Неискушённый

Деревню обнесли стеной. Видимо, чтобы случайно проходящий благословлённый не решил вдруг подсмотреть, чем амисситы занимаются, и не скрывают ли очередного прескверного. Вряд ли, конечно, простая деревянная стена, пусть и высокая, сможет удержать вооружённых до зубов солдат, но видимо хоть какое-то чувство безопасности и отчуждённости это приносило. Попасть на их территорию теперь было сложнее. Огромные ворота кому попало не откроют. Но Антала жители деревни, конечно, пропустят без колебаний. На входе стояли привратники. Двое караульных, облачённых в примитивную броню и держащих в руках копья. К стене примыкали две надзорные башни. С них вели слежку лучники, готовые выпустить стрелы в незваных гостей. Тут и там горели факелы. Однако всё равно света не хватало. Огонь едва справлялся с царящей в воздухе скверной. Она нагоняла мрак. Она же отравляла дыхание. Рамон закашлялся на подходе к деревне. — Как будто дым стоит, как от страшного пожара! — прочищая горло, сказал он. Антала его состояние обеспокоило. Организм Рамона сейчас крайне уязвим, и лишний раз дышать скверной, пропитываться ею, благословлённому не стоило. Он предложил: — Может, подождёшь меня снаружи? Там, за стеной, тебе станет хуже. Рамон отмахнулся: — Да куда уж хуже? И вообще не жалей меня! Со мной всё в порядке. Уж как-нибудь с очередным приступом кашля справлюсь. К тому же, вокруг — сплошной тёмный лес. Хищники бродят или кто пострашнее. Не стыдно меня одного бросать здесь?! — Ладно, но держись рядом. Амисситы не очень-то жалуют чужаков, а уж телами благословлённых с удовольствием здешнюю землю удобрили бы. Рамона смущала забота, но противиться он не стал. Ничего не ответил и только согласно кивнул. А себе под нос пробубнил: — И как они сами тут могут жить? — Для них скверна — такой же дар, как для вас — благословение Сальваторе. Они живут тут поколениями и, поверь, не жалуются, — объяснил Антал. — Их вполне устраивает жить с затуманенным разумом. — И всё равно их веру мне не понять. Антал ответил серьёзно: — Я не осуждаю. Но дело в том, что вы и не пытались её понять. Рамон возмутился: — Они верят во зло! Какое тут ещё может быть понимание? — О, Рамон, ты ошибаешься. Амисситы вовсе не во зло верят, не мести и боли поклоняются. Тенебрис в их глазах не жестокое божество, жаждущее причинить страдания невинным людям. Для них она сама — страждущая мать, желающая вернуть своё дитя. А прескверные — её помощники. Проводники. Люди, с рождения одарённые долгом перед ней и Воганом. Каждый из амисситов мечтает о том, чтобы и их ребёнка Тенебрис избрала. Они трепетно относятся к рождению детей, для них бросить или покалечить собственное чадо -страшное преступление, за которое жестоко наказывают. Рамон внимательно слушал и молчал. О чём-то размышлял. А Антал продолжил: — Скверна была на этих землях задолго до того, как на них явился Сальваторе. Энергия её распространялась всюду, была неотъемлемой частью здешнего течения жизни. Первобытная, древняя и могущественная. И собралась она в фигуру женщины. В Тенебрис. Потому амисситы считают её истинным божеством, хозяйкой Эрхейса. К тому же, в руках её огромная власть. Это взывает к уважению. — Власть, используемая во вред, — заключил Рамон, нахмурившись. — В её оправдание скажу лишь то, что богиня и была рождена из страдания и боли. Из разложения она явилась и из пролитой крови Маеджи. И, наверное, из-за каких-то законов вселенной быть другой ей не дано. Вдвоём они подходили всё ближе к деревне. Рамон машинально положил руку на эфес меча. Антал это заметил. Почувствовал и нарастающее в нём волнение. — Прости, если лезу в душу… Но если ты не против пооткровенничать… Антал усмехнулся, уже догадываясь, о чём же так сильно хотел знать Рамон. И кивнул, давая согласие на этот разговор. Благословлённый спросил: — Ты её правда любил? То не было лишь уважение из страха? И слепое поклонение. Мне трудно осознать иное. Тенебрис ведь… такая… Она ведь и не человек вовсе! И взгляд у неё страшный. — Ну так ведь и я не совсем человек, Рамон. Ты не можешь в это поверить лишь потому, что не видел, каким я могу быть. И я этому рад! Прескверные устроены иначе. Внутри нас, в головах наших, происходят вещи куда страшнее взгляда богини. Поэтому да. Я любил её, не просто подчинялся. И страха перед Тенебрис не испытываю. Мы ведь с ней из схожего теста слеплены. Это для вас, благословлённых и простых людей, само существо наше выглядит противоестественно. Рамон кивнул: — Что ж, справедливо. Спасибо, что делишься. Мне жутко интересно знать о подобных особенностях. Видишь ли, не каждые тридцать лет удаётся вот так поболтать о всяком с прескверным. Антал посмеялся: — Рад угодить. Надеюсь, меня впишут в историю. Сообщи летописцам все подробности моей личной жизни, чтобы о ней узнали потомки. Рамон фыркнул: — Ну ещё чего! Подобная информация бесценна и эксклюзивна! Я буду хранить её до конца жизни. Ну, то есть недолго. — Дать бы тебе подзатыльник, господин Беланже, за подобные речи. — Давай, давай, попробуй! И о моё самомнение обожжёшься! Антал расхохотался и прекратил смеяться лишь когда они наконец подошли к воротам деревни Амисс. Чтобы не было лишних вопросов, он призвал дурман-дым, который всё ещё колебался и неприятно щекотал кожу изнутри. От обиды и злости, ведь не дали ему желанной крови. Дым являлся неопровержимым доказательством того, что войти внутрь Антал и его спутник имели право. И привратники, упав вдруг на колени, пропустили господ. Лучники сверху дали кому-то команду на проклятом языке. И ворота перед ними тут же открылись. Казалось, высокая стена не выпускала устоявшийся спертый воздух наружу. Но, стоило тяжёлым воротам распахнуться, как в лицо ударил навязчивый запах сырости и гнили. Так пахла скверна. Особенно, когда концентрация её достигала предела. Здесь было её абсолютное сосредоточение. Антал шёл вперёд и не спешил прятать дурман-дым. Жители деревни побросали свои дела, уставившись на него в изумлении. С благоговением. Кто-то молился, кто-то приветствовал поклоном. Казалось, никто не обратил внимание на Рамона. Их интересовал лишь прескверный, явившийся из ниоткуда. Рамон приблизился к Анталу, с опаской озираясь по сторонам, и спросил: — А про другого прескверного они могут тебе рассказать? Кем он является, где его найти? — Не расскажут, — ответил Антал с твёрдой уверенностью. — Это секрет. И даже мне знать его не положено. И под пытками не проговорятся. Так же, как и про меня никому никто не расскажет. — Ну пытать мы никого не собираемся. Но не спросить я не мог. Помолчав пару мгновений, Рамон поинтересовался: — Как ты себя чувствуешь? Должно быть, сила переполняет? Антал не стал кривить душой и ответил честно: — Чувствую себя превосходно. Как будто горы могу свернуть. Скверна питает, тянется ко мне. А ты как себя… Он повернулся и взглянул на Рамона, который был покрыт потом и дрожал. Губы его побелели, капилляры в глазах полопались. Предсказание Антала сбылось: благословлённому стало хуже, причём довольно быстро. И даже заговорённые перстни, которые благословлённый носил, не снимая, не спасали. Очевидно, по той причине, что здесь концентрация скверны зашкаливала. — Голова немного кружится. Дышать тут нечем! От того и разум, конечно, затуманен. Не стану врать, мне бы хотелось уйти отсюда как можно скорее. И не смей нотации читать! Я всё равно не остался бы снаружи. — Мы лишь зайдём в храм, там я поговорю со жрецами, и уйдём. Потерпи немного. Вдвоём они шли в центр деревни, минуя жилые дома и торговцев, коих было не так много, как на торговой площади в столице. Впереди виднелся сам храм и его ступени. Те самые, залитые кровью прескверных. — Только вот… — неловко промямлил Антал. — Что? Не пустят меня в храм? Оскверню святыню вашу своим присутствием? — огрызнулся Рамон. Прескверный, поджав губы, кивнул: — Мне-то плевать абсолютно. Но тебе самому совсем плохо сделается. — Ладно уж. Постою на пороге. И, к сожалению, скандалить не стану. Антал тронул его за плечо, а сам обернулся на жителей Амисс, что не сводили глаз с пришедших, и крикнул: — Этот господин неприкосновенен! Он пришёл со мной, как гость. Относитесь к нему с должным уважением и почтением. Узнаю, что кто-то пытался ему навредить, хребет напополам сломаю. И, оставив Рамона, быстро взбежал по ступеням, после чего исчез в храме. *** Хотелось бы Рамону стоять ровно, с гордо поднятой головой, но ноги совсем ослабли. Он, чуть пошатнувшись, устало опустился на самую первую ступеньку храма. Уселся поудобнее, опустил голову и прикрыл глаза, пытаясь привести в порядок спутанные мысли. Господин Беланже и не заметил сначала, как вокруг него собралась небольшая толпа. Конечно, амисситы испытали к нему интерес и решили подойти поближе, чтобы разглядеть. Говорили они меж собой на проклятом языке, перешёптывались, а кто-то даже хихикал. Со стороны слышались звуки работы: где-то били по металлу, кто-то рубил дрова. Где-то мычали коровы и блеяли овцы. Трещал огонь в многочисленных жаровнях. Но привлекло Рамона совершенно иное звучание. Он поднял голову и посмотрел в сторону, увидев невдалеке женщину, сидящую на маленьком крылечке своего дома. Она баюкала малыша, напевая старую песню. Голос её звучал мелодично, едва слышно, но господин Беланже смог разобрать каждое слово: — Деревья тихо нашептали, Что здесь, в земле, ребёнок спит. Они его всю ночь качали, И он не плакал. Он убит. Лежит он глубоко в трясине, Но смерти хладной вопреки Восстанет Воган, сын богини, Его ведь Вечным нарекли. И содрогнётся быт Эрхейса, Каждый узрит его приход. Дитя, утратившее детство, Повергнет в ужас весь народ! Богиня смехом разразится, Когда земля убийц падёт, Ведь месть тогда её свершится За боль дитя, что лишь растёт. Женщина покачивалась и легонько похлопывала ребёнка по спине. Она пела вовсе не колыбельную. Текст песни оказался страшным. Точно кошмарное пророчество. Но малыш на руках её пребывал в безмятежности. Он мирно спал, посапывая и ничего не боясь. С малых лет амисситам закладывали в головы эту реальность. Эту навязанную правду. Они не боялись ни прескверных, ни богини, ни её чудовищное дитя. Нет, они ждали его возвращения! Верили в него, надеялись. Но что будет, если воскреснет Воган? Хаос и запустение, не иначе. Но амисситы, вероятно, уверены, что их это никак не коснётся. А если и коснётся — на то воля Тенебрис? Их преданность вере похвальна. Однако она безвозвратно затуманила их умы. Настолько, что даже понятие о ценности собственной жизни они утратили. Это лишение воли. Как продиктовано, так жители деревни и живут — восхваляя жестокую богиню и её опасное дитя. Что ж, так Тенебрис действовала всегда. Она лишает воли и подчиняет. Не только прескверных, как выяснилось, но и простых людей. Сальваторе не был идеален, но он никогда не требовал абсолютного поклонения. Не требовал жертв. Он ценил жизнь, ведь сам её создал. Тогда как Тенебрис была рождена из смерти. И видела лишь смерть. Рамон самозабвенно размышлял над поступками богов, не обращая внимание на то, что толпа подошла совсем близко. Какой-то мужчина, едва не плюнув, произнёс на понятном Рамону языке: — Это наследник семьи Беланже. Видел я его раньше в столице. Да и как не знать лица наших прекрасных благословлённых господ? Ему ответил другой мужчина: — Зачем же наш господин его привёл? — Не твоего ума дело! Не нам ведать о планах господина. Если привёл, значит, так надо! — Не смейте говорить так, будто меня здесь нет! — рявкнул Рамон. Кто-то тронул его вдруг за локон волос: — А волосы какие! Сияют аж! Красивые, длинные и мягкие. Материал хороший. Я бы на таких проклятие сделала и продала за дорого! Купили бы, точно говорю! С руками бы оторвали! — Верно говоришь. Мало ли идиотов лысеющих, что молодиться желают? На парик бы такая копна хорошо подошла. Как раз рядом с головой носили бы. Проклятие сразу разума бы лишило. Рамон грубо отпихнул от себя женщину, бессовестно лапающую его волосы, а потом выругался: — Вы безумные или, быть может, умом не обременённые? Прямо при мне такие вещи обсуждаете! Проклятия противозаконны. Вам это хорошо известно. — А мы по вашим законам и не жили никогда, господин Беланже, — ответил ему тот, первый мужчина. — И благословлённых уважать не обязаны. Но вас не тронем, не волнуйтесь. Наш господин не велел. А вот уже его слово — закон. Рамона сказанное вывело из себя. Неслыханная наглость! Они не боятся лишь потому, что видят: этот благословлённый ничего не сделает, ведь болен. И бог его ушёл, исчез куда-то, забрав с собой силы! Но Рамону никогда не требовалось демонстрировать силу, чтобы заставить себя уважать. Хотел он было что-то сказать, распираемый эмоциями, как вдруг сильно закашлялся. На сей раз приступ оказался настолько неожиданным и беспощадным, что платок оказался бесполезен — кровь неудержимо полилась изо рта ручьём. В этот момент амисситы расступились, встревожившись. Рамон, сплюнув ком вкуса железа, закричал им: — Заразный я! Пошли прочь! Отойдите, пока недуг вам не передал! Мне терять нечего! Со дня на день сгинуть могу! Не побоюсь грех на душу брать. Каждого из вас, дикарей, заплюю. И они не решились спорить. Поверили, видимо. Не догадались, что дело в проклятии. А, может, попросту не были в этом уверены. Так или иначе, манёвр сработал. Уважать, конечно, больше не стали. Зато испугались! И Рамон, утерев рот платком, довольно ухмыльнулся, зная, что больше к нему не подойдут. *** Когда Антал вошёл в храм, он ощутил до боли знакомый аромат тающего воска проклятых свечей. Тех самых, что в последний раз видел в Большом театре. Здесь они горели на каждом шагу. Дым стоял в воздухе. По каменным коридорам, минуя высокие арки, бродил, точно призрак, сквозняк. Храм Амисс был жутким местом, отторгающим. В стенах его не обретёшь покой и утешение. И этому своему пугающему постоянству проклятая святыня не изменяла. Храм не менялся веками, не стал светлее и теплее. А многие служители даже рассказывали, будто ночами тревожными видели в коридорах навсегда неупокоенных прескверных, что приняли тут смерть от меча благословлённых. Уверяли они, будто самым страшным у этих прескверных были глаза. Мол, в ночи горят яростью и безумием. Смотрят кровожадно, пронзительно. Точно саму душу разглядеть пытаются. Антал никогда ничего подобного здесь не видел. И не особо верил россказням одурманенных дымом и скверной служителей. Хотя даже жрецы — мудрейшие из местных жителей — уверяли в том, что это правда. Ведь нет злее в Эрхейсе души, чем душа неупокоенного прескверного. Ну, разве что только у самого Вогана. Навстречу вышла девушка. Совсем ещё юная. На службу заступила, видимо, недавно. Робко смотрела она на Антала, боялась задерживать на нём взгляд. Шагала тихо, быстро перебирая босыми ногами. — Мой господин, — она поклонилась. — Господин Бонхомме. Вы живы! Конечно, она знала имя и фамилию. Служители храма тоже с начала времён вели летописи о каждом прескверном, которого избирала Тенебрис. Они хранили и их портреты, чтобы не забыть. Чтобы молиться за них. Антал помнил, как много раз приходил в реликварий храма и рассматривал лица своих предшественников. Особенно часто взгляд его цеплялся за портрет первородной — за лик Джокесты Сигаль. С ней он по каким-то неведомым причинам находил сходства. То ли взгляд был таким же, то ли губы… Вот и его амисситы хорошо помнили и знали. Помнили, как пять лет назад под конвоем из деревни вывели и на смерть отправили. — Каждый ждал возвращения вашего, мой господин, — лепетала девушка почти шёпотом и всё ещё боялась поднять глаза. — Слухи гуляли о том, что вы выжили, что не смогли вас убить, но мы боялись им верить и надеяться! Вы не приходили сюда долго. И наконец явились сегодня. Скажите, мой господин, чем услужить вам могу? Или, быть может, желаете со старшими жрецами поговорить? Я всего лишь послушница. Я, несомненно, недостойна с вами беседы вести… Антал ответил мягко и так же тихо: — Значения не имеет, с кем буду говорить. Мне нужно узнать нечто важное. Ты обладаешь достаточными знаниями о истории нашего происхождения и происхождения божественного дитя? Девушка смутилась, но вдруг быстро закивала: — Да! Конечно, мой господин! Я днями и ночами историю учила, летописи читала. Иначе не попала бы в храм наш на служение. — Тогда веди в реликварий. Мне нужно взглянуть на некоторые записи. Послушница поклонилась снова и, развернувшись, повела Антала за собой. Вдвоём они поднялись на второй этаж, где столкнулись с другими случайными служителями. Те, лишь завидев прескверного, едва ни падали на колени и тут же пропускали. Они не задавали вопросов, только приветствовали с почтением. И бросали вслед юной послушнице завистливые взгляды, ведь ей выпала честь с самим Анталом Бонхомме дела вести какие-то. С тем самым, которого даже благословлённые победить не смогли. Наконец они оказались в реликварии — небольшой комнате, освещённой лишь свечами. Не было здесь ни пылинки, за чистотой конкретно этого помещения тщательно следили. Со стен привычно смотрели несколько пар глаз — те самые портреты убитых давно прескверных. И вновь Антал бросил взгляд на Джокесту. Та не изменилась, конечно. Лишь краски поблекли. А взгляд как будто сделался ещё свирепее, ещё опаснее. Послушница дрожащими от волнения руками выудила всевозможные записи из шкафов и разложила стопками на столе. Касалась их аккуратно. Боялась повредить древние пергаменты. — Прошу, мой господин. Антал сел на стул и принялся их листать. Пробегался по строкам глазами и быстро откладывал в сторону, ведь по большей части историю и без того знал наизусть. Кроме некоторых моментов, не так часто встречающихся в летописях. Послушница отошла к двери и смолкла, боясь помешать. Антал искал кое-что конкретное. Это касалось Вогана. Тенебрис о нём рассказывала мало. Любые воспоминания об убитом сыне причиняли ей боль и вызывали ярость. Потому не много Антал мог о нём знать со слов богини. Он листал и листал, пропускал описание исторических событий, упоминающих предыдущих прескверных. В общих чертах они были ему известны. Вот целая кипа, повествующая о прескверном по имени Корвин Боско. Он был сыном сапожника и больше всего на свете любил отрывать ноги своим жертвам. Убит благословлёнными при нападении на храм. Много храмов сжёг, многих священников погубил. А в этих рукописях говорится о Закаи Грондене. Этот убивал преимущественно детей. Пойман при нападении на дом милосердия. Указано, что застали его как раз с детской головой в руках. Убит в тюрьме, не прошёл испытание болью. А вот записи о Джокесте Сигаль. Антал хотел было их отложить, но что-то остановило его. Он снова взглянул на её портрет и захотел вдруг освежить в памяти знания о первородной. О той, которая придумала и сотворила «посмертное проклятие». Прародительница. Здесь было сказано о том, что родилась Джокеста в зажиточной семье. Родители были крупными землевладельцами. Мать в родах умерла. И Джокесту воспитывал отец. Ещё в малом возрасте прошептала она своё первое проклятие, убив отца. Тогда же и ушла в Амисс, где о ней заботились и растили. Джокеста даже родила ребёнка. Ребёнка? Антал удивился, ведь не помнил такого. Потому продолжил читать дальше. Славилась Джокеста крайней жестокостью. Она убивала как старых, так и совсем ещё малых. Она проносилась по городам и деревням безудержным вихрем, пока однажды её не выследили наконец. Войско солдат. То самое, которое она разгромила в пух и прах. Тогда же в бою пал и командующий им благословлённый. Да только вот не остановилась на этом Джокеста. Подняла павших проклятием, дала крови своей им испить, чтобы преданно служили лишь ей одной. А когда всё-таки настигли её у подножия храма Амисс, в предсмертной агонии отдала приказ: «земли Эрхейса разорять и подчиняться лишь крови её, никому больше. Она провозгласила о том, что будет в роду её прескверный, ведь оставила она потомство. Что родится однажды чудовище, которого Павшее Войско слушаться будет. И поможет оно Вечного Вогана из могилы поднять, защитит владыку своего.» Антал лишился дара речи. Волосы на голове зашевелились. Он вчитался в текст ещё раз, внимательнее и медленнее. А потом спросил у послушницы неуверенно: — Рукописи о Джокесте Сигаль подлинные? Не переписывали их? — Конечно, мой господин! Как можно переписывать? Мы храним записи в первозданном виде. У Антала задрожали руки. Но он продолжил читать. И было сказано там, что дитя Джокесты — сын — в последствии деревню покинул. Вероотступником стал. Был мал совсем, когда на глазах его мать убили. Обезглавили. И не решился он по пути этому идти. Дальнейшая судьба его неизвестна. Анталу поплохело. Ведь никакой ошибкой это быть не могло. Как-то так странно совпало, что Павшее Войско ему подчинилось тогда, в Домне. — Не может быть… — проговорил он одними только губами. Неужели это правда? Антал Бонхомме — потомок знаменитой Джокесты Сигаль?! — Вы бледны, господин, — тихо заметила послушница. — Вам нездоровится? Антал её будто и не слышал. Лишь размышлял над тем, почему Тенебрис не рассказала ему. Почему он узнал об этом сейчас, совершенно случайно? Когда решил прочитать то, что не собирался! И зачем богине требовалось эту правду скрывать? А, быть может, вовсе она ничего и не скрывала, и Антал попросту забыл об этом. Как и о многом другом. К подобного рода информации прескверный не знал, как относиться. Никак не мог переварить эту мысль. Она напугала его, застала врасплох. А вдруг это всё-таки ошибка? Вдруг Войско тогда ушло по каким-то своим причинам? Или же… нет? Это ничего не меняло. Антал оставался собой и собирался остаться собой до скончания времён. Однако многое теперь казалось ему подозрительным. Например, слова Тенебрис о том, что именно в его руках есть безграничная власть, которой он не пользуется. О том, что Антал мог многого достигнуть, если бы не сворачивал с уготованного ему пути. Именно родство с Джокестой Сигаль она и имела ввиду? Её проклятие, её последние слова, служащие пророчеством? Возможно. Необходимо было как-то взять себя в руки и продолжать поиски нужной информации. Антал, прочистив пересохшее горло, отложил рукописи о Джокесте и взялся за другие. Как вдруг понял, что послушница выложила перед ним абсолютно всё. В том числе записи о нём самом и, следовательно, о другом прескверном, который сейчас бродит где-то поблизости. Сделала ли это юная девушка по ошибке или по глупости, Антал понятия не имел. Опытные жрецы не допустили бы этого и знали, что Антал не посмел бы их за это ругать или наказывать. Они утаили бы записи, которые ему знать не положено. Антал собирался этим воспользоваться. Никак себя не выдавая, он принялся искать рукописи о том, кто родился незадолго до него. По крайней мере, в это же столетие. Отыскал сначала текст о себе. Указано было, что судьба его неизвестна. Но сегодня же, несомненно, текст дополнят. Опишут его приход. Уточнят, что жив, не убит. А вот и целая кипа листов о том, другом прескверном. Антал готовился узнать правду, выяснить наконец, кем являлся убийца принца и короля. Родился он, конечно же, за тридцать лет до появления Антала на свет. Следовательно, сейчас ему пятьдесят четыре. Имя: Беренгар Леандр. Родители являлись жителями Амисс, но были убиты при нападении солдат. Защищали сына, когда его хотели увести на суд. Сам Беренгар бежал, преследуемый солдатами. Скрывался в лесах. По официальной версии убит на тот момент главнокомандующим Ашеалом Болье и похоронен в безымянном могиле. На деле же Беренгар жив, смог спрятаться. Вместо него казнили другого человека. Антал не понимал, как такое возможно. Как могли казнить другого человека и поверить, что наказали истинного прескверного? Кем вообще он был? Имя совершенно незнакомое. Антал совсем запутался. Ничего не понимал. Да только вот спросить ни у кого не мог. Это сводило с ума. Хотелось взвыть в отчаянии. Но на это не было времени. Придётся как следует подумать над прочитанным позже, а сейчас — Воган. Прескверный нашёл-таки записи о нём. Отыскал глазами и нужную информацию. «Воган, дитя богини, Вечный проклятый и неупокоенный сын, спит сном пустым. Без сновидений. Ведь баюкают его летописцы-хранители, сами бодрствуют, усталости не знают. Однако раз в несколько столетий смыкают они пересохшие очи и в дрёму погружаются. Тогда сон Вечного дитя тревожным делается, беспокойным. И являются ему сны кошмарные. Порождает их разум мёртвый, да душа неупокоенная и искажённая. И сны эти, не имея ни оболочки телесной, ни иных кандалов, сквозь трясину могильную прорываются. По лесам бродят, крови требуют. Жаждут плоти вкусить человеческой или звериной. Воют они, песни напевают, зазывают к себе. И пропадает народ, уходят люди в леса, где навсегда и остаются потерянными. Пока Вогана вновь баюкать не начнут, пока спать дитя богини не уложится крепко. Сном пустым, без кошмаров.» Вот оно! Антал был уверен, что за пропажей людей стоит данное явление. Раньше, по всей видимости, происходило это очень редко. Ведь тогда Сальваторе был целостным, тогда благословлённые народ оберегали. Возможно, амулеты по лесам развешивали защитные, подобные тем, что солдаты на доспехах своих носят. А в это столетие ни Сальваторе, ни благословения его, ни амулетов нет. Настоящий кризис пришёл в королевство, иначе и не скажешь. Антал понятия не имел, как бороться с кошмарами Вогана. Вероятно, ни один прескверный этим и не занимался раньше. Станут ли они его слушаться? Можно ли их подавить? Неизвестно. Но что-то делать определённо нужно. И не затягивать. Скольких уже, интересно, успели сожрать? Но главное, думать о тех, скольких ещё можно спасти. Прескверный резко и решительно поднялся из-за стола. Послушница аж вздрогнула и обомлела, уставившись на него беспокойно. — Спасибо. Я узнал всё, что требовалось. — Желаете что-нибудь ещё? — Нет. Я ухожу. Он направился к дверям, ещё раз бросив взгляд на портрет Джокесты Сигаль. На сей раз нашёл в лице её ещё больше сходств с собственным лицом. Или ему лишь показалось? Так или иначе, Антал вышел из реликвария и стремительно направился к выходу из храма.