Неискушённый

***

Антал закончил рассказ. Повисла тишина, полная напряжения. Рамон опустил глаза, размышляя о чём-то, а Элейн наоборот — смотрела на Антала. Во взгляде её он прочитал искреннее сочувствие и, быть может, даже сожаление. Сожаление о том, через что ему пришлось пройти. Простое человеческое сопереживание. Оно терзало её, и прескверный это видел. Чувствовал. — Теперь всё встало на свои места. Спустя целых пять лет, картина произошедшего сложилась полностью, — произнесла принцесса с тяжёлым вздохом. — Нам многое было известно о том вечере. После того, как мы тебя поймали, провели расследование. И выяснили, что у нас под носом творилось нечто чудовищное. Рамон вдруг встал и по обыкновению своему принялся нервно расхаживать по покоям. Сложив руки на груди и поджав губы, он молчал. Антал его настроения не понимал. Элейн же тем временем продолжила: — Уже потом мы выяснили, что Ардель являлся твоим братом. Узнали и то, из какой ты семьи. Но не знали одного — что у тебя была причина для этого поступка. Для всех ты являлся прескверным. Таким, как все другие. — Я сочувствия и понимания не жду, Элейн. В ту ночь я действительно пролил много крови. И проливал её поистине жестоким образом. Наслаждался этим. Но я просто… — Антал нахмурился и скривился, как от боли. — Не мог иначе. Я не знал, что мне делать. И когда меня начали избивать, понял, что живым не уйду. И Арделя не спасу. А умирать мне не хотелось, Элейн. Всё, чего я хотел — это вернуться домой с младшим братом. Потому сделал то, что сделал. — Не объясняйся, — вдруг строго выпалил Рамон, тряхнув волосами. — У случившегося много сторон, и справедливо судить об этом не в наших силах. Мы — простые смертные. Куда уж нам? Ведь даже сам Сальваторе, вероятно, не был до конца справедлив, карая Вогана столетия назад. — Так ведь меня уже судили, Рамон, — ответил Антал. Тот вскинул брови: — По справедливости ли? Очевидно ведь, что ты человек. А судили, как прескверного. — Всё верно. Ведь заплакать я так и не смог. Потому не как человека судили. Рамон вдруг вздохнул и, обессилено опустив руки, прошептал надрывно: — Мне жаль. Антал, мне правда очень жаль! — Говорю же, не надо меня жалеть. Я… — Ты не понимаешь! — перебил Рамон резко. — Случившегося можно было бы избежать. Сам ведь говорил о том, как Тенебрис упоминала мою семью. Говорила о том, что мы покровительствовали семье Фонтанель. Антал искренне удивился услышанному и медленно проговорил: — Я считал это ложью. Либо слухами. Элейн мягко обратилась к Рамону: — Это давно в прошлом. И это вовсе не твоя ответственность. — Это позор, от которого никогда не отмыться, Элейн! — возразил Рамон. Его переполняли эмоции. — Как же не моя ответственность? Я будущий глава семьи. Я — мужчина, в конце концов! Случившееся навсегда очернило мою фамилию. О таком не забывают. И Антал тому доказательство. Я смотрю на него сейчас и понимаю, что жертв куда больше, чем мы думали. А о скольких нам неизвестно? Ведь то не какая-то ерунда. Погибли люди. Дети!.. А моя семья этому потворствовала. Рамон бросил на Антала пронзительный взгляд: — Знаешь, что? Если считаешь, что был единственным чудовищем на аукционе в ту ночь, то очень ошибаешься. — Да объясните мне наконец! — взмолился Антал. Рамон прекратил расхаживать из стороны в сторону и размахивать руками. Он уселся рядом, закинув ногу на ногу и принявшись ею болтать. А потом, собравшись с мыслями и сбавив-таки тон, заговорил: — Семья Фонтанель — одни из богатейших людей в Эрхейсе. Они поколениями значительно влияли на экономику королевства. Славились тем, что мастерили лучшее оружие и доспехи. У них кузни по всей столице и даже за её пределами. На аукционах своих изначально они продавали только лучшие и единственные в своём роде экземпляры. К примеру, мечи с инкрустированными драгоценными камнями эфесами. Или же луки, или копья, рапиры, клинки… Что уж говорить, наши с Элейн семьи тоже участвовали в аукционах, чтобы получить столь редкое и шедевральное оружие. В шестнадцать лет я уже обладал некоторыми экземплярами, чем несказанно гордился! А теперь… — Он тяжело вздохнул, опустив взгляд. — Даже смотреть на них не могу. Такое чувство, будто, стоит лишь взять их в руки, как тут же кровью заляпаешься. Кровью невинных. Лежат теперь без дела на постаментах в семейном реликварии. Рамон поморщился и отмахнулся: — Но я отошёл от темы! Рассказывал всё это лишь затем, чтобы объяснить следующее: моей семье поступило предложение от семьи Фонтанель, и связано оно было с чудесным лунным минералом. Так как доступ к нему имели лишь благословлённые семьи, семье Фонтанель требовалось разрешение на его использование. Моей матери господин Фонтанель, естественно, преподнёс информацию иными словами. Нам рассказали о том, какие замечательные доспехи и лезвия можно сотворить из данного минерала. Мол, если закалить его как следует, он будет крепче стали. Заверили нас, что сумеют с лунным камнем, или, как его ещё называют, стеклом, обращаться правильно и найдут ему применение. Они хотели принести пользу королевству. Оснастить солдат и нас, благословлённых, лучшим оружием и защитой. Ведь помимо проклятых, каких на улицах Эрхейса бесчинствует немало, всегда находятся и обыкновенные убийцы и воры. В общем, всегда найдётся с кем в схватку вступить. И моя мать согласилась. Что ж, надо отдать должное, семья Фонтанель действительно мастерили оружие и доспехи, да только вот параллельно с этим похищали детей и делали из них кукол. Рамон вновь сморщился, поджав губы. Рассказ о самой серьёзной ошибке его семьи давался тяжело. Элейн, видя это, мягко произнесла: — Надайн верила им, Рамон. Семья Фонтанель всегда пользовалась доверием. Не было причин их в чём-то подозревать. — Моя мать прекрасно понимала, что из себя представляет лунный минерал. Его неспроста в шахтах под охраной держат. Не просто так со всех концов Эрхейса свозят и прячут. Твой отец это понимал, Элейн. Он знал, что минерал можно использовать как во благо, так и во имя зла. А моя мать, имея доступ к шахтам, распорядилась им по-своему. Не посоветовавшись с королём. И после этого она ни разу не явилась к семье Фонтанель для проверки. Просто чтобы убедиться в том, что ей не лгут, и ничего противозаконного не происходит. И что дало нам это доверие? Нож в спине. Многочисленные жертвы. И очернение моей фамилии. Но последнее — лишь маленькая неприятность, хотя и это меня, как будущего главу семьи, подкосило. Антал не мог поверить в услышанное. Надайн казалась ему слишком расчетливой и умной женщиной. Порой вспыльчивой, надменной, но рассудительной. И в Рамоне он всё больше узнавал её черты: холодный взгляд, надменность, тщательный контроль эмоций… А теперь видел и ещё кое-что. Разочарование. Да, Рамон был очень разочарован в своей матери. Он злился на неё и не мог поверить в то, что она позволила случиться непоправимому. — Моя мать воспитывала во мне болезненный перфекционизм. Меня наказывали за плохой почерк, отнимали игрушки и не возвращали больше, если те не были аккуратно составлены на полке. Что уж говорить об одежде? Не приведи Пресвятой Сальваторе, если на прогулке или за столом запачкаюсь! Плакать воспрещалось, слишком громко смеяться — тоже. Во всём должна была быть сдержанность и умеренность, ведь только так возможно сохранить достойный вид и лицо. Она требовала от меня идеальности, напоминая о том, что в будущем я займу её место, и на плечи мои ляжет огромная ответственность за благополучие людей и всё королевство. Хотела, чтобы я равнялся на неё. Желала, чтобы я был сильным, проницательным и расчётливым. Но в итоге конкретно облажалась сама. И весь её идеальный образ неистовой статуи рухнул. Я злился на неё и злюсь по сей день. За то, что мои ошибки не прощались, а она за свою даже смогла вернуть милость короны в итоге. И то… не исчезни Сальваторе, не возникни столь страшный кризис, вероятно, Нерон так и не простил бы её за опрометчивость. Но король переступил через себя и понял, как наш союз важен сейчас. — Почему Надайн вообще согласилась на это? — спросил Антал. — Точно не ради выгоды. Что мы могли поучить с этого? Деньги? Их и без того в избытке. Поэтому мама, вероятно, действовала в интересах королевства. По крайней мере, она заверила нас в этом. Ещё бы она преследовала какой-то злой умысел! Конечно нет! Я понимаю это. Но не понимаю её безалаберности. Всё-таки речь шла не о простом металле и какой-нибудь стандартной сделке, а о проклятом минерале. — Вам удалось выяснить, сколько в итоге было жертв? Элейн ответила: — Пятерых успели продать. Шестой мальчик на торги попасть не успел. Седьмую девочку — ещё живую — мы обнаружили в том подвале вместе с ним. Восьмым… должен был оказаться Ардель. Хотелось бы сказать, что жертв довольно мало. Но даже один погибший ребёнок — это уже слишком много. Антал хорошо помнил тех несчастных детей. И, удивлённо ахнув, спросил: — Так девочка выжила? — Да. Шрамов у неё осталось предостаточно, как на теле, так и на душе. Всё-таки слой лунного минерала пришлось отдирать едва ли не вместе с кожей. Но она жива. А вот мальчик, что был там вместе с ней… на тот момент был мёртв уже около суток. Антал задумался. Кое-что ему не было понятно. — Получается, минерал не очищался перед тем, как им покрывали детей. Следовательно, умирая, дети становились проклятыми. Вряд ли аристократия не понимала этого. — Они понимали, да, — кивнул Рамон. — Но дети, заточённые в камне, двигаться всё равно не могли. Существовали меры предосторожности, которые покупатели должны были соблюдать, а именно: ни в коем случае не ронять статуи, чтобы случайно не расколоть их «тюрьму», запирать комнату со статуей на ночь, а главное — каждое утро капать им на губы пару капель крови. Подходила и кровь животных. — Они были готовы рисковать и держать при себе проклятых лишь ради того, чтобы изо дня в день лицезреть этакую диковину? — недоумевал Антал. — Речь идёт об извращенцах, Антал. Покупатели в основном были мужчинами. Я не хочу продолжать и объяснять тебе подобные вещи. Думаю, ты и сам всё прекрасно понимаешь. Скажу так: эти статуи — или же куклы — были удобны тем, что не могли позвать на помощь, не могли уйти и в принципе теряли разум. При этом уж больно сильно напоминали настоящих детей. Каковыми они, впрочем, и являлись. Куклы вполне могли служить не простым украшением. — Рамон вздохнул, вновь поджав губы. — Вероятно, во все времена и в каждой реальности обязательно отыщутся люди, преисполненные истинного зла. Антал закивал с пониманием и вновь ощутил прилив ярости. Как тогда, пять лет назад. А думать о том, что было бы с Арделем, не устрой он кровопролитие, и вовсе не хотел. — А что стало с другими детьми, которых успели продать? — спросил он. — Мы нашли их, очистили и похоронили, как подобает, — ответила Элейн с грустью. — Каждого. Это оказалось не так просто, приходилось обыскивать едва ли ни каждый знатный дом. Всё-таки покупки являлись тайной, которую тщательно охраняла семья Фонтанель. Они нигде не записывали о состоявшихся сделках, никак не отражали их на бумагах и держали рот на замке. Всё происходило без лишних глаз и ушей. И, конечно, кукол продавали под видом иных вещей. Просто заинтересованным заранее сообщали — вероятно, при личной встрече и шёпотом, на ушко — какую именно ценность необходимо будет выигрывать на торгах, чтобы получить куклу. Цена, конечно, оказывалась баснословной. — Семья Фонтанель до последнего покрывала своих покупателей? И ради чего вообще они решились на подобное? — Ради денег. Их, как оказалось, некоторым всегда будет мало, — произнесла Элейн со презрительной усмешкой. — А что касается сотрудничества с расследованием… В ту ночь глава дома Фонтанель погиб, его жена — тоже. Её мы нашли среди гостей в бальном зале. А их сына тогда в усадьбе не было. Как выяснилось, он как раз возвращался с позднего представления в театре. Уже позже он утверждал, что к делам отца никакого отношения не имел и даже не знал о них. Не был в курсе о злосчастном погребе и ни разу не видел, чтобы в его дом приводили детей. Верилось, конечно, с трудом. Но иное доказать мы не смогли. Как я уже сказала, подтверждением самого преступления являлись лишь куклы. Но о том, кто именно этим занимался, не было указано нигде, ни на одной бумаге. Потому наказание по итогу понесли лишь те, в чьих домах мы нашли кукол. Господин и госпожа Фонтанель были убиты, а их осиротевший сын вышел сухим из воды. Он отрёкся от отца, но фамилию сохранил. Для того, чтобы вновь её очистить. Теперь аукционы он проводит в основном благотворительные. Обогащает школы, научные училища и помогает нуждающимся. Антал с иронией усмехнулся: — Поэтому, наверное, этот «честный» человек, так старающийся вернуть своей семье хорошую репутацию, умолчал о чудесном козлёнке. Хотя он, не сомневаюсь, прекрасно знает о его ценности для королевской семьи. — Не может не знать. Отец издавал указ о том, что при нахождении козлёнка, его необходимо доставить во дворец или второй благословлённой семье, — подтвердила Элейн. — Так что высшая аристократия, несомненно, в курсе. — По этому поводу я планирую побеседовать с ним, — мягко, но не без угрозы произнёс Рамон. — Хочу дать понять, что пытаться что-то скрывать от благословлённых господ — идея не лучшая. Тем более, если речь идёт о невероятной ценности артефактах. Он вдруг закашлялся и, привычно выудив платок из кармана, прикрыл рот. В покоях воцарилась напряжённая тишина. Элейн и Антал ожидали, когда приступ закончится, но с каждым разом они становились всё беспощаднее. Кашель не прекращался до тех пор, пока Рамона не пробьёт пот, а глаза не затянет пелена. В конечном счёте ноги его подкашивались, и Рамон падал, обессилив. Благо сейчас он сидел и упасть мог разве что в обморок. Антал и Элейн беспокойно переглянулись. Они понимали, что времени почти не осталось. И единственный способ вылечить его — собрать всех козлят. Тянуть было нельзя. Как только Рамону стало лучше, он отдышался и встал, пошатнувшись. А потом направился в свои покои, сказав напоследок: — Нам пора выезжать. Собирайтесь. И поторопитесь! Торопил он вовсе не потому, что жаждал получить новые тряпки. А потому, что как никто другой осознавал своё положение. Чувствовал смерть — она дышала в затылок, норовя вот-вот настигнуть. Однако даже умирая, он собирался выглядеть великолепно. В новом одеянии там, на балу, он будет усердно делать вид, что всё прекрасно, и любые невзгоды ему по плечу. Будет беззаботно вести какую-нибудь девицу в танце, будет пить и есть, но слабость ни в коем случае не покажет. Быть может, то была черта его характера. А, может, Рамон Беланже, которому не было ещё двадцати пяти, торопился жить. Вдруг это его последний бал? Тогда выглядеть неотразимо попросту необходимо! Чтобы все запомнили, чтобы все ещё долго о нём говорили. Потому Рамон тратит время и силы на выбор нового костюма, потому не подобрал что-нибудь старое из своего гардероба. Так рассудил Антал, глядя ему вслед. От мыслей этих стало тошно. Хотелось приободрить, сказать, что у него будет ещё тысяча балов, но прескверный понятия не имел, правда ли верит в это или лишь хочет принять желаемое за действительность. Потому промолчал. Только вздохнул тяжело, а после встал и направился в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Элейн тоже не проронила ни слова и ушла в свои покои собираться. После втроём они сели в экипаж и направились в лавку Евадне Реверди. К вечеру следующего дня Антал собрался: привёл в порядок волосы и надел своё новое шикарное одеяние. И теперь, глядя на себя в зеркало, пытался понять причину накатившей вдруг тревоги. Должно быть, связана она с тем, что сегодня ему вновь предстоит вернуться на место собственного преступления. Изменилось ли что-то в усадьбе Фонтанель? Конечно. Как минимум, там будут совершенно новые люди. Прежние, увы, в земле покоятся. Отмыли ли с потолков и стен кровь? Её было немало. Она была всюду. Исчез ли из душного бального зала тошнотворный запах смерти? Да, наверное. Вероятно, никто его уже не чувствует. Но Антал был уверен — его он будет преследовать. Стоит лишь переступить порог усадьбы, как спертый и сладковатый аромат мертвечины зацепится и пристанет, напоминая о событиях пятилетней давности. Подумал прескверный и о том, как много там будет солдат. Они и их громко звякающие доспехи. Звук, сводящий с ума, терпеть который попросту невозможно. Ладони похолодели и вспотели. Задрожали. Захотелось на воздух как можно скорее. Потому Антал выскочил из своих покоев и направился к Рамону, чтобы поторопить его. Что-то подсказывало, что собираться он будет даже дольше, чем Элейн. По пути ему повстречался господин Гишар. Выглядел учитель скверно: бледный и уставший. Под глазами залегли тёмные синяки. Он как раз шёл к себе, когда завидел Антала и поздоровался: — Добрый вечер, господин Бонхомме! — Добрый. Господин Гишар, вам нездоровится? — поинтересовался прескверный, бегло осмотрев его. Учитель сморщился и часто заморгал в недоумении, а потом ответил неуверенно: — Честно говоря, да. Быть может, простудился. Не знаю даже, что со мной. Сплю плохо, усталость невероятная! При этом память стала подводить. Не помню, что делал весь день, а вот уже и вечер! Антал вгляделся в его глаза и медленно вдохнул, принюхавшись. Подобные жалобы также были типичны для проклятых, обращавшихся к нему за помощью. Быть может, Ансуре кто-то посмел проклясть? Неужели некто жестоким образом воздействовал на его сознание? От него действительно пахло скверной. Совсем чуть-чуть, едва уловимо. И это, несомненно, очень насторожило Антала. Однако как такового проклятия прескверный не ощутил. Как будто оно точно было, но его сняли. А, быть может, остатки скверны остались ещё после «безволья», наложенного в ночь нападения на Рамона? Ансуре тоже смотрел на Антала очень внимательно и настороженно. Он осторожно и по обыкновению своему тихо спросил: — Вы… что-то почувствовали? Анталу пугать Ансуре не хотелось, к тому же, в конечном счёте никакого проклятия он не ощутил, потому ответил мягко: — Не совсем. Не волнуйтесь, господин Гишар. Однако я бы советовал вам больше отдыхать и… будьте осторожны. Вы не покидаете усадьбу? Проводите всё время здесь? — Кажется, да… Никаких дел дома у меня нет, и я хотел быть рядом с госпожой Надайн и господином Энеем, пока всё не уляжется. Но, как уже сказал, память меня подводит, поэтому не могу быть уверен, что постоянно нахожусь тут. Антала это встревожило. Странное состояние Ансуре навело на мысли о том, что снова происходит нечто дурное. Прямо сейчас, у них под носом. Появилась уверенность в том, что другой прескверный всё-таки находится в усадьбе, но он осторожничает, не действует открыто. Он, несомненно, знает, что Антал — тоже прескверный, который способен ему помешать. Благо в усадьбе караулят воины во главе с командиром королевской армии. — Этот человек пристаёт к вам, господин Гишар? «Лёгок на помине,» — пронеслось в голове у Антала. За спиной его раздался глухой и басистый голос Вейлина Гонтье. Он подкрался незаметно и стоял теперь позади, сложив руки на груди. Нависал над Анталом, точно гильотина. Учитель стушевался и стремительно изменился в лице, хотя и попытался это скрыть. Ансуре был напуган и смотрел на командира с опаской — Н-нет, господин Гонтье. Вовсе нет. Мы просто беседуем, — заверил он, нервно заламывая пальцы. — Господин Бонхомме поинтересовался о моём самочувствии, вот и всё… Антал тем временем боялся пошевелиться. Страх перед Вейлином — выработанная и неумолимая реакция — вызвал мурашки и заставил волосы на затылке зашевелиться. Или же это командир стоял настолько близко и угрожающе дышал в спину? Антал постарался успокоить мысли. Прикрыв на мгновение глаза, он едва слышно вдохнул и выдохнул. — Вы в самом деле неважно выглядите, господин Гишар, — ответил Вейлин. — Уж не прескверный ли тому виной, м? Он издевался. Конечно, издевался! Антал это чувствовал, слышал в его тоне, в каждом сказанном слове. Командир королевской армии не упустил бы шанса в очередной раз надавить и плюнуть ядом прямо в душу. Он не отстанет. Только не сейчас. Не теперь, когда на усадьбу второй благословлённой семьи произошло нападение прескверного. Вейлин Гонтье не спустит с Антала глаз и, если потребуется, станет сопровождать даже в уборную. Ляжет спать рядом, лишь бы не выпускать из виду! Он не просто так оказался здесь и вмешался в разговор с Ансуре. Очевидно, командир был поблизости, не отходил от покоев Антала и вёл слежку. Будь этот человек благословлённым, прескверные попросту побоялись бы рождаться. Ведь он не просто смертный, преданно служащий богу своему и короне. Он самый настоящий мясник! Маньяк, получающий садистское удовольствие от чужой боли и страха! — Я просто хочу сказать: будьте осторожны, уважаемый учитель, — произнёс Вейлин. — С прескверными дружбу водить не стоит. Нет им доверия, кто бы что ни говорил. Не забывайте, избранники Тенебрис — те ещё лжецы. Ансуре хотел было возразить. Нахмурился, возмутившись сказанным, но так и не нашёл в себе смелости ответить. Он опустил глаза и зашёл в свои покои. Антал задерживаться тут, в компании Вейлина, тоже не собирался. Потому, как только двери комнаты Гишара захлопнулись, поспешил уйти. Вслед ему командир бросил со злой усмешкой: — Я тебя изведу, прескверный. Не знаю, каким чудом ты собрал себя после прошлого раза, но теперь от тебя не останется ничего. Не из чего будет собирать. Ты только попробуй дёрнуться, рискни! И на коленях — вероятнее всего, сломанных — поползёшь к Тенебрис. Будешь умолять её залечить твои раны. Если выживешь, конечно. Ты ведь парень живучий, верно? Страшно хотелось ответить. Призвать дурман-дым, шепнуть пару проклятий: «проклятые муки», к примеру, или хотя бы «наказание болью»… Лишь бы Вейлин Гонтье навсегда закрыл свой поганый рот. Но Антал промолчал и даже не обернулся. Он того не стоил. Уж если быть чудовищем, то точно не из-за командира королевской армии. Не из мести, не из-за злобы. Нет, только не так. Не так, как хочет Тенебрис! Поражало то, что Вейлин не боялся. На прескверного, которого принято одаривать взглядом, полным ужаса и мольбы, этот человек смотрел свысока, как на грязь под ногами. Откуда столько мужества? Неужели не понимает, что любой подобный разговор может закончиться смертью? Причём жестокой и очень болезненной. Или наоборот господин Гонтье был уверен в том, что Антал не осмелится даже просто посмотреть в его сторону косо? Настолько запугал его, заставил опасаться. Говорят, Ашеал Болье того прескверного тоже не боялся. Слабоумие ли? Или всё-таки отвага? Так или иначе, Антал в самом деле не взглянул на Вейлина косо. Вероятно, брось он даже мимолётный взгляд, и командир лежал бы уже в луже собственной крови, давясь кусками внутренностей. А в голове одно: он того не стоит, нет, вовсе не стоит… С этими неспокойными мыслями Антал добрёл-таки до покоев Рамона, постучал и, получив разрешение войти, распахнул двери. И обомлел. Рамон отжимался. Торс его был напряжён, каждая мышца точно окаменела. Руки дрожали, с покрасневшего лица падали капли пота. Из копны золотистых волос, собранных на затылке, выпали несколько прядей. Они подскакивали от каждого его выдоха. И всё бы ничего, да только вот на спине его в эту самую секунду стояла Элейн. Антал угадал, решив, что Рамон собираться будет дольше всех. Принцесса уже была одета, накрашена и причёсана. — Ты как раз вовремя, Антал, — пробубнил Рамон. — Элейн слишком лёгкая. Я почти её не чувствую. Займи-ка её место. — У тебя тело будто в судорогах бьётся! Ты не выдержишь Антала, прекрати выдумывать! — возразила Элейн. — Подумай головой. Тебе незачем себя напрягать настолько сильно! — Когда понадобится, госпожа Дезрозье, я обязательно твоё мнение спрошу. А сейчас слезь и уступи место Анталу. Он обратился к прескверному: — Сколько в тебе веса? Килограмм восемьдесят? Ерунда! Когда-то я без труда выдерживал Элейн и Бартоломью одновременно! Элейн тем временем послушно спустилась на пол и, усаживаясь в кресло, сказала: — Подумать только, а ведь когда-то я оттаскала тебя за волосы так сильно, что ты разревелся и неделю со мной не разговаривал. А теперь молодой господин Беланже — сильнейший человек в Эрхейсе! Рамон прервал свою тренировку ради того, чтобы взглянуть на Элейн возмущённо, а потом тут же продолжил, фыркнув: — Знаешь что? Мне воспитание не позволяет женщинам отвечать! Конечно, я позволил тебе почувствовать себя сильной тогда. Позволил самоутвердиться за свой счёт. Ведь ты всё-таки принцесса. Девочка. Так что не благодари. Он вдруг с тем же возмущением прикрикнул: — И не ревел я! Просто в глаза что-то попало. Ты ведь меня тогда едва по ковру лицом не протащила. Элейн расхохоталась, а Антал, всё ещё не понимая, что и для чего делает, встал Рамону на спину, и тот продолжил отжиматься. Однако теперь не так резво. Руки его задрожали сильнее, счёт замедлился. Он даже замолчал, что удивительно! А мог бы и дальше хвастливо распаляться. По всей видимости, ему всё-таки стало тяжело. Антал понимал, что Рамон лучше язык себе откусит, чем скажет, что устал и больше не может, потому слез сам. А благословлённый тем временем возразил лишь для виду, хотя на деле едва смог восстановить дыхание. Он поднялся на ноги, утирая со лба пот, сказав: — Я должен вернуть свою форму. Исхудал, стал слишком… «Слаб». Слово, которое Рамон не мог себе позволить. Оно так и застыло на губах, не было услышано окружающими. — Да как-то не до тренировок тебе было, — сказал Антал торопливо. — Наверстаешь, я не сомневаюсь! — Конечно, — кивнул Рамон, накидывая на плечо халат. — Сомневаться во мне — было бы самой большой ошибкой, Антал. А теперь мне нужна ванная. — Мы опаздываем, — напомнил Антал тактично. Рамон, заходя в ванную комнату, ответил пренебрежительно: — Для них честь ожидать нас, Антал. Без нас торги не начнут. Знают же прекрасно, сколько денег сегодня собираемся там оставить. Когда Рамон скрылся за дверью, прескверный спросил у Элейн: — Мы действительно собираемся платить за козлёнка, который и без того по праву принадлежит благословлённым? Почему бы вам не воспользоваться властью и не забрать его? Принцесса, закинув ногу на ногу, улыбнулась: — Конечно, козлёнка никто покупать не собирается. Его мы вежливо попросим отдать. И они отдадут, стиснув зубы. Однако для соблюдения формальностей и для того, чтобы показать своё снисхождение, мы купим что-нибудь. Нам необходимо побеседовать с Брице Фонтанель. Многое ему разъяснить. Так или иначе, связь с ним полезна. К тому же, он всё ещё оказывает неплохое влияние на экономику. Рамон умеет убеждать. Он даст понять, что лучше с нашими семьями не ссориться. — Чем, кроме значительного влияния на экономику, полезна связь с семьёй Фонтанель? — К ним прислушиваются. Семья влиятельная. Свою власть Брице Фонтанель — единственный наследник — сохранил даже несмотря на преступления его отца. У него глаза и уши по всему Эрхейсу. И будет куда лучше, если такой человек останется на стороне короны. Тем более сейчас, когда королевство в упадке. Антал с пониманием кивнул. Он видел, что Элейн начала мыслить стратегически, как королева. Она готовилась принять свою судьбу и занять трон. Даже взгляд её изменился вдруг — сделался тяжёлым, уверенным. И раньше принцесса не боялась глаза отводить, смутить её было трудно, но теперь казалось, будто, лишь взглянув, она могла поранить. Однако на Антала она по-прежнему смотрела иначе. С нежностью и теплом. Прескверный всё рассматривал Элейн. Не заметил, как увлёкся. Но на сей раз себя не одёрнул и, подойдя чуть ближе, наклонил голову и произнёс ей на ухо: — Я восхищён тобой. Поистине ты способна с ума свести. Принцесса мягко улыбнулась, подняв глаза. Взгляды их встретились. — Будешь так смотреть, и я утону. Элейн усмехнулась: — Как много внимания, господин Бонхомме. Приятно удивлена. — Мне остановиться? Она пожала плечами неопределённо: — А это ты уже сам решай. Антал подумал вдруг о том, что о Тенебрис почти не вспоминал. Не до богини было, да и сердце не ёкает уже от её имени. Однако, конечно, просто выбросить её из жизни не получится. Она не уйдёт сама, даже если прогнать. Не оставит в покое, будет преследовать. Связь эту разорвать невероятно сложно. И возможно ли вообще? Антал надеялся, что да. Хотелось в это верить, и всё же прескверный не позволял себе строить иллюзии. Он прекрасно осознавал то, как долго зависел от Тенебрис, а она — от него. Подобные отношения навсегда оставляют в душе и на сердце свой болезненный отпечаток. Шрам, если быть точнее. И должно случиться чудо, чтобы суметь от него избавиться. Любил ли Антал Тенебрис сейчас? Наверное. Как любят прошлое за важные моменты, как любят воспоминания, за которые цепляются. Он её не выносил, но почему-то делалось больно от мысли, что она исчезнет. Но самое главное, что прескверный для себя понял: в боли этой невыносимой и страшной — освобождение. Рано или поздно через это придётся пройти. Мужественно, гордо. Или наоборот: катаясь в истерике по полу и завывая. Неважно! Главное, отпустить. И чем больше Антал смотрел на Элейн, тем сильнее в своём решении утверждался. — Ответишь на вопрос? — спросила вдруг принцесса, коснувшись его руки. — Конечно. — Каковая твоя цель? Чего ты хочешь добиться, помогая нам и идя наперекор воле богини? — Элейн поджала губы и отвела взгляд на мгновение, а потом добавила: — Я до сих пор не до конца понимаю природу ваших с ней отношений. Антал усмехнулся: — Я обязательно отвечу. Но в таком случае, и мне позволь нагло поинтересоваться: ты спрашиваешь как женщина или как благословлённая? Твой вопрос может иметь разные оттенки. — Если считаешь, что я тебя подозреваю в чём-то как прескверного, то ошибаешься. Я доверяю тебе. И мне просто интересно знать… — Выходит, спрашиваешь как женщина. Я почти уличил тебя в ревности, госпожа? Антал лишь пытался пошутить, но на лице Элейн не появилось и тени улыбки. Она в свою очередь серьёзно ответила: — Я жду ответ. — Тенебрис была моей женщиной, а я — её мужчиной. Вот какова природа наших с ней отношений. Но это в прошлом. Мне не хотелось бы забивать тебе этим голову, Элейн, но ты, несомненно, ждала честный ответ. А что касается моей цели… Я хочу свободы. Услышав последние слова, принцесса нахмурилась, не понимая. Конечно, ей не понять этого до конца! Она знает о связи прескверных с Тенебрис, но не осознаёт и никогда не сможет прочувствовать, что это такое на самом деле. Возможно, до сегодняшнего дня она и не задумывалась о том, что Антал — пленник. И отсутствие кандалов на руках сего факта не меняет. Он в клетке, состоящей целиком и полностью из влияния и неоспоримой власти богини. Его разум, воля и чувства по праву принадлежат ей. И Элейн не думала даже о том, через что приходится проходить Анталу изо дня в день, чтобы их у Тенебрис отвоевать. Чтобы оставаться… собой. Человеком. Антал продолжил, почти озвучив мысли принцессы: — Я хочу полностью избавиться от какого-либо влияния Тенебрис. Хочу принадлежать только самому себе и не бояться стать в одночасье чудовищем. Несомненно, я останусь прескверным — скверну из жил моих не вытащить, проклятие не искоренить. Но я мечтаю, несмотря на это, остаться человеком. Поэтому помогаю вам. Тем самым я иду против воли Тенебрис. И… честно говоря, сам хочу помочь. Я понимаю, насколько важен Сальваторе. Я ведь ему молился, Элейн. Она вспомнила вдруг маленький алтарь у Антала дома и закивала, а потом выпалила: — Ты должен с ним поговорить. Ты — единственный прескверный, которого Сальваторе наказал выслушать. Он не позволил нам, благословлённым, тебе вредить без серьёзной причины. Ты важен для него. И, быть может, в диалоге с ним ты найдёшь то, что ищешь. Потому его необходимо вернуть. Наши цели совпали. Антал кивнул, соглашаясь. Ему хотелось продолжить этот разговор, но из ванной комнаты показался Рамон. Одетый в один только запахнутый халат, он вытирал волосы полотенцем, направляясь к туалетному столику. Благоухал благословлённый, казалось, всеми на свете ароматными маслами. На пальцы тут же нацепил излюбленные перстни, на шею — цепочку. Да, Рамона было очень много. Входя в комнату, он тут же занимал собой всё пространство — своим запахом, голосом и манерами. — Только волосы в порядок приведу и едем, — объявил он. Минул ещё час. И они наконец забрались в экипаж, отправившись к усадьбе Фонтанель. Экипаж прибыл. Ещё на подъезде были слышны музыка и многочисленные голоса людей. Они смеялись, делились новостями и сплетнями, в целом наслаждались вечером в ожидании торгов и банкета. Антал ощутил дискомфорт, окинув гостей взглядом. Погружаться в их поток не хотелось. Все они, как оказалось, похожи на тех, предыдущих. Которые в земле покоятся, убитые. Такие же разодетые, богатые все, как один… аристократия, в общем. Постоянная и неизменная. А ещё поражал тот факт, что сегодня Антал войдёт внутрь как гость, через главный вход. Перед ним распахнут двери, впустят в огромный бальный зал, залитый кровью и заваленный бездыханными телами… Нет! Прескверный тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не будет там никакой крови. Её отмыли, а трупы закопали. И не время, в конце концов, придаваться воспоминаниям! Тем более таким болезненным. — Тебе тяжело тут находиться, верно? — поинтересовалась Элейн. — Как преступнику или жертве? — А ты сам как чувствуешь? — Я бы вообще не хотел что-либо чувствовать этим вечером. Но это ерунда, Элейн. Пойдём. Он вышел сам и помог спуститься принцессе. Следом за ней из экипажа выглянул и Рамон. Втроём они направились к дверям, миновав привратников и других гостей. А перед тем, как войти внутрь, Элейн вдруг взяла Антала под руку, заявив: — Все будут смотреть на нас. Я хочу, чтобы они знали — ты с нами. Рамон поравнялся с ними двумя, и все трое вошли. Остаться незамеченными не удалось бы в любом случае. О прибытии господ тут же объявили на весь бальный зал. — Госпожа Дезрозье и господин Беланже! Шагали благословлённые с гордо поднятой головой, не оборачиваясь. А вот Антал головы не задирал и нервно озирался по сторонам, одаривая каждого затравленным, колючим взглядом. Он по привычке натянул на себя защитную личину злодея, приближаться к которому не стоило. Про себя Антал отметил, что музыканты остались на том же месте. Да и столы, ломящиеся от закусок и выпивки, стояли так же, как пять лет назад. Многое изменилось, но что-то осталось прежним. И вновь на банкет заявился прескверный. Он прислушивался, цеплялся за обрывки фраз окружающих. Женщины перешёптывались, попутно кланяясь проходящим мимо благословлённым: — Ой, взгляни, как красива принцесса! — Мой взгляд прикован лишь к господину Беланже. Но кто это с ними? Лицо знакомо, но вспомнить никак не могу! Тоже красив и статен. Неужели избранник принцессы? Гляди, как она за руку его держит! Ответил им мужчина, презрительно шипя: — Прескверный это! Тот самый, помните? Небезызвестный сын господина Болье! Женщины ахнули, прикрыв рты руками: — В самом деле?! Но кто же его сюда пустил? Он ведь опасен! — Говорят, он испытание болью прошёл. Выжил. Наказание своё принял. Вот по землям Эрхейса и разгуливает теперь со спокойной душой. Но я считаю, что его убить надо было, а не выпускать на волю. Не заслужил он прощения! Слишком уж милостив бог наш и король, несущий волю его! Антала подобные разговоры ничуть не задевали. Может, раздражали самую малость, но ответить грубо и отстоять себя желания не возникло. Незачем на такую ерунду реагировать. Пускай себе шепчутся, паразиты! Слова аристократии сродни залежавшемуся на дне корзины помидору — такие же гнилые, невкусные и бесполезные. Прескверный не слушал больше. Постарался переключить внимание на музыку. В это момент к ним навстречу вышел мужчина. На вид ему было лет тридцать с небольшим. Мужественное, ухоженное лицо без единого намёка на щетину, приглаженные светлые волосы, дорогой костюм и взгляд, полный ненависти, направленный на одного только Антала. То был Брице Фонтанель — сын человека, которого Антал убил. Он подошёл, поклонился низко, выказывая уважение принцессе и Рамону, после чего заговорил: — Госпожа Дезрозье, господин Беланже! Я рад видеть вас у себя в гостях. Честно говоря, и не надеялся, что вы придёте. И пришли не одни… Он испытующе глянул на Антала. Уголок губ нервно дёрнулся. — С прескверным, да, — ответил Антал, вскинув голову и сощурив глаза. — Вас не ждали и не приглашали. Как и пять лет назад. — Да, и это не помешало мне войти. Как и пять лет назад. Элейн незаметно сжала руку Антала, призывая тем самым замолчать. Она поспешила вмешаться в разговор: — Брице, господин Бонхомме с нами. Я считала, нашим друзьями официальное приглашение не требуется. Господин Фонтанель вскинулся и фыркнул, нервно поправляя воротник рубашки: — А давно ли благословлённые с прескверными дружбу начали водить? В разговор вступил Рамон. Он подался вперёд бесцеремонно и даже угрожающе: — А давно ли благословлённым нужно перед тобой отчитываться, Брице? Не дерзи. Сегодня нам предстоит с тобой кое-что обсудить. И после разговора желание скалиться и огрызаться у тебя поубавится. Тот не нашёл в себе смелости перечить Рамону и, натянув на лицо фальшивую улыбку, ответил лишь: — Прошу прощения. О чём вы хотели поговорить? Можем обсудить все вопросы до начала торгов? — Да, — отозвалась Элейн. — На это мы и рассчитывали. — Тогда прошу вас пройти в мой кабинет. Принцесса вышла вперёд, шагая рядом с хозяином усадьбы. Антал заметил, как Брице положил вдруг руку ей на талию и чуть придвинул к себе, о чём-то шепча на ухо. Конечно, они давние знакомые. Конечно, ничего этот жест не значил. Однако руку господину Фонтанелю захотелось сломать. И, будто подливая масло в огонь, Рамон тихо произнёс: — Он сейчас в Элейн вцепится, как клещ. Не сомневаюсь, Брице уже в курсе смерти Бартоломью. Следовательно, Элейн — официальная наследница трона. Незамужняя. Он такой возможности не упустит и весь вечер будет её очаровывать. В целом, ничего нового. На каждом подобном вечере нас кто-то пытается очаровать. На лице Антала заиграли желваки. Ревность, которая раньше казалась неуместной и почти неощутимой, сделалась удушающей, жгучей. Она выместила в миг все остальные чувства. — Антал, прекрати так смотреть на Брице. Ты пугаешь людей. — Это проблема людей, — прорычал он в ответ. — Как хочу так и смотрю. Рамон чуть встал на носочки, заговорив ещё тише: — Я знаю, что находиться тут невыносимо. Тем более тебе. И не то чтобы я в тебе сомневался, но если накатывает, мы можем выйти на воздух. Для окружающих ты — самый опасный человек. И лучше бы нам их внимание не привлекать. Антал понял, что пугает не только людей, но и самого Рамона. И выдохнул, прикрыв глаза. — Прости, если тебя это задело. Я не хотел обижать, — добавил благословлённый. — Но когда ты так смотришь, даже у меня мурашки по коже бегут. — Всё в порядке. Я не в обиде. — Ты лучше смотри в оба. Мы предполагали, что другой прескверный может быть тут. Рамон сжал плечо Антала в знак поддержки, и они пошли в кабинет Брице молча.

***

В эту самую секунду, затерявшись в толпе и ведя праздные беседы, за ними наблюдала Евадне Реверди. Она держала в руке фужер с напитком и по обыкновению своему приветливо улыбалась, шутила, смеялась. Аристократка была осторожна и тоже старалась не привлекать к себе лишнее внимание. Она была просто гостьей, замечательно проводящей вечер в компании знакомых. Расслабиться, правда, не получалось, ведь где-то тут, совсем поблизости, мог быть тот человек, волю которого ей необходимо исполнить. Евадне сомневалась. Но таким же сильным, как сомнения, был и страх. И вина. Сегодня ей предстояло пойти наперекор благословлённым и, несомненно, самому богу. — Госпожа Реверди, как проводите вечер? — поинтересовался кто-то. Аристократка тут же вновь натянула ослепительную улыбку и ответила беззаботно: — Чудесно! Еда и напитки — восхитительные, а музыка!.. Жду начала танцев с нетерпением. Евадне обернулась и не увидела благословлённых. Они ушли, но скоро должны были вернуться.

***

Оказавшись в кабинете Брице, Антал остался стоять у двери. Элейн и Рамон же прошли и сели в кресла. Хозяин усадьбы, опершись на стол, нервно закурил. Тянуть было ни к чему, потому Рамон начал говорить: — Почему козлёнка нам не отдал? Знал же, что должен был его во дворец доставить. — Прошу прощения за наглость, — Брице выдохнул едкий дым. — Но ответьте и вы на мой вопрос. Почему наш мёртвый принц всё ещё не исцелён и не похоронен? Почему он по-прежнему в театре? Это как минимум странно. Ещё я слышал, что из Дворца Дезрозье разбежались все придворные и слуги. Даже советник! Что происходит? Я имею право знать не как доверенное лицо, а как житель нашего королевства! Он указал на Антала, но даже на него не взглянул: — Ещё и этот… с вами здесь. Вы привели ко мне убийцу моих родителей. — «Этот» в ту ночь убивал не столько ваших родителей, господин Фонтанель, сколько детоубийц. Вам ли не знать? — ответил Антал дерзко, одарив Брице высокомерным взглядом. — Я не собираюсь ваши оправдания слушать. — О, оправдываться я и не подумал бы. Не перед вами точно. Просто хотел напомнить, кем являлись убитые, и дать понять, что не позволю говорить о себе в столь пренебрежительном тоне. По крайней мере, пока я здесь. Элейн вдруг с силой ударила по столу, заставляя всех замолчать, а потом отчеканила твёрдо: — Мы не за этим сюда пришли. Ты, Брице, для простого жителя королевства и без того знаешь слишком много. И, мне кажется, ты забылся. Как смеешь нас допрашивать? Ушёл от ответа на поставленный вопрос, так ещё и требуешь что-то? Я такого тона не потерплю. Брице вновь вскинулся, нервно поправляя воротник. А после, медленно выдохнув и стиснув зубы, процедил: — Я не пытался оскорбить. Лишь желаю знать… — Отвечай на вопрос! — повысил голос Рамон. — Раз известно тебе о смерти Бартоломью, то должен понимать, что перед тобой будущая королева! Многое Брице хотелось бы сказать. И многое он проглотил, сдержав свои порывы. — Для начала… Для начала я хотел бы выразить глубокое сочувствие, — он прочистил горло. — По поводу смерти принца. Искренне. Бартоломью пять лет назад, когда велось расследование, был на моей стороне. То, что с меня сняты подозрения о причастности к преступлениям моего отца, — его заслуга. И я до конца жизни буду ему благодарен. Он был бы прекрасным королём. И для меня лично его смерть — тоже утрата. С этого надо было начать. Простите мне мою дерзость. Элейн кивнула. Брице продолжил: — А что касается козлёнка… Да, я хотел его продать. Но передумал в последний момент. — Прямо-таки в последний момент? Это когда мы в двери твоего дома вошли? — съязвил Рамон, закидывая ногу на ногу. — Когда мне донесли, что он — не просто какой-то там артефакт, а частица души Пресвятого Сальваторе. Он снят с торгов. Я пытался связаться с вами, чтобы отдать его. Посылал письмо во Дворец Дезрозье, но ответа не получил. — Доказательства есть? — осведомилась Элейн. Брице обошёл свой стол, заглянул в ящик и вытащил стопку бумаг, после чего протянул их принцессе. — В них указано, что я изменил список ценностей несколько дней назад. Там же моя печать и подпись. Да, их можно подделать, но, если не верите мне, спросите о письме у короля. Элейн насторожил тот факт, что ответа от отца не было. Если бы он получил письмо, то обязательно сообщил бы ей. Но Нерон молчал. Это странно. И… пугает. — В любом случае, козлёнок у меня. Вы можете забрать его в любой момент. Элейн кивнула и отложила бумаги, после чего ответила: — Мы поучаствуем в торгах. Побудем тут ещё какое-то время. — Хочу знать: меня ждёт какое-то наказание? За то, что не отдал козлёнка сразу. — Нет. Я узнаю о письме у отца, но сейчас я тебе поверю, — ответила принцесса, вздохнув. — Умолчать о козлёнке — твоя ошибка, которую ты, надеюсь, понял. Я жду преданности, Брице. Как будущая королева. Не хочу портить с тобой отношения. Надеюсь, ты тоже. Он закивал: — Конечно. В знак снисходительности подаришь мне танец, госпожа Дезрозье? Когда-то мы танцевали на каждом подобном вечере. — Если будет настроение на танцы, Брице. А теперь мы пойдём в бальный зал. Принцесса и Рамон встали и вместе с Анталом вышли. Рамон, расслабившись, объявил: — Я планирую напиться. Захотите найти, знайте: я где-нибудь в компании по меньшей мере десяти девиц. Флиртую и заставляю их краснеть. Хорошего вечера. Он ускорился и вскоре растворился в толпе тех самых девиц. Те охотно облепили молодого господина Беланже, и каждая старалась завоевать его внимание. Никто не сказал ни слова против. Элейн лишь глянула ему вслед с грустью и вздохнула, обхватив себя руками. — Ему очень больно, — сказала она. Антал кивнул, опустив взгляд. Эней тоже напивался, когда Рамон был проклят «забвением». Племянник был похож на своего дядю даже сильнее, чем на мать. Вот и собирался напиться, глуша тем самым чувства. Всё-таки боль утраты каждый проживал по-своему. — Бартоломью был ему как брат. Семья. Я даже ревновала в детстве. Антал улыбнулся: — После ваших рассказов мне кажется, что и я его хорошо знал. — Только о нём и болтаем, да? — Элейн постаралась незаметно утереть подступившие слёзы. — Нам действительно не хватает его. Кажется, будь он тут, с нами, всё встало бы на свои места. Всё тотчас же стало бы хорошо. Ему стоило только сказать: всё будет хорошо. Знаешь, и мы всегда верили ему. Антал обнял принцессу, прошептав: — Говори о нём столько, сколько требуется. Пока не отпустишь, пока не перестанет болеть. Ты только не молчи. А я буду слушать очень внимательно и узнавать Бартоломью лучше. — Невыносимо думать, что он в свою очередь тебя так и не узнает. Мне бы так хотелось ему рассказать о тебе, познакомить… Хотелось бы, чтобы он порадовался, узнав… что я обрела тебя. Антал вновь усмехнулся: — Так себе знакомство — с прескверным, который пять лет назад с ним в схватку вступил! Он бы запретил тебе со мной даже просто говорить. А Элейн, пусть и хихикнула сквозь слёзы, всё же ответила серьёзно: — Бартоломью видел в людях только хорошее. И тебя разглядел бы быстро. Я этому у него научилась. Она всхлипнула: — Несправедливо. Почему он? Бартоломью не заслужил такого! Но именно с ним поступили столь безобразным и жестоким образом. Даже умереть не дали! — Ты ведь сама понимаешь. Потому что, будь он тут, всё встало бы на свои места. Бартоломью был страшен своим ослепительным светом, так ведь? Элейн закивала, а потом скуксилась, точно дитя, и спрятала лицо в ладонях, уткнувшись в грудь Антала. В этот момент к ним вновь подошёл Брице и обратился к Элейн обеспокоенно: — Госпожа, что случилось?! Принцесса тут же утёрла слёзы и заверила: — Уже ничего. Ты что-то хотел? — Хотел пригласить на танец. — Прости, Брице, но настроение на танцы не появилось. Он внимательно осмотрел её, не оставив и Антала без презрительного взгляда. — Ты уверена? Этот прескверный… не обидел тебя? Пойми правильно, из моего кабинета ты выходила в бодром расположении духа, а сейчас вдруг слёзы льёшь. — Брице, я ни с кем не чувствую себя в большей безопасности, чем с «этим прескверным». Я всё сказала. — Можно тебя на минуту? Элейн вздохнула, явно не желая общаться, однако всё же согласилась. Она чуть отошла от Антала — недалеко, чтобы он тоже мог слышать. Брице, вновь обвив талию принцессы, заговорил, едва не дыша ей в висок: — Скажи, Элейн, он твой кавалер? Сопровождает тебя… как мужчина? — А тебе какое дело? — Не понимаю отказа потанцевать. Я знаю, мы с тобой на плохой ноте разошлись тогда… Но прошло столько времени! — Ты не понимаешь простое слово «нет»? — Хочу быть настойчивым. Антала сложившаяся ситуация начала выводить из себя. Он встал рядом с Элейн и, посмотрев на Брице испепеляюще, процедил: — А настаивать не нужно. Госпожа сказала «нет». Оставьте её в покое. — А то что? Перебьёшь тут всех, как пять лет назад? — Ни в коем случае. Я лишь ударю тебя, как мужчина мужчину. Боялся Брице Антала не как мужчину, а как прескверного. Вероятно, потому угрозы подействовали. Аристократ отпустил Элейн и отступил, развернулся и молча ушёл, поправляя свой несчастный воротник. — Выйдем на воздух? — предложил Антал. — До начала торгов ещё есть время. И Элейн согласилась.

***

Евадне наблюдала за господином Бонхомме и госпожой Дезрозье, нервно теребя бусы. Почему-то не могла оторвать от них глаз, всё размышляя над тем, что должна была сделать. Они — хорошие люди. Предать их для Евадне сродни преступлению. Пусть они вовсе никакие не друзья, и даже знакомыми их назвать трудно, всё же душу что-то тяготило. И всё же она должна! Должна этого несчастного козлёнка забрать, выкрасть и унести. И неважно, что с торгов его внезапно сняли. Как угодно! Иначе умрёт. Объявили танцы. Евадне ждала этого, потому что многие обязательно пойдут танцевать, и ей будет проще улизнуть из бального зала, чтобы в хранилище пробраться. Аристократка уже собиралась уйти. Поставила фужер на стол, настроилась решительно. Как вдруг её окликнули: — Госпожа Реверди, вы не хотите потанцевать? Она собиралась было уже отказаться, но, когда обернулась, увидела самого господина Беланже. Он стоял совсем близко, протягивая руку, пока другие девушки одаривали Евадне завистливыми взглядами. Евадне, задрожав и растерявшись, промямлила: — Я?.. Рамон кивнул, очаровательно улыбнувшись: — Вы. — А… почему я? — Увидел вас в толпе людей, но выглядели вы, однако, одиноко. К тому же, я восхищён вашим нарядом! И моим. А его, прошу заметить, сшили и продали мне именно вы. Она сомневалась лишь мгновение, топталась на месте неловко. Хотя на самом деле всё для себя вдруг решила. И выбрала то, к чему лежало сердце. То, что станет её погибелью. Евадне прошиб холодный пот. Однако на лице засияла искренняя и живая улыбка. Аристократка протянула руку Рамону, согласившись на танец. Он повёл её в самый центр, чтобы точно не остаться без внимания. После чего положил руку на талию, в другую руку вложил ладонь Евадне и повёл. — Для меня честь танцевать с вами, господин Беланже, — скромно пролепетала госпожа Реверди. Она смотрела только на него и думала, что никого красивее в жизни не видела. Размышляла над тем, что не могла об этом танце и мечтать! Самый завидный жених в королевстве обратил на неё внимание этим вечером, захотел провести с ней время… И Евадне собиралась в этом моменте раствориться. Чтобы запомнить лицо господина Беланже, его чарующий голос, аромат, мягкие и осторожные прикосновения. Потому что ей хотелось помнить лишь это перед смертью. — О, поверьте, это взаимно. Вы ослепительно красивы, и пусть все вокруг мне завидуют! Они, не сомневайтесь, локти кусают из-за того, что не успели украсть вас для танцев. Евадне смущённо хихикнула и, сама того не заметив, прильнула к Рамону. Тот оказался не против, продолжая вести в танце. Он правда смотрел на неё восхищённо. Искренне. Евадне не знала, в самом деле ли понравилась самому Рамону Беланже, но была счастлива. Так, как никогда. Ей захотелось плакать, однако слёзы испугались очередной улыбки и ушли. Аристократка вспомнила, как вчера говорила с благословлёнными и Анталом. Вспомнила о том, как он интересовался о её здоровье, как принцесса вновь хвалила её платья, и как Рамон смотрел очень внимательно, обаятельно улыбаясь. Он спросил, пойдёт ли Евадне на аукцион, будет ли присутствовать на банкете. Ведь уже тогда хотел потанцевать с ней. А Евадне ответила ему «да», но посчитала этот разговор лишь праздной беседой. А Рамон Беланже в самом деле нашёл её тут и позвал танцевать. — Почаще улыбайтесь. Вы согреваете меня своей улыбкой, — произнёс он. И Евадне вновь улыбнулась. — Подарите мне ещё пару танцев? Или, быть может, все? У аристократки побежали по коже мурашки. Она ответила неохотно, лишь ради приличия: — Должно быть, тут много других девушек, жаждущих вашего внимания. Я не могу украсть вас на всю ночь! — Я бы танцевал с другими, если бы того желал. Неужели в самом деле понравилась? Евадне очень бы этого хотелось. А что, если бы Рамон Беланже позвал её на ужин? Что, если бы захотел узнать получше? Это невозможно. Укради она козлёнка или нет — путь один. Признаться в том, что она планировала сделать, Евадне так и не смогла. Не захотела омрачать вечер, побоялась увидеть в глазах Рамона разочарование. А ей очень хотелось, чтобы он продолжал смотреть вот так — восхищённо, как на самую красивую девушку на свете. И Евадне Реверди планировала подарить ему все танцы. Пока ноги не устанут и не откажут держать, пока не наступит рассвет, пока она всё ещё жива.

***

Антал и Элейн вышли на террасу. Тут никого не оказалось. Лишь ветер, мрак и мерцающие где-то в вышине звёзды. Вечер был поистине красивым, но холодным. Осень радовала отсутствием дождей, но не теплом. И Антал прижал принцессу к себе, обхватив рукой плечи, чтобы согревать. Плакать она перестала и теперь смотрела вдаль, чуть дрожа. Думала о чём-то напряжённо и устало. А потом вдруг произнесла: — Знаешь, с тобой я бы потанцевала. Музыка была слышна и тут, потому Антал, не раздумывая, протянул ей руку. Он улыбнулся и сказал: — О большем я и не посмел бы просить. Элейн охотно подалась в его объятия, и вдвоём они закружились в танце. Сначала неловко, а потом всё увереннее и увереннее. Смотрели друг на друга неотрывно. — Если Брице нас увидит, он точно разорвёт со мной любые отношения, — сказала она. — От обиды и злости лопнет. — Не думай о нём. — А я и не думаю. Не могу думать о других мужчинах рядом с тобой. Я… Антал обомлел от неожиданности. «Я люблю тебя» так и не сорвалось с губ принцессы. Слова эти были громкими, всепоглощающими. Они рушили барьеры и меняли абсолютно всё. Элейн, пусть и не сказала вслух, но дала понять, что не рассматривает других, что чувства её, какими бы они ни были, — только для Антала. Однако погрузиться в них принцесса боялась. Ведь любить прескверного — всё равно что по тонкому льду ходить. Потому, вероятно, она спрашивала об их с Тенебрис отношениях. Вдруг он уйдёт, когда та позовёт? Вдруг по воле её вычеркнет Элейн из жизни? Антал это понимал и на её месте, несомненно, тоже боялся бы. Но для себя он давно решил, что подобного не случится. Ведь Элейн — важнее всего. — У меня зарёванное лицо, да? — вдруг спросила она, смущённая собственной откровенностью. — Вовсе нет! — заверил Антал, смеясь. — А какое у меня лицо? Принцесса, очевидно, ждала комплимент. И Антал как раз собирался его сделать. Он поднял взгляд к небу, желая для этого вдохновиться звёздами, а когда опустил, лишился дара речи. Потому что увидел её лицо, а не Тенебрис. И оно не исчезло. Не появилось на миг, чтобы тут же ускользнуть. Нет! Перед ним было настоящее лицо Элейн. Ноги едва не подкосились. Теперь он видел её всю. И будто заново знакомился. И влюблялся, как мальчишка в незнакомку с первого взгляда. — Лицо у тебя… восхитительное, Элейн, — произнёс Антал, с трудом подбирая слова. — Глаза — сапфиры… Губы — бархатные лепестки… Он не удержался и с нежностью обхватил его руками, рассматривая внимательнее. Элейн этого будто даже не заметила и, усмехнувшись, сказала: — Да у меня, наверное, глаза опухли и покраснели! Как друг решил меня утешить? — Не друг ведь. Она нахмурилась: — Почему это? — Не друг, Элейн. Уже нет. Прескверный подался вперёд, успев уловить горячий и резкий выдох принцессы. Она не ожидала этого, но охотно поддалась. Губы их сомкнулись жадно, неистово. Элейн обвила руками шею Антала, а тот прижал её к себе сильнее, крепче, боясь отпустить. Он не спрашивал разрешения, а брал. С нежностью и нетерпением. Языки сплелись воедино, тела пробило жаром. Чувства вспыхнули новыми цветами и оттенками. Эйфория, страсть, желание… Любовь? Антал оторвался от Элейн неохотно, чтобы ещё раз взглянуть на её лицо. Да, оно не изменилось. Осталось прежним, настоящим. Принадлежащим только ей, а не Тенебрис. Прескверный впервые видел не богиню, а ту, кого от него так настойчиво и отчаянно прятали! И насмотреться на принцессу никак не получалось. Глаза — большие, выразительные и синие — сияли, с красных пухлых губ срывались обжигающие выдохи, на мягких бархатных щеках проступил румянец. Элейн была произведением искусства. Самой яркой звездой, самым прекрасным цветком. Какими красками она написана? Чьей мастерской рукой? Принцесса тоже вглядывалась в Антала. Она поглощала его глазами, гладя по щекам. Этот момент был ценен для неё так же, как и для прескверного. — Ты не уйдёшь? Не покинешь меня? Антал абсолютно серьёзно ответил: — Не уйду. — Ты очень важен для меня! Я… я… — Я люблю тебя. Элейн вздрогнула, широко распахнув глаза. — Я просто хочу, чтобы ты знала об этом. Не торопись отвечать, если не готова. — Антал мягко приложил ладонь к её груди: — Что бы ни происходило в твоём сердце, я это приму. Как ты приняла меня. И она не ответила. Не решилась. Но Антала это ни капли не задело, ведь слова и не были нужны. Он прочитал всё в её глазах. Вдвоём они стояли молча ещё какое-то время. Каждый думал о своём. Антал, к примеру, размышлял над тем, какое облегчение испытал, произнеся наконец своё признание вслух. В нём чувствовалась свобода. Никто не заткнул ему рот и не сдавил шею. Он сказал то, что сам захотел. Озвучил то, что принадлежало лишь ему. И чувствует он по-настоящему, не по указке. Прескверный не знал, только ли в Элейн дело, но считал её даром. В ней — освобождение, а сказанные слова — не бремя. По крайней мере, для него. Но о чём думала принцесса? Она по-прежнему молчала, вглядываясь вдаль. Лицо её сделалось непроницаемым, абсолютно спокойным. Анталу никак не удавалось понять, что она чувствовала сейчас. Не думает ли, что всё зашло слишком далеко? Или, быть может, испугалась? Так или иначе, разобраться с этим предстояло ей самой. — Скажи, почему ты с самого начала не относилась ко мне пренебрежительно? Почему позволила мне стать для тебя близким? Она пожала плечами: — Наверное, всё дело в Сальваторе. Его наказ о том, чтобы мы не трогали тебя, уже казался странным и необычным. Мне хотелось приглядеться к тебе получше. Буду честна, тогда я видела выгоду в наших отношениях. Мне казалось, что лучше с тобой дружить, нежели быть врагами. К тому же, силы наши иссякали. — Ты хотела меня использовать. Из-за Бартоломью и всей сложившейся ситуации. Зная о том, что один из козлят — в могиле Вогана, хотела меня за ним отправить. Элейн стыдливо опустила глаза: — Да. Тогда хотела. Но очень быстро поняла, что не играю. Я в самом деле начала привязываться. Клянусь, Антал, ты не средство достижения цели. Только не для меня! И о том, чтобы отправить тебя в могилу Вогана, не может идти и речи! Должно быть, это та самая правда, которая, по словам Тенебрис, должна была Антала уничтожить. Богиня с самого начала была уверена, что его используют. Но она, привыкшая равнять всех под себя, не предугадала того, во что это в итоге выльется. — Сказанное мною — чистая правда. Я искренен, Элейн. Я правда… тебя люблю. Но любые решения, несмотря ни на что, буду принимать сам. Даже те, что касаются могилы Вогана. Она взглянула на Антала беспокойно и понизила голос: — Пожалуйста. Я прошу тебя. Не спускайся туда. Мы найдём иной способ достать козлёнка. — Без вас, благословлённых, у меня в любом случае не выйдет. — Пообещай! — воскликнула Элейн, обхватив его лицо. — Прошу! Но не успел Антал ничего ответить, как раздался голос Рамона: — Вот вы где! Я уже обыскался. Торги начинаются. Пойдёмте, выберем какую-нибудь дребедень и поедем домой. Потому что мне, — он, едва стоя на ногах, икнул. — Кажется, плохо. Язык заплетался, тело пошатывало. Как и обещал, Рамон напился. Выглядел, однако, при этом очаровательно: глазки уставшие, волосы чуть растрепались, а на щеке и шее виднелись остатки чьей-то помады. — Когда успел?.. — изумлённо прошептал Антал. Элейн ответила с тяжёлым вздохом: — Залпом пил. Есть у него такая привычка. Никогда не цедит по глоточку. Это у них семейное. — Ну? Я едва стою. Вероятно, упаду сейчас. Просто предупреждаю, — с невинной улыбкой поторопил Рамон. Антал подошёл к нему, позволил на себя опереться, и втроём они вошли внутрь, ожидая начала торгов. Элейн выкупила для виду какой-то шлем и щит. Рамон выбор не одобрил и, поморщившись, заявил: — Я бы вон тот меч выбрал. Какой ещё шлем, Элей? Ты их с роду не носила. — Так это тебе, а не мне. А то клюнешь ещё носом, пока до экипажа идёшь. — А я и не упаду! Антал меня крепко держать будет. Так ведь, Антал? — Да-да, не беспокойся. После официальной части Элейн получила свои шлем, щит и, самое главное, козлёнка. Антал изумился, увидев его. Он никогда этих козлят не видел и даже не думал о том, насколько они необыкновенны. Этот, к примеру, оказался слепым. Глаз у него в принципе не было. Очевидно, конкретно этот олицетворял собой завет «я тебя не вижу». У других, видимо, схожие причуды. У первого нет рта, у второго — ушей. Третий полностью слепой, а вот четвёртый… Вероятно, у него нет сердца, так как последний завет «я тебя не чувствую». Антал тащил Рамона на себе, Элейн — несла в руках козлёнка. Меч и шлем любезно погрузили в экипаж заранее. Когда они уселись-таки, Рамон, засыпая, пробубнил: — А госпожа Евадне Реверди весьма очаровательна! И смех у неё такой звонкий, заливистый. А лицо… лицо красивое, несомненно, но ещё и живое. Улыбка яркая, глаза большие и весёлые. Совсем не как у моей матери — ледяной и молчаливой. А ещё госпожа Реверди умна. Конечно, она умна! Я и не посмотрел бы на глупую. Сегодня Евадне помогла мне забыться. Мы прощались нехотя. А ваш вечер как прошёл, друзья? Антал и Элейн выслушали всё вышесказанное с неловкими улыбками и, переглянувшись с усмешкой, ответили: — О, мы тоже замечательно провели время! — Рад, что ты чувствуешь эмоциональный подъём! И, честно, не ожидал, что именно госпожа Реверди заберёт твоё сердце, Рамон. Тот возразил, нахмурившись: — Нельзя моё сердце забрать! Я лишь могу отдать его по собственному желанию. Но это вообще-то не ваше дело. Когда захочу поделиться — дам знать. Спокойной ночи. И он уснул, только прикрыв глаза. Антал и Элейн тихо хихикали, когда экипаж тронулся. — Смешно им, — буркнул Рамон сквозь сон. — Вы посмотрите. — Спи-спи, мой хороший. — Элейн погладила его по руке. — И вовсе мы не смеялись. Антал тем временем не мог оторвать взгляда от козлёнка, который тоже притих на руках у принцессы. Из-за отсутствия глаз не было ясно, спал он или бодрствовал. Просто лежал неподвижно, и лишь уши подпрыгивали, когда экипаж по ухабам ехал. Поездка прошла без происшествий, в молчании. Втроём они вернулись в усадьбу Беланже. Антал дотащил Рамона до его покоев и уложил спать, а сам вернулся в свои. Он принялся раздеваться — лениво и устало. День оказался насыщенным на события и эмоции. И устоявшаяся в усадьбе тишина была невероятно приятна. В покоях горели свечи. Огоньки едва уловимо подрагивали. За окном разбушевался вдруг ветер. Он бил в окна, угрожающе завывая и пытаясь ворваться внутрь, а потом улетал прочь. По полу потянулся сквозняк. Антал остался в одних только брюках, когда понял, что в покоях стало зябко. Захотелось развести камин. Он подошёл к нему, собираясь положить несколько поленьев, когда двери робко приоткрылись. На пороге стояла Элейн. — Я могу и сегодня поспать у тебя? — спросила она. Антал обернулся через плечо, взглянув на принцессу. В полумраке её лицо казалось ещё красивее. Тени подчёркивали губы, изгиб тонкой шеи… Одета она была в шёлковый чёрный пеньюар вполне себе приличной длины — в пол. Он был запахнут и перевязан поясом. Однако из-под него всё равно соблазнительно выглядывало её стройное бедро. — Конечно, — ответил Антал, не задумываясь. Однако он поймал себя на мысли, что сегодня уже перешёл грань их отношений, дав понять, что рассматривает Элейн вовсе не как подругу. Она же, в свою очередь, не спешила отвечать взаимностью. То есть, отношения остались неопределёнными, подвешенными. И понимала ли Элейн сейчас правильность своих действий? Или чего-то не понимал Антал? — Я собирался развести огонь, — сказал он. Элейн тихо вошла, закрыв двери. Босыми ногами она прошлась по холодному паркету, потом по ковру и оказалась за спиной прескверного. Затем встала на носочки и шепнула ему на ухо проникновенно: — У тебя красивая спина. Тело тут же бросило в жар. Губы её почти коснулись мочки. Антал резко обернулся, заглянув в глаза принцессе. Та стояла прямо перед ним, почти впритык, и смотрела тоже. Сначала взгляд её упёрся в его губы, потом скользнул вниз, по шее и ключицам, а дальше остановился на груди. Вздымалась она, надо сказать, часто. Сердцебиение у прескверного ускорилось. Губы его пересохли. Он прикусил нижнюю, молча впитывая то, как Элейн смотрела. Она желала его. Или Анталу слишком хотелось принять желаемое за действительность? — Так зачем в действительности ты пришла, госпожа? — Не могла о твоём поцелуе забыть, — ответила Элейн тихо. Антал медленно попятился назад и сел в кресло, спросив: — Хочешь его обсудить? Или… — Хочу повторить. А ты… хочешь? — Ты не представляешь, как сильно. Принцесса сделала шаг вперёд, потом неторопливо наклонилась и упёрлась руками в плечи Антала, поймав его губы. Тот ждать не намеревался. Он обхватил лицо Элейн руками и целовал жадно, требовательно. Дыхание сбилось. От нетерпения задрожали руки. А внизу живота растеклось приятное тепло. Принцесса подалась вперёд и села на Антала, стараясь не разрывать поцелуй. Она прижалась к нему, обхватила крепко руками и принялась елозить. В брюках у Антала сделалось тесно. — Не останавливайся, прошу, — простонал он едва слышно. А Элейн и не думала останавливаться. Она оставляла поцелуи всюду: на губах, щеках, шее, ключицах… Она трогала, гладила и извивалась. А Антал теперь будто бы выжидал. Он словно оттягивал момент истинного наслаждения, позволяя Элейн действовать так, как ей хотелось. Он слышал её дыхание. Вкушал аромат кожи. И уже развязывал пояс пеньюара. Под ним принцесса оказалась в одном только белье. Голова Антала отключилась, стоило лишь увидеть её тело. Элейн в этот момент завела руки за спину. Едва слышно щёлкнула застёжка бюстгальтера, а затем он упал на пол. Принцесса развела бёдра шире, чтобы добраться до ширинки прескверного. — Можно? — спросила она, посмотрев прямо в глаза. — Пожалуйста, — на выдохе ответил Антал. Элейн медленно расстегнула его ремень. Звякнула пряжка. Затем ловко вытащила пуговицу из петельки, а потом и неторопливо потянула за ширинку. Она спустила Анталу брюки и бельё, увидев, как сильно тот возбуждён. Сама принцесса была мокрой и горячей. Сдвинув трусики в сторону, Элейн вновь принялась елозить по члену Антала. Но прескверный терпел это издевательство недолго. Взяв в руку член, он произнёс строго: — Садись. Она, не раздумывая и не затягивая больше, подчинилась. Чуть приподнялась, а потом села, ощутив Антала внутри себя. С губ сорвался стон, но не с её. Нет, то был Антал. Стиснув зубы, прескверный дрожал. Запрокинув голову, он смотрел на принцессу. Наблюдал за тем, как та, тоже откинувшись назад и опёршись руками на его колени, начала двигаться. Сначала медленно, но потом всё быстрее и быстрее. С каждым движением, с каждым прерывистым выдохом принцесса отдавала себя. Полностью, всю, без остатка. Антал это чувствовал. Она не сказала «я люблю тебя», но открылась иначе. Доверилась ему — прескверному. Захотела забыться этой ночью именно с ним. Элейн, казалось, теряла рассудок в собственной чувственности и не подозревала даже, что ею же сводила с ума и Антала. Одной рукой он сжал её пышное бедро. Второй — грудь. И принялся двигаться в такт, чуть приподнимая таз. Его тело напряглось, на животе отчётливо проступил рельеф. Со лба покатились капельки пота. В прикрытых глазах застыла страсть. Элейн застонала — непозволительно, бессовестно громко, вместе с ней и Антал — тихо, но едва сдерживаясь. Она подпрыгивала всё быстрее и всё настойчивее насаживалась. Прескверный мягко взял её за шею и в нетерпении притянул к себе, чтобы снова поцеловать. Элейн не останавливалась, как он и просил. Теперь она стонала ему в губы, выдыхала, обжигая. И если поначалу секс мог показаться просто сексом — как воплощённое в реальность страстное желание. То сейчас Антал нежно обнял принцессу, прижал к себе, наслаждаясь близостью любимой женщины. Элейн обвила его шею руками, зарылась пальцами в волосы и шепнула: — Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. — Все ночи, какие подарит нам судьба, Элейн, я посвящу лишь тебе одной. Я буду с тобой. Я хочу быть с тобой. Перед самым пиком принцесса привстала. Член выскользнул из неё, и Антал кончил, сильнее впившись пальцами в её бёдра. Элейн обессилила и расслабилась, опустив подбородок ему на плечо. Она прикрыла глаза, тяжело дыша и перебирая пальцами его волосы. Оба они молчали. В словах нужды не было. Лишь через пару минут Элейн подняла голову, уставившись на прескверного. Он любовался ею. Восхищался. Любил. — Когда ты так смотришь, у меня мурашки бегут по коже. Антал мягко улыбнулся, но взгляда не отвёл. Нет, теперь ему хотелось смотреть только на неё и не отрываться. Ни за что он не позволил бы себе отвернуться. Кончиками пальцев он провёл по щеке Элейн, коснулся губ, а потом ответил: — Невозможно смотреть на тебя иначе. — А что ты чувствуешь, когда я смотрю на тебя? Не раздумывая, он ответил: — Что ты не боишься. Что я не чудовище. И, знаешь, госпожа… твоим глазам я верю больше, чем своим, когда смотрюсь в зеркало. В твоих — отражаюсь иначе. Элейн улыбнулась: — Я так боялась, что ты этого не разглядишь. Они тихо разговаривали ещё какое-то время, всё больше раскрываясь друг другу. Не только, однако, через слова, но и через прикосновения и взгляды. А потом вдвоём прошли к кровати, которая теперь казалась слишком большой, и устало легли. Уснули быстро, надеясь, что утро так и не наступит.

***

Евадне Реверди вернулась домой почти под утро. Она, как могла, оттягивала этот момент. И даже после ухода господина Беланже, который позволил ей оставить робкий поцелуй на его щеке, аристократка осталась на балу. Она жила свою последнюю ночь. И смерть собиралась принять с достоинством, пусть и не без страха. На неё надвигался рассвет. Угрожающе, заставляя сердце биться чаще. Но Евадне всё равно ни о чём не жалела. Она не предала ни бога своего, ни себя. Ни господина Беланже, который был так мил и обходителен с ней. Он, кстати, всё-таки понадеялся на ещё одну встречу. Позвал на ужин, как и мечтала госпожа Реверди. Она не смогла отказать и проронила опрометчивое «да». Руки её тонкие дрожали. Пальцы похолодели. Ими она едва смогла подцепить застёжку серёжек, чтобы снять их. Потом стянула шикарное платье и переоделась в сорочку. Как будто собиралась ложиться спать. Распустила волосы, взглянула на себя в зеркало, присмотрелась очень внимательно и, что самое главное, не испытала отвращения. Нет, она не предатель! Не вероотступник! Она поступила плохо, — просто омерзительно! — когда обратилась к тому прескверному за помощью в убийстве мужа. Оно того определённо не стоило. Оно очернило, заляпало грязью её жалкую душу. Но теперь её убьют. За то, что не предала, не испугалась. И, возможно, это послужит искуплением. Может, тогда Пресвятой Сальваторе простит и позволит покоиться с миром. А, может, ему вообще нет до неё никакого дела. Ведь Евадне — простая аристократка, каких в Весперисе много. Но, возможно, лишь по ней одной Рамон Беланже будет скучать. Вспоминать иногда, думать об их танцах, о её улыбке и глазах. Хотя, быть может, и для него госпожа Евадне Реверди — очередная. С пустынной улицы послышались медленные шаги. Они оглушительным грохотом обрушились на Евадне. Сердце забилось чаще. В груди похолодело. В окно она выглянуть побоялась, однако самостоятельно спустилась со второго этажа, попав прямо в свою лавку. Тут, через большие окна, было хорошо видно улицу. Аристократка увидела — кто-то приближался. Но был это вовсе не тот человек, а другой. Совершенно незнакомый мужчина. Или же знакомый?.. Евадне так и стояла неподвижно, не совсем понимая, что происходит. Вдруг это может быть её спаситель? Вдруг этот незнакомец помешает прескверному реализовать задуманное? Но мужчина ускорился. Он пересёк улицу, завидев через окна Евадне, почти подбежал к двери и даже не попытался просто войти внутрь. Нет. Он снёс дверь с петель пинком. Аристократка закричала, закрываясь от незнакомца, и попыталась убежать. Но настиг он её быстро. Схватил грубо за волосы, швырнул на пол и произнёс: — Козлёнок у них. Я крайне разочарован, госпожа Реверди. Последнее, о чём Евадне подумала, был Рамон. Она обещала самой себе, что будет думать именно о нём. А потом незнакомец наклонился, обхватил её голову руками и одним ловким движением сломал шею. Аристократка не успела даже пикнуть. Хруст, боль — и всё! А незнакомец выпрямился, как ни в чём не бывало, и вышел из лавки госпожи Реверди, даже не обернувшись. На улицах по-прежнему было пустынно. Рассвет, будто боясь застать столь кошмарную сцену, всё ещё не наступил. И даже он не видел убийцу.

***

Проснулся Антал один. Спал почти до обеда, и Элейн, вероятно, встала раньше. Он прокручивал в голове прошедшую ночь, пока приводил себя в порядок и одевался. Хотел увидеть принцессу как можно скорее, прикоснуться, поцеловать… И вышел из своих покоев, направляясь прямиком в её. Элейн Антал застал в смятении. Она сидела на кровати побледневшая. Рамон стоял рядом, сложив руки на груди, и молчал. В его взгляде читалась тревога. — Что-то случилось? — осторожно спросил Антал, войдя. Рамон ответил: — Эней сегодня был во Дворце Дезрозье. Глаза Элейн наполнились слезами. У Антала всё сжалось внутри. Их общее настроение не предвещало ничего хорошего. Рамон продолжил тихо, будто боясь сказать это вслух: — Король убит. Элейн смотрела перед собой широко распахнутыми глазами и роняла слёзы. Её трясло. Казалось, принцесса ничего и никого не видела вокруг себя. Она вдруг резко погрузилась в удушающий омут отчаяния и горя. Прямо как с Бартоломью совсем недавно. И только скорбь начала отступать, испугавшись принятия, как настиг новый удар. Антал подбежал к принцессе и прижал к себе, не зная, какие слова подобрать. Та в свою очередь даже не ответила на объятия — настолько была охвачена оцепенением. Руки безвольно лежали на коленях, плечи осунулись. — И что же… что же теперь? — прошептал Антал, обратившись к Рамону. — Элейн необходимо прямо сейчас вернуться во дворец. Её будут готовить к коронации. И к похоронам. Не успел Антал ничего ответить, как Элейн проронила: — Папы… моего папы… нет? И никого больше… нет? Она осталась сиротой. Семья убита. И вместо скорби ей необходимо взять себя в руки, стиснуть зубы, проигнорировать сильнейшую боль, чтобы взвалить на себя огромную ответственность. Да, именно это Элейн и придётся сделать. В голове Антала вдруг возник голос Тенебрис: «Поздравляю! Да здравствует королева!» Она издевалась, смеялась. И Антал впервые в жизни ощутил, как сильно ему хочется вырвать ей язык. Пройдя через утрату однажды, богиня не научилась сопереживать. Она радовалась чужому горю, её питали боль и слёзы. А ещё она наверняка что-то знала. Не могла не знать, ведь короля совершенно точно убил не простой человек. И Анталу предстояло вытянуть эту правду из Тенебрис, чего бы это ни стоило. Всю правду, какую та отчаянно скрывала от него. В покоях появилась Надайн. С печалью во взгляде, но по обыкновению своему холодно она произнесла: — Элейн, пора. Элейн снова не отреагировала. И все вокруг посмотрели на неё с ужасом, боясь, как бы принцесса ни сошла с ума. А, быть может, она замолчала навсегда? Произнесёт ли ещё хоть слово? А Тенебрис всё хихикала: «Здравия новой королеве! И да благословит Пресвятой Сальваторе её несчастную душу!»