутили его на себе, по коже их помчались стада мурашек. Один из них пришёл в себя и в ужасе завопил: — Прескверный! Это прескверный! Однако страх не остановил его, а побудил к действию. Солдат первым ринулся в атаку, желая закончить начатое. С губ Антала сорвалось проклятие. Он взмахнул рукой, и дурман-дым бросился на воина с такой скоростью, что несчастный не успел и моргнуть глазом. Дым ударил его, заставив остановиться — раздался громкий шлепок! — а потом нагло забрался в глаза, нос и рот, заполнив собой тело солдата. Тот стоял неподвижно и молча лишь пару секунд. Затем влажно всхлипнул и изверг вдруг из себя, казалось, нескончаемый поток крови. В ней можно было без труда разглядеть кусочки перемешанных в кашу органов. Кровь лилась изо рта, из носа и глаз, а потом появилась и из ушей. Не прошло и минуты, как дурман-дым отпустил, и солдат рухнул на землю, дёргаясь судорожно и предсмертно хрипя. «Проклятые муки» во всей красе. Другие воины, увидевшие произошедшее, боялись пошевелиться. На лицах их застыло выражение животного ужаса. Кто-то заплакал, кто-то молился. А кто-то попробовал-таки удрать. Однако Антал остановил и его. Тогда солдаты бросились в рассыпную, вопя во всё горло. Один из них крикнул даже: — Мама! Мамочка! И тут же упал замертво. Дурман-дым разошёлся в разные стороны, хватаясь за своих жертв цепкими лапами. Двигался он хаотично и резко, рывками. Он быстро настигал несчастных солдат. И когда наступила блаженная тишина, а в воздухе замер влажный аромат горячей крови, Антал расслабился. Он и не заметил, как сильно были напряжены его плечи. Не ощутил вины и ужаса, глядя на обезображенные и бездыханные тела. Прескверный поймал себя на том, что запах и вид крови ему даже нравились. По крайней мере, сейчас они приносили какое-то садистское удовольствие. — Что тут за крики? Что происходит в конце концов?! Из дома показался господин Фонтанель. Завидев произошедшее, старик, должно быть, наделал в штаны. Морщины на его лице разгладились от того, как вытянулся в изумлении рот и подскочили густые седые брови. Он бегло окинул взглядом мёртвых, а потом остановился на прескверном. Но не успел и пикнуть. Дурман-дым влетел в него, придавив к стене дома. Антал быстро подошёл ближе, чтобы воочию видеть выражение ужаса на его лице. Чтобы видеть, как жизнь покинет его. Фонтанель ничего не произнёс. Попросту не мог. Его душил дым. Глаза медленно закатились, а изо рта и носа хлынул поток крови. Он испачкал Антала, залил его лицо. Но тот этого даже не заметил. Стоял и наслаждался видом смерти. И когда тело старика глухо рухнуло на землю, явилась Тенебрис. Она какое-то время постояла над стариком, довольно улыбаясь, а потом, когда он испустил дух, вперила полный восхищения и нежности взгляд в Антала. Богиня приблизилась, ласково коснулась пальцами его щеки и принюхалась. Антал оставался неподвижным. Он ничего не чувствовал. — Как пахнет от тебя… м-м-м… скверной. Да, да! Ты источаешь скверну, — радостно хихикнула она. — Ну же, пойдём! Мы тут ещё не закончили. Она почти вприпрыжку направилась в дом, взяв Антала за руку. Тот смиренно шагал следом. — Пусть льётся кровь из окон и дверей, пусть затопит нижние этажи! — Тенебрис была невероятно воодушевлена. — Пройдись по их трупам, Антал! А я буду питать тебя, наполню, отдам всё, до последней капли. Заберусь в тебя полностью, заберу тебя всего. На эту ночь у меня большие планы! Антал действительно ощутил, как от её прикосновения забурлила кровь. Тело приятно защекотало. Скверна заполнила собой артерии и вены, она хозяйничала в каждой клеточке. Стало хорошо. Будто до этого момента ему никогда не доводилось дышать полной грудью. И чем больше Тенебрис питала, тем стремительнее отключался мозг. Антал с трудом соображал, не отдавал отчёт своим действиям. Его воля оказалась полностью подавлена и принадлежала теперь богине. И, честно говоря, ему показалось, что в этом нет ничего плохого. Так даже проще. Чувства исчезли, мыслей нет. Они появятся тогда, когда пожелает Тенебрис. Такие, какие будут угодны лишь ей. Антал ожидал приказа и послушно плёлся следом за Тенебрис. Вдвоём они оказались внутри и направлялись теперь прямиком в бальный зал, где всё ещё шумели весёлые и довольные гости. Ненавязчиво и даже как-то лениво играла музыка. Оркестр устал. До Антала звуки доносились с опозданием, приглушённо и обрывочно. Цвета смешались в один — красный. Или, быть может, дело в крови, что залила его глаза? Он не знал. Да и не было это важно. Тенебрис тем временем с грохотом распахнула большие двери. Антал увидел, как на них уставились десятки глаз. Гости стихли, замерли. Они стремительно менялись в лицах — улыбки неумолимо сползали, сменяясь тревогой. Оркестр перестал играть. Но тишина продлилась лишь мгновение. Тенебрис протянула руку, указывая на людей, и скомандовала: — Убей. Антал, не задумываясь, ринулся на толпу. Дурман-дым вырвался из тела в ту же секунду и принялся нападать на гостей. Хаос воцарился мгновенно. Дамы завопили в ужасе, мужчины ругались, не понимая, что происходит. Реагировали по-разному, однако действовали все как один — бежали. Аристократки, подобрав длинные юбки, с визгами помчались к выходу, пока мужчины, храбрясь, пытались их защитить. Нашлись храбрецы, осмелившиеся приблизиться к Анталу, однако они тут же упали замертво. Послышались грохоты и звон посуды. Люди, пытаясь скрыться от дыма, в панике сбивали стулья, переворачивали столы, роняя на пол многочисленные тарелки с яствами и фужеры с напитками. Они прятались за мебелью и колоннами, даже друг за другом! Но не было в этом спасения. Антал тем временем не стоял на месте. Он собственноручно убивал, преследовал кого-нибудь, утробно рыча, быстро настигал и душил, забивал, ломал шеи. Кровь лилась рекой. Казалось, она действительно вот-вот затопит нижние этажи, как предвещала Тенебрис. Богиня в свою очередь лишь наблюдала. Стояла среди хаоса и подначивала Антала только больше: — Ты в ярости. Тебе положено быть в ярости! Убей негодяев. Накажи детоубийц! Они не заслуживают милосердия. Все они соучастники. А вон тот хотел получить твоего брата уже сегодня! Антал резко обернулся. Тенебрис указывала на того самого мужчину, который был готов заплатить за Арделя двойную цену. Он в истерике вжимался в угол, ноги его подкосились, а лицо обливалось холодным потом. Антал не медлил ни секунды. Он подбежал к нему и вцепился в лицо руками, а после вгрызся вдруг в щёку несчастного. Мужчина завопил, пытаясь оттолкнуть прескверного, но сил на это у него не хватило. Антал откусил целый кусок, выплюнув, и прикончил свою жертву, оставив на шее уродливые и глубокие борозды от длинных ногтей. Аристократ, захрипев, осел на колени, а затем глухо рухнул на пол. Хватаясь за горло, он пытался остановить кровь, но тщетно. Наступила тишина. Медленно обернувшись, Антал увидел: живых в бальном зале не осталось. Труп лежал на трупе. По полу во все стороны тянулись лужи крови. Кто-то лежал прямо у двери, так и не успев выбраться наружу, кто-то — на столе, очевидно, пытаясь через него перепрыгнуть, чтобы спрятаться, а кто-то — под ним, прикрытый скатертью. Музыкантов смерть настигла прямо рядом с инструментами. Скрипач так и рухнул на спину, держа скрипку и смычок. Другой, понурив голову, сидел и продолжал обнимать свою виолончель, пианист же лежал лицом на клавишах. Под руку попались и слуги — запачкав фартуки в крови и уронив подносы, они не шевелились больше. Антал покачивался. Он чувствовал исступление. Его переполняла скверна, ему было хорошо. Запрокинув голову, прескверный прикрыл глаза, наслаждаясь. С уголка губ потекла тонкая струйка слюны. Тенебрис, невероятно довольная происходящим, подошла вдруг к нему, грубо схватила за шею, заставив приблизиться, и с большим удовольствием слизала слюну с его подбородка. Она смаковала. Причмокнула. А потом ещё раз принюхалась, произнеся тихо и томно: — Прекрасен. Как давно я об этом мечтала!.. Антал опустил голову, взглянув на богиню. В широко распахнутых глазах так и застыло бешенство. Он тоже вцепился в её шею, а после впился в губы, потребовав поцелуй. Тенебрис прижалась к нему всем телом. Руки Антала принялись блуждать по её бёдрам, талии и груди. Языки их сплелись воедино. Она продолжала его питать, через поцелуи и прикосновения отдавала свою силу. Антал испытал сильное возбуждение и был готов взять богиню прямо здесь и сейчас. Прямо на полу или столе, в окружении мёртвых тел. Он был груб, жадно хватался за её руки, кусал за губы, дёргал за волосы. — Ещё хочешь? — прошептала Тенебрис, тяжело дыша. — Ещё желаешь скверны? — Тебя желаю. Скверны желаю. Дай мне, позволь забрать, — рычал он в ответ в нетерпении. — Хочу! Не отворачивайся, не отстраняйся. Моя. Ты моя! А я — твой. Антал обсасывал её кожу, опускаясь ниже, к плечам и груди. Тенебрис застонала, обвив руками его шею. Ни одному прескверному такое не позволялось. Ни один из них не касался своей богини так, как Антал. Потому он мог стать лучшим! Сильнейшим! Мог быть единым целым с Тенебрис, и вместе они сравняли бы с землёй весь Эрхейс. Мог бы, но сам того не пожелал. Однако сегодня он позволил этому случиться — отдал свою драгоценную волю богине. И Тенебрис собиралась воспользоваться этим, не могла упустить такой шанс! Она мягко отстранилась от Антала и заглянула ему в глаза: — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня. У тебя точно хватит на это сил, я знаю! Я чувствую! — Чего ты хочешь? — За тобой придут благословлённые. Вот-вот они узнают о том, что ты сделал, и бросятся тебя искать. Найдут в Амисс, ведь именно туда мы и направимся. Там они настигали все твоих предшественников. Там ты сразишься с ними и никого не оставишь в живых, кроме одного. Кого угодно! У него ты выяснишь, где могила Вогана. И к утру мы сможем освободить моего сына. Тебе всё понятно? Ты сделаешь это для меня? — Да, — беспрекословно согласился Антал. Он не думал о последствиях, забыл об Арделе, о двух других несчастных детях в том страшном подвале. Его не волновало то, скольких он убил сегодня, и совершенно не переживал о том, что будет завтра. Если Тенебрис сказала освободить Вогана, то так тому и быть. Сейчас важно лишь это. Важна она одна. Она и её воля. Да. Есть только её воля. Вдвоём они покинули поместье Фонтанель и направились прямиком в деревню Амисс. Антал не помнил, как оказался в Амисс. Тенебрис долго вела его через лес, крепко держа за руку, а потом оставила тут, в храме. И теперь прескверный ползал по полу, тяжело дыша и постанывая. Он облизывал пересохшие губы, хватался за одежду, что казалась слишком тесной, а потом неожиданно для самого себя глухо расхохотался. Однако следом за весельем вновь явилась необузданная ярость. Хотелось душить, ломать, топтать! Каждая мышца была напряжена, конечности дрожали. На руках засохла и потемнела кровь тех, чьи глотки сегодня оказались жестоким образом разорваны. А если приглядеться, под ногтями можно даже разглядеть маленькие ошмётки чужой кожи. Антал источал скверну — так сильно она переполняла его, выходила через поры. Проклятая энергетика распространилась вокруг, расползлась, точно мерзкий паразит. Из-за неё кружилась голова. Эмоции всё ещё не принадлежали ему, как и мысли. В голове — пусто. А в сердце — мрак и жажда боли. Чужой боли. Амисситы, возрадовавшиеся прибытию прескверного, неустанно молились за него во главе со жрецами, однако не приближались. Не входили в его покои. Потому что знали, чем это чревато. Ведь сейчас избранник богини не пожалеет никого — ни старого, ни молодого, ни женщину, ни ребёнка. В храме царила тишина. На верхних этажах никого не было. Жители деревни собрались внизу, у подножия, ожидая незваных гостей. Они знали, что вот-вот явятся благословлённые. Они всегда приходили сюда, чтобы добраться до прескверного. Так и случилось. Антал услышал суету там, внизу. Перед храмом. До него донеслись крики, шум борьбы. И уже совсем скоро в покои его ворвались благословлённые. Их лица разобрать никак не получалось, а голоса звучали будто бы издалека. Напали они сразу, молниеносно. И тогда в голове раздался громкий голос Тенебрис: «Убей! Убей всех, но оставь одного!» И Антал подчинился. Он вступил в схватку с кем-то из них. Не столько защищался, сколько неистово нападал. Действовал быстро, не раздумывая. Перед глазами стояла красная пелена. Руки сами тянулись к чужим шеям. С губ срывались смертоносные проклятия — ядовитые слова, исполненные злости и ненависти. Кто-то вцепился в него. Разглядеть лицо никак не удавалось. Этот кто-то оказался силён, от него веяло божественным благословением, и сиял он так ярко, что приходилось щурить глаза. Со стороны доносились женские крики и ругательства. Откуда-то взялся и третий, чьё лицо прескверный изуродовал, превратив в кровавое месиво. На Антала напирали, его изо всех сил пытались подавить: убить или же попросту заставить успокоиться. И ни то, ни другое, вероятно, претворить в жизнь не удалось бы доблестным благословлённым, если бы не… «Они пришли наказать тебя за убийство людей, желающих навредить твоему брату. Не останавливайся! Не сомневайся! Ты поступил правильно, тебе не за что раскаиваться. Давай, Антал! Сделай, как я велела!» Антал остановился, вспомнив о брате. Да, он ведь пришёл на аукцион Фонтанель только для того, чтобы спасти Арделя! В ту же секунду, воспользовавшись его заминкой, благословлённый напал. Ударил по голове и грубо уложил на пол лицом вниз, а после придавил коленом. «Что ты творишь? Сопротивляйся!» — скомандовала Тенебрис. Антал всё ещё пребывал в замешательстве и не совсем понимал, что происходит. Он проморгался, взглянув по сторонам, ощутил, как сверху на него давит чья-то нога, и уже через секунду осознал, в каком положении оказался. На него накатила ледяная и удушающая волна ужаса. Что он сделал? Что натворил?! Хотел лишь спасти Арделя, а потом?.. Что случилось потом? «Вставай и сражайся. Немедленно!» Голос Тенебрис вновь призывал подчиняться. Он был оглушительным, с остервенением вытеснял мысли и чувства. — Прекрати! — завопил Антал, зажмурившись. — Прочь из моей головы! Верни мне волю! Ты забрала её! Ты лишила меня воли! «Ты сам отдал мне её.» — Ты сказала, что поможешь мне. — прошептал Антал жалобно. — Сказала, что будешь рядом. Но вместо этого воспользовалась возможностью и затуманила мой разум. Я лишь хотел защитить брата. «Ты сам впустил меня. И вовсе не выглядел несчастным, когда я тебя питала. А теперь валяешься на полу, будто раздавленное насекомое, и обвиняешь меня во всех своих бедах.» — ответила богиня холодно. — «Не отвлекайся, Антал. Ты должен убить всех, кто здесь находится, кроме одного. Помнишь? А потом заставить его сказать тебе, где находится могила моего сына.» — Нет. Я не пойду на это. Я… я не позволю!.. Тенебрис завопила, моментально впав в неистовство: «Да как ты смеешь?! Я верила, что ты предан мне! Ты должен подчиняться! Есть лишь моя воля и ничья больше! Ты не можешь так со мной поступить. Мы так близки к победе! Уже к утру Воган был бы со мной. Тебе известно, как это важно для меня! Я хочу быть с моим ребёнком. Больше всего на свете желаю освободить его душу. Мечтаю лишь о том, как снова увижу его, увижу, как он пронесётся необузданным ураганом по землям Эрхейса, не оставив камня на камне! И ты смеешь лишать меня этого? Ты — единственный прескверный, получивший наконец возможность спасти его!» — Я предан тебе! Но если для доказательства преданности и любви требуется пойти по головам и уничтожить мир, если быть преданным тебе означает лишиться собственной воли, то можешь считать меня предателем. — тихо проронил Антал. — Я не стану чудовищем лишь потому, что этого хочешь ты. Я сделаю для тебя что угодно, но не это. Нет, я не могу. «Ты и есть чудовище! Моё ненаглядное, кошмарное и жестокое чудовище! Вспомни, что ты натворил. Вспомни, во что превратил аукцион Фонтанель.» — Я спасал брата! У меня не было выбора! Я не знал, как поступить. Я лишь хотел защитить его и защититься сам. «Какие жалкие и отвратительные оправдания. Ты хотел их убить. Я точно знаю. Ты жаждал наказать обидчиков, желал посмотреть, какого цвета их «голубая» кровь на самом деле. А теперь вдруг испугался. Маленький негодяй, побоявшийся ответственности за содеянное.» Антал был в растерянности. Он не мог поверить, что действительно до такого докатился. Неужели мама и папа были правы? Они знали, что однажды их старший сын перейдёт грань дозволенного и совершит нечто ужасное. Знала об этом и Тенебрис. И ждала. Однако в одном она была не права: испугался Антал вовсе не ответственности, а того, что он по-прежнему не ощущал вины за своё преступление. А это первый шаг на пути к абсолютной бесчеловечности. Потому продолжать Антал не собирался. Он точно для себя решил, что свою волю — самое ценное, что осталось, — богине не отдаст, чего бы ему это ни стоило. — Прошу, пойми меня! — взмолился Антал. — Останься со мной. Не бросай! Прими меня, как есть. Пожалуйста! Я не хочу идти по этому пути. Мне страшно лишиться себя. И если ты боишься того же, то оставишь попытки завладеть мной. Я знаю, что важен для тебя. Поэтому пусть какой-нибудь другой прескверный закончит начатое мною. Когда я состарюсь и умру. Или… просто умру. Но мои руки не окропятся больше в людской крови. Умоляю, услышь. Нет для меня никого важнее, чем ты. Никто меня не поймёт, не примет так, как ты. Ну же, Тенебрис! Богиня молчала. Анталу не удавалось уловить её настроение. Умом он понимал, что она в ярости, но сердце надеялось на прощение и желанное принятие. Он нуждался в ней, любил её, но не мог во имя этой любви позволить Вогану сравнять Эрхейс с землёй. Ведь, несмотря ни на что, жить в мире, полном запустения, смерти и тишины, Анталу не хотелось. Не мог позволить ей забрать себя полностью и лишить воли, ведь разрушение целого мира и начнётся со столь маленького шага. Сколько раз спорили они об этом с Тенебрис, сколько раз она заставляла его подчиниться и угрожала наказать за неповиновение. И, быть может, её доводы подействовали бы, сыграли бы роль, однако была и другая сторона, убеждающая в обратном. «Хорошо, Антал. Я буду с тобой. Не оставлю. Я ведь так сильно люблю тебя вопреки всему. И буду любить. Клянусь.» Её спокойный тон насторожил и даже напугал. Однако размышлять над этим сейчас у Антала не было ни сил, ни желания. Руки его свели за спиной и заковали в кандалы. На шею нацепили металлический ошейник, а потом сильно дёрнули за цепь, словно пса за поводок, вынудив встать на колени. Только сейчас Анталу удалось разглядеть наконец, с кем он так яростно сражался. Перед ним стоял сам принц Бартоломью Дезрозье. Он спрашивал о чём-то, пытался выяснить имя. Но Антал не собирался отвечать, потому что больше всего на свете не хотел подставлять родителей. Назвав фамилию отца, — Болье — он, возможно, уничтожит свою семью. Потому прескверный молчал, смиренно ожидая приговора. Тенебрис больше не проронила ни слова. В голове и внутри, где-то в области груди, сделалось совсем пусто. Антал понятия не имел, что именно его ждёт впереди, однако был готов понести заслуженное наказание. Или принять смерть, чтобы никогда больше не бояться превратиться в чудовище. Его заволокли в темницу и швырнули на холодный грязный пол. Привели в тюрьму, но не ту, где находились под стражей обыкновенные воры, насильники и убийцы. Нет, прескверных заточали в другом месте — в небольшой, но непреступной крепости, выточенной прямо из горы. Находилась она далеко от городов и поселений, глубоко в лесу. Здесь стояла давящая тишина. По коридорам гулял мерзкий сквозняк. Пахло сыростью. И тьма, разогнать которую факелами до конца не получалось, казалось, сгущалась всё больше и больше. Что удивительно, хотя и закономерно, камера для заключённых была лишь одна. Ведь ещё никогда за всю историю существования Эрхейса здесь не побывало одновременно двое или трое прескверных. Всегда один, всегда по итогу убит. Некоторые не доживали и до прибытия в крепость, умирая где-нибудь у подножия храма Амисс, как это случилось с Джокестой Сигаль. Сегодня тут оказался Антал. Ему чудился запах крови, впитавшийся в каменные стены. Слышались крики, доносящиеся эхом из далёкого прошлого. Его обжигал холод металлического ошейника и кандалов. Было страшно. Тело пробила дрожь. Несколько солдат сорвали с него рубаху, потом рывком подняли с пола и усадили на стул, приковав руки и ноги. Голова его была чуть запрокинута — её тянул поводок, прицепленный к стене позади. Благословлённые цепи и кандалы не просто обездвижили, но и подавили силу. Дурман-дым не посмел бы показаться и испуганно затаился где-то глубоко внутри хозяина. За всем этим действом внимательно наблюдал рослый и широкой мужчина. Солдаты обращались к нему исключительно на «вы» и называли господином Гонтье. Или же командир. Командир королевской армии господин Вейлин Гонтье, если быть точнее. Вейлин приказал солдатам приготовить горячую и ледяную воду, а сам подошёл к стене, на которой, точно ужасающая гирлянда, были развешаны различные инструменты для пыток. Антал и не заметил столь завидный арсенал поначалу, а когда смог его разглядеть, лишился дара речи. Внутри похолодело. Он уже знал, что сегодня ему окажут честь и познакомят с каждым приспособлением. Здесь были и хлысты, и ножи, и молоты, и щипцы… Вейлин как раз рассматривал их задумчиво, выбирая. А Антал суетливо размышлял о том, как ему заставить себя заплакать. Командир, приняв какое-то решение, отошёл от инструментов, но лишь на время. Он поставил другой стул прямо напротив Антала и сел на него, заговорив: — Тебе ведь всё ясно, прескверный? Или требуется ещё раз разъяснить суть приговора? — Мне всё ясно, — ответил Антал торопливо. Он нервно сжимал и разжимал ледяные пальцы, тяжело дышал и шарил глазами по углам, словно мог отыскать там спасение. Антал хотел поскорее начать, чтобы так же скоро и закончить. И тем не менее, конечно, желал оттянуть осуществление приговора. Сердце его неумолимо набирало темп. Тело прошиб холодный пот. К горлу подкатила тошнота. — Тогда приступим, прескверный. Но прежде хочу кое-что сказать: лично я не считаю данный закон проявлением милосердия. Нет. Ни в коем случае. На самом деле я думаю, что, будь Пресвятой Сальваторе милостив по отношению к прескверным, он бы приказал убивать их сразу. И ты лучше бы сопротивлялся до конца. И умер бы ещё там, в Амисс. Потому что теперь тебя ждёт нечто похуже смерти. Не успев закончить мысль, Вейлин сломал Анталу палец. Тот вскрикнул, стиснув зубы. Боль была сильная, но, конечно, не смертельная. Такая едва может вызвать слёзы. Однако терпеть её, как и любую другую боль, так же тяжело. От осознания сего факта Анталу совсем сделалось тошно. Однако никуда деться он всё равно не мог. Следом за одним пальцем был ещё один, и ещё, и ещё… пока пальцы не закончились. Они опухли, покраснели и неприятно пульсировали. Сломанное запястье Вейлин тоже не оставил без внимания и равнодушно выкрутил его с противным хрустом. Затем в ход пошли щипцы. На пол попадали ногти. Антал вскрикивал, но заплакать не мог. Он пытался подумать о чём-то печальном, представлял, что было бы, не спаси он Арделя, но мысли эти играли злую шутку — слёз вызвать не могли, однако едва не заставили сдаться. Было плохо, тяжело и больно. Ещё немного, и Антал начнёт умолять прекратить. Вот только его всё равно не послушают. В камеру внесли два ведра. Водой из одного тут же окатили. Вот тогда-то Антал и завопил, не в силах больше сопротивляться боли. Это оказался кипяток. — Грейте ещё, — велел Вейлин солдатам, и те поспешили подчиниться. Брыкаясь на стуле, Антал то откидывался назад, то пытался податься вперёд, но цепи держали крепко, неумолимо. Он был обездвижен, не мог закрыться руками или хотя бы прикрыть обожжённую кожу. Извивался, словно червяк, насаженный на крюк, а Вейлин равнодушно наблюдал. И времени даром не терял. Ожидая, пока вернутся солдаты с новой порцией кипятка, он взял молоток и с размаху принялся колотить им по сломанным пальцам. — По всей видимости, всё ещё недостаточно больно, — сделал вывод командир, не увидев ни единой слезинки. — Что ж… Когда солдаты вернулись, он приказал им подвесить Антала за руки к потолку, и в ход пошли хлысты. Рассекая белую кожу, они оставляли уродливые рваные раны. Глубокие. Кровь с них лилась ручьями. — Окатите кипятком, — скомандовал Гонтье ровным тоном. И солдаты подчинились. Антал вопил во всё горло, надрывая связки. Его резали, били, обжигали, а потом обливали ледяной водой, чтобы не посмел потерять сознание. Через какое-то время с потолка сняли, швырнув на пол, и тогда целая толпа воинов принялась забивать его. Лязг их доспехов казался оглушительным и невыносимо бил по ушам. Звук этот врезался в память и теперь, должно быть, будет всю жизнь преследовать Антала в кошмарах. Всю жизнь? Нет же. Конечно нет! Он ведь умрёт здесь. Никакой жизни дальше этих каменных стен больше не будет. — Умоляю… Тенебрис, умоляю, позволь мне заплакать. Отпусти меня. Откажись от меня, отрекись… Я не могу больше!.. Но богиня не ответила. Она не была с ним. Всё-таки не сдержала клятву и бросила. Вейлин, присев на корточки перед Анталом, заговорил: — О, и не надейся. Твоя богиня тебя не слышит. Никто не слышит. Ни мама, ни папа… Если нужно что-то передать близким, так и быть, я сделаю это. Сделаю исключение. Мы тут выяснили, что отец твой — сам господин Болье. Достойный человек. Я был его учеником. Лишь поэтому я исполню твою последнюю волю, прескверный. Не ради тебя, но ради твоего отца. Антала эта информация погрузила в ещё большее отчаяние. А он-то надеялся, что его родителей сложившаяся ситуация не коснётся. — Что будет с моей семьёй? — слабо спросил он. — Что вы сделаете с ними? — Твоя семья не виновата, что у них родился прескверный. Сочувственно покачаем головой, состроим печальные лица… и всё, пожалуй. Труп твой им на порог притащим, чтоб, так уж и быть, похоронили не невесть где. А, быть может… они понесут жестокое наказание за то, что столько лет скрывали прескверного, который в итоге… — Нет! — закричал Антал, подскочив. — Нет! Не смейте! Не трогайте мою семью, они ни в чём не виноваты! Это я! Я угрожал им! Я запугал их! Я вынудил их молчать! Я! Вейлин довольно усмехнулся: — Ты ещё заплачь, прескверный. Или никак? Не получается? Что ж, тогда продолжим. И вновь принялись бить. На теле Антала к этому моменту не осталось живого места. Изрезанный, изуродованный и окровавленный лежал он на полу, больше похожий на тушу животного из лавки мясника. В надежде он снова обратился к Тенебрис: — Прошу, услышь меня… Помоги… Позволь заплакать! Пусть они остановятся… И вновь ответом послужила жестокая тишина. Антал уже ничего толком не чувствовал. Он лишь тихо стонал — единственное, на что остались силы. Не сопротивлялся и обмяк. — Может, встанешь на колени и будешь умолять? Я от лица королевской семьи тебя выслушаю, — с издёвкой усмехнулся Вейлин. Антал был готов на всё, лишь бы прекратили пытать. Гордость испарилась, он, не раздумывая, собирался унижаться. И, преодолевая бессилие и боль, попытался подняться. Упёрся изувеченными и дрожащими руками в ледяной, залитый кровью, пол, с усилием привёл к животу ногу и согнул, чтобы встать на колени. Но не смог. И упал. Вейлин, внимательно наблюдающий за отчаянным попытками прескверного, съязвил: — Да, я вижу, как тебе плохо. Так сильно измучили, что даже на мольбы сил не осталось! Какая прелесть. А за пределами крепости тем временем рассветало. Когда минуло двое суток, стонать Антал перестал. Он не двигался. Забитый, изрезанный, обожжённый и переломанный прескверный сдался. Он умер ранним утром. Глаза его были залиты кровью, но не слезами. Богиня не сжалилась, не услышала и не пришла на помощь. Умирал Антал в одиночестве, преследуемый невыносимой болью. Казалось, она останется с ним и посмертно. Его тело погрузили в телегу и, как было обещано, доставили родителям, швырнув на порог дома, словно бесхозный мешок. Отец, стиснув зубы и кулаки, смотрел на труп широко распахнутыми глазами. Ашеал не слышал, о чём ему говорил Вейлин, не принимал слова о сочувствии, о том, как всем вокруг жаль, что так вышло… Он не сводил глаз с серьги, за которую ругал Антала совсем недавно. С той самой серьги, по которой сегодня старшего сына удалось опознать. Ведь от лица его ничего не осталось, тело было похоже на изрубленную и забитую тушу на мясницком столе. Но серьга… запачканная кровью серьга, точно какая-то злая насмешка, чудом осталась в нетронутом ухе. Как напоминание об их последней ссоре и о словах Ашеала, так жестоко брошенных в порыве гнева. Слова эти, как оказалось, являлись пророчеством. Или проклятием. А, быть может, на деле они не значили ничего — для вселенной или судьбы. Но не для Ашеала Болье. Для него сказанное значило очень много. Ливьен, обычно тихая и незаметная, вдруг не выдержала и рухнула перед телом сына на колени, обхватила его руками, запачкавшись в крови, и взвыла, словно раненный зверь. В волосах её появилась седина. Женщина задыхалась от слёз, совершенно забыв о том, что Антал был каким-то там прескверным, избранником злобной и мстительной богини. Сейчас он был её сыном. Ребёнком, которого Ливьен так долго ждала, выносила и родила в муках. Чтобы потом потерять. К этому они с супругом готовились всю жизнь. Однако сегодня, столкнувшись наконец лицом к лицу с произошедшим, поняли: на самом деле к этому нельзя подготовиться. — Мама? — донёсся голос Арделя. Тот выглянул из дома, встревоженно оглядевшись. Его вернули домой в ту же ночь, когда произошло нападение на поместье Фонтанель. Тогда туда явились благословлённые в надежде спасти выживших. — Мама, почему ты кричишь? Папа, что происходит? — взволнованно вопрошал Ардель. А потом он подошёл ближе, но отец, придя в себя, грубо затолкал младшего сына обратно в дом. — Иди! Не смотри! Нечего тебе тут делать! Ты меня слышал, Ардель?! — Что-то случилось с Анталом? Его нашли? Где он? Вы сказали, что он скоро вернётся. Скажи мне, папа! Ну пожалуйста! Почему мама кричит? Кто это у неё там? Кого она держит на руках, папа, ответь! Это же не Антал? Нет… Голос Арделя дрогнул. Он отчаянно пытался вырваться из хватки отца и заглядывал за него. — Нет, это не может быть Антал. Папа, не Антал же? Если бы это не был Антал, ему бы давно ответили. Так ведь? Ардель скуксился, совсем как малое дитя, и заскулил, осознав страшное. Он принялся ещё яростнее брыкаться и бросился было бежать, закричав: — Я хочу подойти к нему! Ну почему вы не даёте мне подойти?! Ашеал успел схватить его за руку и затолкал-таки в дом, захлопнув и заперев дверь. Сам он дрожал и боялся ещё хоть раз взглянуть на старшего сына. Крики и плач Ливьен были настолько громкими и душераздирающими, что казались каким-то наказанием. И как ни пытался Ашеал Болье — привычно суровый и сдержанный мужчина — держать себя в руках, всё же поддался эмоциям и обессиленно осел на крыльцо, закрыв лицо дрожащими руками. Ардель рыдал всю ночь, не выходя из своей комнаты. Родители боялись, как бы он не лишился рассудка, захлёбываясь в слезах и задыхаясь в истерике. В доме Болье воцарился траур. Он застыл в воздухе и душил, закрался в каждый угол и обосновался, намереваясь остаться тут навсегда. Горели свечи, трещал воск. Пахло успокаивающими травами и смертью. Тело Антала обмыли и оставили в его комнате, закрыв дверь на ключ. Утром должны явиться благословлённые, чтобы помолиться за его душу, а потом его похоронят. Возможно, в безымянной могиле, как хоронили прескверных. Вот только в доме Болье сегодня погиб не прескверный, а старший сын. Почему-то, Ливьен и Ашеал думали лишь об этом. Иначе как ещё объяснить такую страшную и всепоглощающую боль? По прескверным ведь не скорбят. Их смерти радуются, точно празднику, а потом забывают, как страшный сон. А Ливьен и Ашеал Болье не радовались. Они скорбели. И навсегда запомнили, какую смерть принял Антал. Он страдал. Он очень сильно страдал! А госпожа и господин Болье, чувствуя за это вину, теперь страдали так же. Утром Антал сделал глубокий и судорожный вдох и очнулся. Ни одной раны, ни одного синяка на теле не осталось. Не было даже шрамов, которые могли напомнить о пережитом кошмаре! «Я снова чувствую тебя. Ты жив.» Антал ничего не ответил богине. Он не сразу сообразил, что умер, и теперь его готовили к похоронам. Да и как такое могло быть возможно: умер, а теперь вдруг проснулся, как ни в чём не бывало? Не было ни боли, ни страха. Остались лишь воспоминания — слишком чёткие и ужасающие своей детальностью. Из-за них Антал только сильнее сомневался в правдивости происходящего. Пережить такие пытки он не мог, но каким же тогда образом воскрес? Или же всё-таки смерть так и не настигла его, и то был лишь какой-то глубокий ступор? Тело отравила противная слабость. Даже руку поднять оказалось сложно. Антал ущипнул себя, но ничего не почувствовал. Боли нет. По крайней мере, физической. Или она попросту не считается болью по сравнению с тем, через что ему пришлось пройти? В горле пересохло. Ужасно хотелось пить, а что касается голода… Желудок болезненно скрутило в тугой узел, стоило лишь подумать о еде. Антал согнулся пополам и, свесившись с кровати, изрыгнул из себя поток застоявшейся и гадко пахнущей крови — напоминание о том, как сильно ему отбили внутренности. «Приходи в себя, Антал,» — абсолютно спокойно говорила богиня. «Ты выглядишь жалко. Мне противно на тебя смотреть.» — Ты бросила меня, — выдавил Антал едва слышно и сплюнул кровавую слюну. — Поклялась, что останешься со мной, но не явилась на зов. «Что ж, получается, теперь мы оба предатели. Ты ведь не ждёшь извинений?» — Я умолял тебя, Тенебрис. Просил, чтобы ты позволила мне заплакать. Мне было так… Голос дрогнул, однако желанные слёзы не появились. «Больно. Тебе было очень больно. Я знаю.» Анталу очень сильно хотелось разрыдаться сейчас. Должно быть, даже сильнее, чем тогда, в темнице. Чтобы хоть как-то справиться. Пережитое, несомненно, оставило свой отпечаток. Такое не забывается и оседает в сознании навсегда, словно мерзкий и липкий налёт. Возможно ли исцелиться? Да, наверное. Если много плакать, если выпускать через слёзы ужас и боль, если рядом будет кто-то, дарующий чувство безопасности и покоя. Антал, к сожалению, имел сложности уже с первым пунктом. Что уж говорить о втором. — Почему, Тенебрис? Почему ты не пришла? Почему не позволила мне заплакать? «С чего вдруг такая честь, Антал? Я ни одному прескверному не позволяла плакать. Это означало бы, что я отпускаю и отрекаюсь. Даю вам свободу и волю. Чем ты отличаешься от других?» — Ты ведь меня любишь. Это прозвучало скорее как вопрос, а не утверждение. И, несмотря на злость и обиду, Анталу хотелось услышать утвердительный ответ. «Люблю. Поэтому не отпущу тебя никогда.» — Мне лучше умереть, чем стать свободным? «Безусловно. Но ты выжил. Так что просто забудь о случившемся и живи дальше.» Антал обхватил себя руками и свернулся калачиком. — Почему ты не придёшь ко мне сейчас? Чтобы быть рядом. Ты нужна мне. Мне нужен хоть кто-то! Мне так плохо, Тенебрис… — простонал Антал, дрожа. — Моё тело будто мне не принадлежит. Я чувствую себя таким грязным. Я… Он рассматривал свои руки, когда заметил под ногтями застывшую кровь. Быть может, его, а, может, и чужая. Это вызвало новый рвотный позыв. Вновь извергнув из себя поток крови с желчью, Антал тихо и приглушённо завыл. «Мои утешительные объятия нужно заслужить, Антал. Подумай пока над своим поведением. Прочувствуй, каково тебе без меня. И когда осознаешь, тогда и явлюсь, чтобы тебя пожалеть и прижать к груди.» Она ушла. И сделалось так больно, что Антал закричал, забившись в истерике на кровати. Он жалобно хныкал, но не плакал. Закрывал лицо руками, но не утирал слёзы. Хотелось содрать с себя кожу и биться о стены. Или провалиться сквозь землю, затеряться прямо в матрасе. Хотелось деть себя хоть куда-нибудь! Сбежать от чувств и эмоций, спрятаться от самого себя. Что угодно, лишь бы эта тупая и неумолимая боль стихла. Антал кричал. Кричал даже в тот момент, когда на пороге его комнаты появились родители с побледневшими от страха лицами. Они смотрели на сына, который был мёртв совсем недавно, и думали, не стал ли он проклятым, вернувшимся мстить. Не стал. Но что-то в нём безвозвратно изменилось и сломалось. Он задыхался, хотя в комнате было достаточно воздуха. Его терзала боль, хотя на теле не осталось ни единой раны. И ощущения эти сохранятся на долгое время. На целые годы. Так и случилось. Шли недели, но подняться с кровати Антал не мог. Ардель приходил в его комнату, бесконечно болтал, приносил еду, от которой старший братец отказывался. Антал молчал и почти не шевелился. Его легко можно было спутать с мёртвым — настолько безжизненными казались его глаза. Он не принимал ванну, не пытался расчесать спутавшиеся волосы, не менял одежду. Бессилие, словно огромный камень, придавило к постели. Тенебрис молчала тоже. А Антал ждал её. Но богиня так и не явилась, не соизволила хотя бы поинтересоваться, как её излюбленный прескверный себя чувствовал. И тогда он ждать перестал. В один день, пересилив себя, Антал встал-таки с кровати и ушёл из дома, оставаться в котором больше не мог. Невыносимо было смотреть на родителей, которые, как и Тенебрис, не говорили с ним, невыносимо видеть комнату, где, вероятно, навсегда сохранится душный и спёртый запах смерти. Невыносимым, честно говоря, казалось абсолютно всё вокруг. Но Антал справится. Да, он точно придёт в себя. Он ушёл куда глаза глядят. Набрёл на забытое самим Пресвятым Сальваторе маленькое поселение под названием Домна. И там по случайности наткнулся на Павшее Войско, напавшее на небольшой храм. Там Антал спас священника и остался жить в Домне, пытаясь забыть пережитый кошмар. Но в один день с ним вновь заговорила Тенебрис. И забыть о случившемся стало, увы, куда сложнее.